Битва за Рим Маккалоу Колин

Его привлекали военачальники и международные проходимцы, которых в изобилии отмечала римская история. Он служил в качестве контубернала при многих командующих и не снискал популярности у своих ровесников — таких, как Луций Цезарь, Секст Цезарь, его второсортный кузен Помпей Руф, Катон Лициниан, Луций Корнелий Цинна. Для них Страбон был лишь мишенью для насмешек — из-за его ужасно скошенных глаз, а также из-за того, что от рождения он был неуклюж и в нем полностью отсутствовал римский блеск. Первые дни Страбона в армии были несчастливыми, и его служба в качестве военного трибуна — вряд ли более удачной. Никто не любил Помпея Страбона!

Все это позже ему пришлось рассказать своему сыну, ярому стороннику своего отца. Этот сын (теперь ему было пятнадцать), а также дочь Помпея были плодами еще одного брака с Луцилиями. Следуя примеру отца, Помпей Страбон также женился на некрасивой Луцилии, но эта Луцилия была дочерью старшего брата знаменитого сатирика, Гая Луцилия Гирра. К счастью, кровь Помпеев оказалась способной пересилить луцилианскую невзрачность, поскольку ни сам Страбон, ни его сын невзрачными не были, если не считать косоглазия Страбона. Как и многие прежние представители рода Помпеев, они обладали приятной внешностью и хорошим цветом лица и волос, голубоглазые, с сильно вздернутым носом. В семейной ветви Руфа волосы преобладали рыжие; в ветви Страбона — золотистые.

Когда Страбон с четырьмя легионами выступил на юг через Пицен, он оставил своего сына в Риме с матерью, чтобы тот продолжил образование. Но сын Помпея также не был интеллектуалом и к тому же во многом сформировался под влиянием отца. Так что юный Помпей уложил свои вещи и отправился домой, в Северный Пицен, чтобы замешаться в среду центурионов, оставленных там для превращения Помпеевых клиентов в легионеров, и самому пройти суровую школу военной подготовки, прежде чем надеть мужскую тогу. В отличие от своего отца, Помпей-младший был всеми любим. Он называл себя просто Гней Помпей, без последнего имени — Страбон, потому что глаза у него вовсе не были косыми. Глаза у Помпея-младшего были большие, широко открытые, очень голубые, просто замечательные. Как говорила безумно любящая его мать, глаза поэта.

В то время как Помпей-младший удирал домой, Помпей Страбон продолжал двигаться на юг. Когда он переходил реку Тинна вблизи Фалерна, на него из засады напали шесть легионов пиценов под командованием Гая Видацилия, и ему пришлось обороняться на заболоченной местности, которая почти не давала возможности для маневра. Его положение осложнилось еще больше, когда подошел Тит Лафрений с двумя легионами вестинов, а Публий Веттий Скатон привел два легиона марсов! Каждый италик хотел принять хоть какое-то участие в первом сражении этой войны.

Битва не принесла победы ни одной из сторон. Столкнувшись с огромным численным превосходством противника, Помпей Страбон сумел выбраться из реки почти без потерь и загнал свою драгоценную армию в приморский город Фирм, где заперся и приготовился к длительной осаде. По всем правилам италики должны были уничтожить его, но пока они еще не усвоили одного важного обстоятельства: едва ли не самое непременное воинское качество римлян — быстрота. В данном случае Помпей Страбон оказался победителем, даже если сама битва и окончилась в пользу италиков.

Видацилий оставил Тита Лафрения под стенами Фирма, а сам отправился вместе со Скатоном сеять повсюду смуту, в то время как Помпей Страбон послал гонца к Целию в Италийскую Галлию с просьбой оказать помощь как можно быстрее. Его положение не было совсем уж отчаянным: он достиг моря и небольшого римского флота, который, забытый всеми, стоял тут. Фирм был латинской колонией и сохранял верность Риму.

* * *

Как только италики узнали, что Помпей Страбон выступил, их чувство справедливости было удовлетворено. Итак, Рим оказался агрессором. Мутил и Силон теперь получили в большом совете полную поддержку, на которую так рассчитывали. Пока Силон оставался в Италике, послав Видацилия, Лафрения и Скатона на север сражаться с Помпеем Страбоном, Гай Папий Мутил повел шесть легионов к Эзернии. Никакие римские поселения отныне не будут нарушать автономию Италии! Эзерния должна пасть.

Сущность двух младших легатов Луция Цезаря сразу же проявилась самым неловким образом: Сципион Азиаген и Луций Ацилий переоделись рабами и бежали из города еще до появления самнитов. Дезертирство младших легатов, от страха позабывших обо всем на свете, отнюдь не смутило защитников Эзернии. Прекрасно укрепленный и хорошо снабженный город закрыл ворота и вывел на стены пять когорт рекрутов. Мутил сразу же понял, что осада может затянуться. Поэтому он оставил под стенами Эзернии два своих легиона, а сам с двумя другими двинулся к реке Вольтурн, пересекающей Кампанию с востока на запад.

Когда новости о передвижении самнитов дошли до Луция Цезаря, он решил переместиться из Капуи в Нолу, где пять когорт Луция Постумия пытались подавить мятеж.

— Пока я не выясню, каковы планы Мутила, думаю, нужно стать гарнизоном в Ноле с нашими двумя легионами ветеранов, — сказал он Сулле, готовясь покинуть Капую. — Продолжай работу. У них огромный численный перевес. Сразу же, как только сможешь, пошли войска под командованием Марселла в Венафр.

— Это уже сделано, — лаконично ответил Сулла. И пояснил: — Кампания всегда была излюбленным местом поселения ветеранов после отставки. Они валят толпой, желая присоединиться к нам. Все, что им нужно, это шлем на голову, кольчуга — прикрыть тело, меч и щит — занять руки. Я экипирую их так быстро, как только могу. Наиболее опытных отбираю для службы в качестве центурионов. Я направляю их в те места, где требуются наши гарнизоны. Публий Красс и его двое старших сыновей выступили вчера в Луканию с легионом отставных ветеранов.

— Ты должен был сообщить об этом мне! — проговорил Луций Цезарь с некоторым раздражением.

— Нет, Луций Цезарь, не должен, — твердо ответил Сулла, не теряя спокойствия. — Я нахожусь здесь для реализации твоих планов. Ты говоришь мне, кто, куда и с чем должен идти, а моя задача состоит в наблюдении за тем, чтобы твои приказы были выполнены. Тебе незачем спрашивать, а мне тем более незачем докладывать.

— Тогда скажи, кого я послал в Беневент, — попросил Луций Цезарь, поняв, что его слабости начинают проявляться: задачи командования оказались для него чрезвычайно обширными.

Но они вовсе не были таковыми для Суллы, который, впрочем, ничем не выдал своего удовлетворения. Рано или поздно дела такого масштаба окажутся не под силу Луцию Цезарю — и тогда настанет черед Суллы. Он не стал мешать перемещению Луция Цезаря в Нолу. Сулла знал, что, когда придет весть об осаде Эзернии, Луций Цезарь вернется в Капую, сочтя правильным двинуться на выручку Эзернии. Однако центральные области Кампании вокруг Вольтурна были охвачены открытым восстанием. Легионы самнитов находились сразу повсюду, и, по слухам, сам Мутил двинулся в направлении Беневента.

Карта 7. Центральная Италия.

Северная Кампания все еще оставалась безопасной, она до сих пор сохраняла лояльность по отношению к Риму. Но Луций Цезарь повел два своих ветеранских легиона через города Теан Сидицин и Интерамну, намереваясь приблизиться к Эзернии по вражеским землям. Кто же мог знать, что марс Публий Веттий Скатон отделится от осаждающих Помпея Страбона в Фирме и двинется по западному берегу вокруг Фуцинского озера, также направляясь к Эзернии! Он спустился с водораздела реки Лирис, обошел Сору и встретил Луция Цезаря между Атиной и Казином.

Ни одна из сторон не ожидала этого. Они столкнулись в узком проходе. Завязался случайный бой, и Луций Цезарь потерпел поражение. Он отступил назад, к Теану Сидицину, потеряв убитыми две тысячи драгоценных солдат-ветеранов, а Скатон беспрепятственно прошел к Эзернии. На этот раз италики имели все основания объявить о крупной победе — и они не преминули сделать это.

Города Южной Кампании, которые никогда до конца не смирялись с римским правлением, один за другим присоединялись к Италии, в том числе Нола и Венафр. Марк Клавдий Марцелл выбрался со своими войсками из Венафра, не дожидаясь приближающейся самнитской армии. Но вместо того, чтобы отступить в безопасные римские земли, например в Капую, Марцелл и его люди решили двинуться к Эзернии. Они обнаружили, что она полностью окружена италиками: с одной стороны — марсами Скатона, а с другой — самнитами. Однако сторожевая служба у италиков была налажена слабо, и Марцелл сумел этим воспользоваться. Всем римлянам удалось ночью проникнуть в город. У Эзернии теперь имелись храбрый и способный комендант и десять когорт римских легионеров.

Подавленный, смятенный Луций Цезарь мрачно зализывал раны в Теане Сидицине, как старый пес, проигравший схватку. А тут на него одна за другой начали обрушиваться недобрые вести: Венафр пал, Эзерния в тяжелой осаде, в Ноле попали в плен две тысячи римских солдат вместе с претором Луцием Постумием, а Публий Красс и его сыновья загнаны в Грумент луканами, также примкнувшими к восстанию под весьма способным руководством Марка Лампония. В довершение всего лазутчики Суллы донесли, что апулийцы и венусины готовы провозгласить свое присоединение к Италии.

* * *

Но все это не шло ни в какое сравнение с положением Публия Рутилия Лупа восточнее Рима. Все началось в том, удлиненном феврале, когда Гай Перперна появился с одним легионом новобранцев вместо двух легионов ветеранов. После этого дела пошли все хуже и хуже. В то время как Марий и Цепион были погружены в работу по набору и обучению рекрутов, Луп занялся бумажной битвой с Сенатом в Риме. В его войсках и даже среди его легатов, как с бешенством писал Луп, отмечаются враждебные настроения — и что же Сенат намерен с этим делать? Как ему, Лупу, вести войну, если его собственные люди выходят из-под контроля? Хочет ли Рим, чтобы Альба Фуценция была защищена? А если хочет, то как он, Луп, сможет это сделать, не имея ни одного опытного легионера? И когда будут приняты меры к отзыву Помпея Страбона? И когда Сенат привлечет Помпея Страбона к суду за измену? Когда Сенат заберет у Помпея Страбона два легиона ветеранов? И когда, наконец, Сенат снимет с должности это невыносимое насекомое, Гая Мария?

Луп и Марий разбили лагерь на Валериевой дороге вне стен Карсиол. Город был надежно защищен благодаря Марию, который заставлял рекрутов непрерывно копать — для укрепления мускулов, как он объяснял с невинным видом, когда Луп возмущался тем, что солдаты все время копают землю вместо того, чтобы проходить муштру. Цепион расположился позади них, также на Валериевой дороге возле города Варий. В одном отношении Луп был прав, когда взывал к Сенату: никто не признавал ничью другую точку зрения. Цепион держался как можно дальше от Карсиол и своего командующего потому, что, по его собственным словам, не выносил атмосферу желчной язвительности, царившую в командном шатре. А Марий, которому в голову пришла здравая идея, что его командир смог бы выступить против марсов, как только насчитает достаточно солдат на параде, не ослаблял придирок ни на минуту. Войска неопытны, легионеры беспомощны, твердил он. Необходимы полные сто дней обучения для того, чтобы они могли выдержать битву. Большая часть их экипировки — ниже стандартного уровня требований. Лупу следовало бы угомониться и принять порядок вещей таким, каков он есть, а не пребывать в бесконечной претензии к Помпею Страбону по поводу украденных ветеранских легионов.

Однако если Луций Цезарь был нерешителен, то Луп — совершенно некомпетентен. Военным опытом он обладал минимальным и принадлежал к той школе кабинетных военачальников, которые считают, что в тот момент, когда противник увидит римский легион, битву сразу можно считать оконченной — в пользу римлян. Кроме того, он презирал италиков, считая их всех без исключения сельскими простолюдинами. Марий же упрямо держался своего мнения: солдат не следует пускать в бой, пока они не будут обучены по-настоящему. Когда Луп отдал прямое приказание Марию выступить на Альбу Фуценцию, Марий наотрез отказался. То же самое сделали и младшие легаты.

Было выслано еще много-много писем в Рим, в которых Луп обвинял своих легатов в бунте — да, в бунте, а не просто в нарушении субординации. И за всем этим стоял, конечно, Марий, всегда тот же Гай Марий.

Вот поэтому Луп и не двинулся с места до конца мая. Тогда он созвал совет и велел Гаю Перперне взять капуанский легион рекрутов, в придачу к нему первый попавшийся легион — и наступать через западный проход вдоль Валериевой дороги вглубь земель марсов. Цель — Альба Фуценция, которой следует оказать помощь, если марсы подвергнут ее осаде, или дополнить гарнизон, чтобы успешно отразить возможный штурм. Марий снова возразил, но его протест не был принят. Как справедливо заметил Луп, рекруты уже прошли курс обучения. Перперна и его два легиона отправились в путь по Валериевой дороге.

Западный проход представлял собой скалистую теснину, расположенную на высоте четырех тысяч футов, и зимний снег там еще не полностью растаял. Солдаты роптали и жаловались на холод, поэтому Перперна не сумел выставить на высоких точках столько наблюдательных постов, сколько следовало, заботясь больше о том, чтобы все были довольны, чем о том, чтобы они остались в живых. Публий Презентей атаковал его колонну, как только она полностью втянулась в ущелье, бросив на римлян четыре легиона пелигнов, алчущих победы. И италики получили свою победу — полнейшую и сладчайшую. Четыре тысячи солдат Перперны полегли в ущелье, отдав свое оружие и доспехи Презентею. Кроме того, пелигны заполучили доспехи шести тысяч воинов, оставшихся в живых, потому что те сбросили их, чтобы быстрее бежать. Сам Перперна оказался среди самых быстрых бегунов.

В Карсиолах Луп лишил Перперну его должности и с позором отослал в Рим.

— Это была глупость, Луп, — сказал Марий, который давно оставил вежливую привычку именовать командующего Публием Рутилием: больно было называть этим милым сердцу именем того, кто его недостоин. — Ты не можешь обвинять во всем Перперну, он не профессионал. Вина в этом — твоя, и только твоя. Я говорил тебе: люди не готовы. И их должен был повести человек, который понимает, как обращаться с неопытными солдатами, то есть я.

— Занимайся своими делами! — огрызнулся Луп. — И постарайся запомнить, что главное твое дело — говорить мне «да»!

— Я не стану говорить тебе «да», Луп, разве если только ты явишься передо мной с голой задницей, — сказал Марий. Его брови сошлись на переносице, отчего он выглядел особенно свирепо. — Ты полный идиот и ни на что не годен!

— Я отошлю тебя обратно в Рим! — заорал Луп.

— Ты не сможешь отослать и свою бабушку сделать десять шагов по дороге, — сказал Марий с презрением. — Четыре тысячи человек, которые за один день могли превратиться в хороших солдат, погибли, а в живых остались шесть тысяч голых беглецов, которых следовало бы выпороть! Не вини Гая Перперну, вини только самого себя! — Он потряс головой, хлопнув себя по дряблой левой щеке. — О, мне кажется, как будто я вернулся на двадцать лет назад! Ты делаешь то же самое, что и все прочие дураки-сенаторы, — губишь превосходных солдат!

Луп вытянулся во весь рост — не слишком впечатляюще.

— Я не только консул, я — главнокомандующий на этом театре военных действий! — произнес он надменно. — Ровно через восемь дней — сегодня, напоминаю тебе, июньские календы — ты и я, мы оба двинемся к Нерсам и приблизимся к землям марсов с севера. Мы пойдем двумя колоннами по два легиона в каждой. Между нашей позицией и Реатой имеются только два моста, и ни один из них не пропустит более восьми человек, идущих в ряд. Поэтому мы и будем двигаться двумя колоннами. В противном случае переход займет слишком много времени. Я воспользуюсь тем мостом, что ближе к Клитерну. Мы соединимся у реки Гимеллы за Нерсами и выйдем на Валериеву дорогу перед городом Антием. Ты понял меня, Марий?

— Я понял, — сказал Марий. — Это — глупость! Но я ее понял. А вот чего ты не понял, Луп, так это того, что к западу от марсийских земель могут быть италийские легионы.

— Никаких италийских легионов к западу от марсийских земель нет, — заявил Луп. — Пелигны, поймавшие в засаду Перперну, ушли обратно на восток.

Марий пожал плечами:

— Думай как хочешь. Но не говори, что я тебя не предупреждал.

Они выступили через восемь дней. Луп шел впереди со своими двумя легионами, Марий следовал за ним, пока не наступил момент разделения и Луп не свернул к мосту через быстрый ледяной Велин, вздувшийся от растаявших снегов. Когда колонна Лупа скрылась из виду, Марий повел свои войска в ближайший лес и приказал разбить там бездымный лагерь.

— Мы двинемся вдоль Велина к Реате, а за нею по ту сторону реки находятся превосходные высоты, — сказал он своему старшему легату, Авлу Плотию. — Если бы я был хитрым италиком и имел намерение побить римлян, я посадил бы на этот гребень своих самых зорких людей наблюдать за перемещением войск. Италики должны знать, что Луп сидит в Карсиолах уже несколько месяцев. Так почему бы им не ждать его наступления и не наблюдать за ним? Они сорвали его первую попытку. Теперь они ждут следующей, попомни мои слова! Поэтому мы останемся в этом прекрасном густом лесу до темноты, а ночью пойдем так быстро, как только сможем, и будем идти до рассвета, после чего спрячемся в другом густом лесу. Я не собираюсь выставляться напоказ, пока они не переберутся по мосту на ту сторону.

Плотий, конечно, был еще довольно молод, но уже успел принять участие в кампании против кимбров в Италийской Галлии. В качестве младшего трибуна он был прикомандирован к Катулу Цезарю, но, как и все, хорошо знал, кому принадлежит главная заслуга в той победе. И, слушая Мария, молодой офицер был чрезвычайно счастлив: ему выпала удача, и он оказался в колонне Мария, а не Лупа. Покидая Карсиолы, он в шутку выразил сочувствие своему коллеге, легату Лупа, Марку Валерию Мессале, который тоже хотел бы идти с Марием.

На двенадцатый день июня Гай Марий наконец добрался до своего моста, проделав мучительно долгий путь по бездорожью. Ночи стояли безлунные. В здешних диких лесах имелись извилистые тропки, но Марий предпочитал не идти по ним. Он тщательно выверял свои места расположения, каждый раз убеждаясь, что никто не наблюдает за ним с высот на противоположной стороне, — и в результате обошел италиков.

Два его легиона были бодры и готовы выполнить все, что потребует от них Марий. Эти солдаты были такими же людьми, как и те, что пошли с Перперной, ворча на холод и чувствуя себя несчастными; они были из тех же городов и из тех же местностей. Но солдаты Мария ощущали уверенность, готовность ко всему, включая битву. Переправляясь через маленький мост, они в точности выполняли все приказы своих командиров. «Это потому, — думал Авл Плотий, — что они — солдаты Гая Мария, даже если это означает неизбежность превратиться в Мариевых мулов». «Мулы»! Как всегда, Марий шел без обоза, и люди тащили всю поклажу на себе; Луп же, напротив, настоял на транспорте для груза.

Плотий прошелся вдоль реки к югу от моста, чтобы найти точку, с которой он мог бы полюбоваться на этих прекрасных людей, под чьими шагами дрожали и звенели бревна моста. Река поднялась и шумела. Плотий подобрался к небольшому мыску и благодаря этому заметил небольшой заливчик, заполненный какими-то предметами, — их загнало туда быстрым течением. Сначала Плотий глядел на эти предметы рассеянно, не понимая, что это такое. А затем он ощутил ужас, и этот ужас начал расти. Тела солдат — вот что это было такое! Две или три дюжины трупов! И, судя по перьям на их шлемах, римляне!

Легат сразу же побежал к Марию, которому достаточно было одного взгляда, чтобы понять все.

— Луп! — бросил он безжалостно. — Его вынудили принять бой на той стороне реки. Пойди сюда, помоги мне.

Плотий спустился вниз к берегу вслед за Марием и помог ему вытащить одно из тел. Марий перевернул труп и посмотрел в белое, как мел, искаженное ужасом лицо.

— Это произошло вчера, — молвил он, опустив тело. — Мне следовало бы сделать остановку и прибрать этих бедных ребят, но на это нет времени, Авл Плотий. Собери трупы на той стороне по пути следования войск. Когда закончишь, я обращусь к легионерам с речью. Думаю, италики не знают, что мы здесь. Поэтому у нас есть шанс молниеносно с ними расправиться.

* * *

Публий Веттий Скатон во главе двух легионов марсов покинул окрестности Эзернии месяц назад. Он пошел к Альбе Фуценции, рассчитывая застать там Квинта Поппедия Силона, осаждающего этот город, хорошо укрепленный и полный решимости выдержать осаду. Сам же Силон решил держаться в пределах марсийских территорий. Разведка давно уже сообщила ему, что римляне собирают и обучают войска в Карсиолах и Варий.

— Пойди и посмотри, — велел он Скатону.

Встретившись с Презентеем и его пелигнами возле Антия, он получил полную информацию о разгроме Перперны. Презентей как раз возвращался назад, на восток, чтобы передать свою добычу на нужды экипировки и снабжения новобранцев. Скатон же направился на запад и сделал в точности то, что, по предположению Мария, и должен был сделать хитрый италик: посадил зорких людей на вершине гребня на восточном берегу Велина. В то время как он разбил свой лагерь на полпути между мостами на восточном берегу и уже подумывал перебраться поближе к Карсиолам, прибежал вестник и сообщил, что римляне продвигаются южнее обоих мостов.

С нескрываемым удовольствием наблюдал Скатон, как Луп переправлял своих солдат с одного берега реки на другой, делая при этом все возможные ошибки. Прежде чем легионеры приблизились к мосту, консул позволил им нарушить строй. Римские солдаты оставались беспорядочной толпой и после того, как перешли на другую сторону. Всю свою энергию Луп направил на обоз; полководец стоял на мосту в одной тунике, когда Скатон со своими марсами напал на его армию. Восемь тысяч римских легионеров погибли в этом бою, включая самого Публия Рутилия Лупа и его легата Марка Валерия Мессалу. Примерно двум тысячам удалось бежать в Карсиолы. Они сбросили с моста обозные телеги, запряженные быками, скинули кольчуги, избавились от шлемов и мечей. Это случилось на одиннадцатый день июня.

Битва — если можно подобное назвать битвой — произошла под вечер. Скатон решил остаться на месте вместо того, чтобы отправить своих людей на ночь в лагерь. На рассвете следующего дня им предстояло собрать оружие, сжечь трупы, перевезти брошенные телеги и повозки на восточный берег. В римском обозе наверняка имелись пшеница и другие съестные припасы. Кроме того, на тех же телегах можно было увезти захваченные доспехи и оружие. Замечательная добыча! Побить римлян, думал Скатон, оказалось так же легко, как справиться с ребенком. Они даже не знали, как защитить себя, находясь на вражеской территории! Очень странно. Как же эти римляне сумели завоевать полмира, а остальную его часть держать в постоянном смятении?

Он был близок к раскрытию этой тайны, потому что Марий уже подошел вплотную и Скатон со своими людьми в свою очередь подвергся атаке.

Марий сначала овладел марсийским лагерем, совершенно пустынным. Он забрал все, что там было: вещи, продовольствие, деньги — причем в больших количествах. Но действовал Гай Марий отнюдь не беспорядочно. Большинство своих нестроевиков он оставил позади, чтобы они собрали и рассортировали добычу, а сам поспешил вперед со своими легионами. Около полудня Марий достиг места вчерашней битвы и увидел, что марсийские войска собираются обдирать доспехи с трупов.

— О, прекрасно! — прорычал он Авлу Плотию. — Мои люди получат боевое крещение наилучшим способом — разгромив врага! Это придаст им уверенности во всех ситуациях. Да они уже ветераны, хотя сами еще этого не знают!

Это воистину был разгром. Скатон бежал в холмы, оставив убитыми две тысячи марсов — почти всех, кто у него были. «Но честь победы, — мрачно думал Марий, — все-таки осталась за италиками. Если считать по количеству убитых, они, несомненно, обошли нас. Все эти месяцы набора и подготовки пошли насмарку. Восемь тысяч хороших людей погибли потому, что их вел дурак».

Они отыскали тела Лупа и Мессалы возле моста.

— Мне жаль Марка Валерия. Я надеялся, что он выберется живым, — сказал Марий Плотию. — Но я до глубины души рад, что Фортуна наконец отвернулась от Лупа! Если бы он остался в живых, наши потери впоследствии были бы еще больше.

На это нечего было ответить, и Плотий промолчал.

Марий отослал тела консула и его легата в Рим под охраной своего личного конного эскадрона, доставившего также письмо с объяснениями. Настало время, думал Марий не без раздражения, чтобы Рим как следует испугался. В противном случае никто из живущих там не поверит, что в Италии действительно идет война. Никто не поверит, что италики — на самом деле грозный противник.

Принцепс Сената Скавр прислал два ответа: один — от имени Сената, а другой — от своего собственного:

Я искренне сожалею о том, что ты пишешь в официальном донесении, Гай Марий. Случившееся — не моих рук дело, уверяю тебя. Вся неприятность в том, что я совсем не располагаю запасом энергии, необходимым для того, чтобы изменить устоявшееся мнение трехсот человек. Более двадцати лет назад, во время войны с Югуртой, я сделал это — но минувшие с тех пор двадцать лет заставляют с собой считаться. И кроме того, в те дни в Сенате не было трех сотен человек, самое большее — сотня. Все сенаторы моложе тридцати пяти лет несут какую-либо военную службу, а вместе с ними — и несколько стариков, включая человека по имени Гай Марий.

Когда посланная тобой маленькая похоронная процессия появилась в Риме, поднялся переполох. Весь город высыпал навстречу, плача и вырывая у себя волосы. Неожиданно война стала реальностью. Никто больше не мог уже считать ее частным делом. Моральный дух упал — сразу же, с молниеносной быстротой. Пока тело консула не очутилось на Форуме, думаю, все и каждый в Риме — включая сенаторов и всадников! — считали марсийскую войну синекурой. Но вот здесь лежит Луп — мертвый! Убитый италиком на поле боя всего лишь в немногих милях от самого Рима! Ужасен был тот момент, когда мы выбежали из Гостилиевой курии и стояли, глядя на Лупа и Мессалу, — ты ведь приказал эскорту раскрыть их тела еще до того, как они достигнут Форума? Держу пари, это было твое распоряжение!

Во всяком случае, все в Риме впали в траур, повсюду темные, мрачные одежды. Все мужчины, оставшиеся в Сенате, носят сагум вместо тоги и всадническую узкую полоску на тунике вместо широкой сенаторской. Курульные магистраты сняли знаки своей должности. Они даже сидят на простых деревянных скамьях в курии и в своих трибуналах. При виде богатых одежд и украшений сразу начинаются намеки на закон о роскоши. От полной беззаботности Рим метнулся в противоположную крайность. Куда бы я ни пошел, везде громко выясняют, действительно ли мы стоим на пороге поражения.

Как ты увидишь, официальный ответ касается двух отдельных вопросов. О первом решении я лично сожалею, но меня задушили криком во имя крайней необходимости для нации. А именно: в будущем все и всяческие жертвы войны от последнего рядового до командующего будут погребаться по возможности с соблюдением обряда на поле боя. Ни один из них не должен быть возвращен в Рим из опасения, что это может дурно повлиять на моральный дух. Ерунда, ерунда, ерунда! Но они захотели, чтобы было так.

Второе, дело гораздо хуже, Гай Марий. Зная тебя, я хотел бы, чтобы ты прочел мое приватное послание раньше, чем официальный текст. Лучше уж я расскажу тебе без лишнего шума, что палата отказалась передать тебе верховное командование. Они не смогли полностью обойти тебя вниманием — им не хватило бы на это храбрости. Вместо этого передали командование совместно тебе и Цепиону. Более ослиного, идиотского, более бесполезного решения они не могли бы принять. Даже назначить Цепиона твоим начальником — и то было бы остроумнее. Но, полагаю, ты будешь управляться с ним в своем неповторимом стиле.

О, как я был зол! Но беда в том, что оставшиеся в палате в большинстве своем не более чем куски высохшего помета, прилипшие к овечьему заду. Вся хорошая чистая шерсть — на поле боя. Да, есть еще такие, как я. Здесь нас — малая горстка в сравнении с количеством дерьма. В данный момент я чувствую себя почти ненужным. Филипп баллотируется на мое место. Можешь такое вообразить? Было достаточно скверно иметь с ним дело как с консулом в те ужасные дни, которые привели к убийству Марка Ливия, но теперь он стал еще хуже. И всадники в комиции кормятся из сальных рук! Я писал Луцию Юлию, чтобы он вернулся в Рим и принял должность консула-суффекта, заменив Лупа, но он ответил, что слишком занят, чтобы покинуть Кампанию хотя бы на один день, а нам пожелал разобраться на месте без него. Я делаю все, что могу, но, говорю тебе. Гай Марий, я становлюсь слишком старым.

Разумеется, Цепион станет нетерпим, когда услышит эти новости. Я попытаюсь распорядиться курьерами так, чтобы ты узнал обо всем раньше его. Даю тебе время решить, как обойтись с ним, когда он распустит перед тобой свой павлиний хвост. Могу только дать тебе один совет: поступи с ним в своей манере.

Но в конце концов Фортуна распорядилась сама — изящно, окончательно и иронично. Цепион принял свою часть объединенного командования с большим удовлетворением. Он разбил возле Варии рейдовый легион марсов, пока Марий разделывался со Скатоном у реки Велин. Сравнивая свой огромный успех со скромной победой Мария, Цепион сообщил Сенату, что одержал первую победу в этой войне, поскольку это случилось на десятый день июня, тогда как битва Мария произошла двумя днями позже. И в промежутке между этими двумя успехами имело место ужасное поражение, в котором Цепион обвинял скорее Мария, нежели Лупа. К его огорчению, Марий, казалось, вовсе не был озабочен выяснением, кому принадлежит главная заслуга и чего добивался Цепион в Варии.

Когда Цепион велел Гаю Марию вернуться в Карсиолы, тот попросту проигнорировал приказ. Вместо этого Марий занял лагерь Скатона на берегу Велина, основательно укрепил его и разместил там все свои войска, обучая и переучивая их. Время шло. Цепион раздражался все больше, не имея возможности вторгнуться в земли марсов.

Кроме полученных в наследство от Лупа примерно пяти когорт уцелевших солдат у Мария были еще две трети от тех шести тысяч, что бежали после разгрома Презентея; теперь всех их надо было заново экипировать. В итоге это давало Марию три легиона, укомплектованных с превышением численности. Но перед тем, как сдвинуться хотя бы на дюйм, они должны были быть полностью готовы — и так готовы, чтобы удовлетворять лично Гая Мария, а не какого-нибудь кретина, который не может разобраться, где у него авангард, а где фланги.

У Цепиона имелось полтора легиона, причем половину войск он перераспределил, чтобы создать два недоукомплектованных легиона. Поэтому Цепион не был достаточно уверен в себе, чтобы двигаться с места. И именно поэтому, когда Марий муштровал своих людей в нескольких милях к северо-востоку, Цепион сидел в Варии и бесился. Как ранее у Лупа, большую часть времени у него занимало писание писем с жалобами в Сенат, где Скавр и великий понтифик Агенобарб, а также Квинт Муций Сцевола и несколько других крепких людей выдерживали осаду Луция Марция Филиппа, отбивая его атаки каждый раз, когда он предлагал лишить Гая Мария командования.

Примерно в середине квинктилия к Цепиону явился посетитель. Это был не кто иной, как Квинт Поппедий Силон, марс. Силон появился в лагере Цепиона с двумя испуганными рабами, одним тяжело нагруженным ослом и двумя детьми — по-видимому, близнецами. Вызванный из шатра Цепион вышел на форум своего лагеря, где Силон в полном вооружении стоял впереди своей маленькой свиты. Дети, которых держала на руках рабыня, были завернуты в пурпурные одеяла с золотой вышивкой.

При виде Цепиона Силон просиял:

— Квинт Сервилий, как я рад тебя видеть! — произнес он, подходя и протягивая ему руку.

Сознавая, что находится в центре всеобщего внимания, Цепион с надменным видом остановился и руки не подал.

— Чего тебе надо? — осведомился он презрительно.

Силон опустил руку, стараясь, чтобы этот жест выглядел независимо и в нем не чувствовалось бы приниженности.

— Я ищу защиты и убежища в Риме, — проговорил он. — Ради памяти Марка Ливия Друза я предпочел бы сдаться тебе, а не Гаю Марию.

Слегка смягчившись и втайне сгорая от любопытства, Цепион заколебался.

— Но почему ты нуждаешься в покровительстве Рима? — спросил он, переводя взгляд с Силона на завернутых в пурпур детей, с мужчины-раба на тяжко нагруженного осла.

— Как тебе известно, Квинт Сервилий, марсы передали Риму официальное объявление войны, — начал Силон. — Но тебе неизвестно, что именно благодаря марсам италики откладывали свое наступление в течение такого долгого срока после объявления войны. На совещаниях в Корфинии — теперь этот город называется Италика — я постоянно просил об отсрочке и втайне надеялся, что удары так и не будут нанесены, потому что считаю эту войну бессмысленной, ужасной, опустошительной. Италия не может победить Рим! Некоторые члены совета стали обвинять меня в проримских симпатиях — я отверг эти обвинения. Тогда Публий Веттий Скатон — мой собственный претор! — прибыл в Корфиний после своей битвы с консулом Лупом и последующего столкновения с Гаем Марием. В результате Скатон обвинил меня в сговоре с Гаем Марием, и все поверили ему. Неожиданно я оказался в изоляции. Меня не убили в Корфинии только благодаря численности суда — это были все пятьсот членов италийского совета. Пока они совещались, я покинул город и поспешил к себе в Маррувий. Я добрался туда раньше преследователей — погоню возглавил не кто иной, как Скатон. Я понял, что среди марсов не смогу больше быть в безопасности. Поэтому я забрал моих сыновей-близнецов и решил бежать в Рим и просить там убежища.

— Почему ты думаешь, что мы захотим защитить тебя? — поинтересовался Цепион, раздувая ноздри. Что за странный запах! — Ты же ничего не сделал для Рима.

— О, я кое-что сделал, Квинт Сервилий! — сказал Силон, указывая на осла. — Я украл содержимое марсийской сокровищницы и хотел бы передать его Риму. Здесь, на этом осле, — лишь небольшая его часть. Очень небольшая часть! В нескольких милях отсюда, хорошо спрятанные в укромной долине, находятся еще тридцать ослов, все нагруженные золотом.

Золото! Вот что унюхал Цепион — золото! Все утверждают, будто золото ничем не пахнет, но Цепион-то знал куда лучше, пахнет оно или нет. Так же, как знал это его отец. Не было никого из Квинтов Сервилиев Цепионов, кто бы не мог учуять золото.

— Дай-ка я посмотрю, — проговорил Цепион, направляясь к ослу.

Корзины были хорошо укрыты покрывалом. Цепион сдернул его — золото было там! Пять грубых круглых слитков, разместившихся в каждой из корзин, засверкали на солнце. На каждом из слитков была выбита марсийская змея.

— Здесь около трех талантов, — сказал Силон, закрывая корзины и опасливо осматриваясь по сторонам, не видел ли кто. Завязывая ремни, которые удерживали покрывало, Силон молча взглянул на Цепиона своими удивительными желто-зелеными глазами, и ослепленному блеском Цепиону показалось, что в них мелькнули огоньки. — Этот осел — твой, — сказал Силон. — И возможно, еще двух или трех ты смог бы взять себе, если бы обеспечил мне свое личное покровительство наряду с покровительством Рима.

— Оно тебе гарантировано, — тотчас пообещал Цепион и улыбнулся алчной улыбкой. — Но я возьму пять ослов.

— Как пожелаешь, Квинт Сервилий. — Силон глубоко вздохнул. — О, как я устал! Я бежал целых три дня.

— Так отдохни, — посоветовал Цепион. — Завтра ты сможешь повести меня к той укромной долине. Я хочу увидеть все это золото!

— Было бы разумно взять с собой армию, — посоветовал Силон, когда они направились к шатру командующего, сопровождаемые женщиной с детьми. Хорошие это были дети, они не кричали и не плакали. — Теперь марсы знают, что я сделал. Трудно сказать, кого они послали в погоню. Думаю, они догадались, что я обратился за покровительством к Риму.

— Пусть себе гадают, — весело отозвался Цепион. — Мои два легиона управятся с марсами! — Он открыл полог шатра, пропуская своего просителя внутрь. — Ах, разумеется, я вынужден попросить тебя оставить твоих сыновей в лагере, когда мы отправимся в путь.

— Понимаю, — молвил Силон с достоинством.

— Они похожи на тебя, — заметил Цепион, когда рабыня положила младенцев на ложе, собираясь сменить им пеленки.

И они действительно были похожи: у обоих были змеиные глаза Силона. Цепион вздрогнул.

— Постой! — остановил он рабыню. — Здесь не место для грязных пеленок! Ты должна подождать, пока я размещу твоего хозяина, а потом займешься своими делами.

Так получилось, что на следующее утро, когда Цепион вывел два своих легиона из лагеря, рабыня Силона осталась вместе с царственными близнецами. Золото также осталось в лагере, снятое с осла и спрятанное в шатре Цепиона.

— Известно ли тебе, Квинт Сервилий, что Гай Марий в этот самый момент окружен десятью легионами пиценов, пелигнов и марруцинов? — спросил Силон.

— Нет. — Цепион, ехавший рядом с Силоном во главе своей армии, так и разинул рот. — Десять легионов? И он сможет победить?

— Гай Марий всегда побеждает, — вежливо ответил Силон.

Цепион только хмыкнул.

Они ехали, пока солнце не поднялось над головой. Цепион почти сразу же покинул Валериеву дорогу и направился в сторону Сублаквея вдоль реки Анио. Силон настоял, чтобы они держали шаг своих лошадей так, чтобы пехота могла поспевать за ними, хотя Цепион, стремясь поскорее увидеть остальное золото, негодовал на бесцельную трату времени.

— Все в безопасности и никуда не денется, — успокаивал его Силон. — Но я бы предпочел, чтобы твои войска были там с нами и не запыхались к тому моменту, когда мы прибудем на место, Квинт Сервилий, — для блага нас обоих.

Местность была неровной, но вполне проходимой. Неподалеку от Сублаквея Силон остановился.

— Здесь! — сказал он, указывая на холм на противоположном берегу Анио. — За этим холмом находится та самая долина. Тут недалеко есть хороший мост. Мы спокойно перейдем реку.

Мост был действительно хорошим, каменным; Цепион приказал своей армии переходить его ускоренным шагом, но сам остался во главе колонны. Эта дорога проходила от Анагнии до Сублаквея, пересекала реку Анио и заканчивалась в Карсиолах. Как только войска перешли мост, они сразу же оказались на хорошей дороге и пошли широким шагом, испытывая удовольствие от своего путешествия. Настроение Цепиона подсказывало им, что предстоит увеселительная прогулка, а не военный набег, поэтому легионеры закинули щиты за спину и повесили кольчуги на копья, как на колья. Время тянулось медленно. Возможно, нынешней ночью предстоял привал без пищи и под открытым небом, но приятно проделать такой путь без груза. К тому же поведение командира сулило непременную награду.

Когда два легиона растянулись вокруг подножия холма, поскольку дорога выгибалась в этом месте к северо-востоку, Силон наклонился в седле и заговорил с Цепионом.

— Я поеду вперед, Квинт Сервилий, — сказал он, — чтобы проверить, все ли в порядке. Я не хочу, чтобы погонщики испугались и попытались сбежать.

Продолжая ехать тем же шагом, Цепион наблюдал, как Силон пустил своего коня в галоп и, удаляясь, быстро стал уменьшаться в размерах. В нескольких сотнях шагов Силон свернул с дороги и скрылся за небольшим утесом.

Марсы напали на колонну Цепиона отовсюду: спереди, оттуда, где скрылся Силон, сзади, из-за каждой скалы и из-за каждого камня с обеих сторон дороги. Ни у кого из римлян не было шанса спастись. Прежде чем щиты были вытащены из чехлов, мечи вынуты и шлемы надеты на головы, четыре легиона марсов врезались в середину колонны, нанося удары направо и налево, как на учении. Армия Цепиона погибла вся до последнего человека. И этим последним человеком оказался сам Цепион, который был захвачен в самом начале атаки и вынужден был наблюдать, как умирают его солдаты.

Когда все римские солдаты остались лежать бездыханными на дороге и по обеим ее сторонам, Квинт Поппедий Силон подошел к Цепиону, окруженный своими легатами, среди которых были Скатон и Фравк. Силон широко улыбался.

— Ну, Квинт Сервилий, что ты скажешь теперь?

Бледный и дрожащий, Цепион ухватился за последний шанс.

— Ты забыл, Квинт Поппедий, — сказал он, — что я все еще держу в заложниках твоих сыновей!

В ответ раздался смех:

— Моих сыновей? Нет! Это — дети тех рабов, с которыми я приходил к тебе. Но я заберу их всех, и моих рабов, и даже моего осла. В лагере не осталось никого, кто посмел бы возразить мне. — Чудовищные глаза марса пылали холодным золотым блеском. — Но я не намерен возиться с тем, что нагрузил на осла. Можешь оставить себе это барахло.

— Но это же золото! — ошеломленно произнес Цепион.

— Нет, Квинт Сервилий, не золото. Свинец, покрытый тончайшим слоем позолоты. Если бы ты поскреб слиток, ты раскрыл бы эту уловку. Но я знал Цепиона лучше, чем ты знал себя сам! Ты не решился бы поцарапать кусок золота, даже если бы твоя жизнь зависела от этого, — а она, поверь мне, именно от этого и зависела.

Силон обнажил меч, сошел с лошади и приблизился к Цепиону. Фравк и Скатон сняли Цепиона с лошади. Не говоря ни слова, они стащили с него панцирь и толстую кожаную подкладку. Поняв все, Цепион безутешно заплакал.

— Я хотел бы послушать, как ты станешь умолять сохранить тебе жизнь, Квинт Сервилий Цепион, — проговорил Скатон, подойдя на расстояние удара мечом.

Но этого Цепион не мог себе позволить. При Аравсионе он бежал и с тех пор никогда по-настоящему не попадал в опасную ситуацию. Даже когда отряд марсов напал на его лагерь. Теперь он понял, почему они сделали это. Они потеряли горсточку людей, но посчитали, что эти потери не напрасны. Силон разведал местность и в соответствии с этим построил свои планы. Теперь, когда испытание наступило, Цепион вдруг понял, что не может просить марса сохранить ему жизнь. Квинт Сервилий Цепион, может быть, и не был храбрейшим из римлян, но тем не менее он был римлянином, патрицием, аристократом. Квинт Сервилий Цепион плакал, и кто знает, что именно он оплакивал: свою жизнь, которая вот-вот должна была завершиться, или золото, которое он потерял. Однако Квинт Сервилий Цепион не попросил пощады.

Цепион поднял голову и затуманенным взглядом уставился в никуда.

— Я мщу тебе за Друза, — сказал Силон. — Ты убил его.

— Я не убивал, — отозвался Цепион, будто издалека, — но убил бы. Просто в этом не было необходимости. Все организовал Квинт Варий. И это тоже было хорошо. Если бы Друз не был убит, ты и твои грязные приятели стали бы гражданами Рима. Но вы не стали римскими гражданами. И никогда не станете. Таких, как я, в Риме много.

Силон поднял меч, так что рука, державшая рукоять, оказалась чуть выше его плеча.

— За Друза, — повторил он.

Меч опустился на шею Цепиона в том месте, где она переходила в плечо; большой кусок кости отлетел и ударил Фравка в щеку, поранив ее. Первым ударом Силон разрубил Цепиону верхнюю часть грудины, перерезав артерии. Кровь брызнула во все стороны. Силон чуть передвинулся, поднял руку во второй раз и снова нанес удар с другой стороны. Цепион упал, и Силон, наклонившись, нанес третий удар, который отделил голову от туловища. Скатон подобрал ее и грубо насадил на копье.

Когда Силон снова взобрался на лошадь, Скатон передал ему копье. Армия марсов двинулась по направлению к Валериевой дороге. Голова Цепиона плыла перед нею, глядя вперед невидящими глазами.

Прочие останки Цепиона марсы оставили позади вместе с его армией; это была римская территория, пусть римляне сами займутся уборкой. Более важно было убраться самим, прежде чем Гай Марий узнает о случившемся. Разумеется, история о десяти легионах, осаждающих Мария, рассказанная Силоном Цепиону, была выдумкой — марс просто хотел посмотреть, как отреагирует Цепион. Но Силон действительно послал людей в опустевший лагерь возле Варии и забрал своих рабов с их близнецами в пурпуре. И своего осла — тоже. Но не «золото». Когда римляне обнаружили слитки в шатре Цепиона, они решили было, что это часть золота Толозы, и стали строить догадки по поводу того, где находится остальное. Но тут вперед выступил Мамерк, и, выслушав его, кто-то поскреб поверхность «золотого» слитка и обнаружил под позолотой свинец. Таким образом странный рассказ Мамерка был подтвержден.

А случилось вот что. Силону совершенно необходимо было сообщить кому-то о том, что же произошло на самом деле. Не ради себя — ради Друза. Поэтому он и написал брату Друза, Мамерку:

Квинт Сервилий Цепион мертв. Вчера я завел его и его армию в западню на дороге между Карсиолами и Сублаквеем, выманив из-под Варий небылицей о том, будто я сбежал от марсов и украл содержимое марсийской сокровищницы. Я взял с собой осла, нагруженного свинцовыми слитками, покрытыми тонким слоем позолоты. Тебе известна слабость всех Сервилиев Цепионов! Потряси золотом перед их носом — и они забудут обо всем на свете.

Солдаты Цепиона были убиты все до одного. Но Цепиона я оставил в живых, а затем убил его своей рукой, отрубив ему голову и надев ее на копье. Я отомстил за Друза. За Друза, Мамерк Эмилий. И за детей Цепиона, которые теперь унаследуют золото Толозы, равно как и львиную долю имущества, отходящую к рыжей кукушке из гнезда Цепионов. Да, я сделал это ради справедливости. Если бы Цепион остался в живых, он нашел бы способ лишить детей наследства. А теперь они унаследуют все. Я сделал это с большим удовольствием, потому что очень хотел угодить Друзу. Память этого выдающегося человека надолго останется чтимой всеми добрыми людьми. Римлянами и италиками.

Поскольку в несчастной семье Ливиев несчастья никогда и ничем не смягчались, отмщение не позволило притупиться горю и не стало милостивым воздаянием. Письмо Силона пришло через считанные часы после того, как Корнелия, мать Друза, внезапно упала и умерла. Ужасная проблема, вставшая перед Мамерком, усложнилась еще более. После кончины Корнелии и Квинта Сервилия Цепиона были прерваны все родственные нити, поддерживавшие шестерых детей, живших в доме Друза. Теперь они стали круглыми сиротами. У них больше не было ни отца, ни бабушки. Единственным их живым родственником остался дядя Мамерк.

По обычаю это означало бы, что он должен взять их в свой дом и заняться их воспитанием; они составили бы компанию его маленькой дочери Эмилии Лепиде, только начавшей учиться ходить. За несколько месяцев после смерти Друза Мамерк успел полюбить всех этих детей, даже упрямого Катона, чей непреклонный характер Мамерк находил достойным сожаления и чью любовь к брату, Цепиону-младшему, считал трогательной до слез.

Но Мамерк и представить себе не мог, что не сможет взять детей в свой дом. Это заблуждение длилось ровно до того момента, как он возвратился после приготовлений к похоронам матери и рассказал обо всем жене. Они прожили вместе всего около пяти лет, и Мамерк все еще был влюблен в нее. Не нуждаясь в браке ради денег, он выбрал себе невесту по любви, безрассудно понадеявшись, что и она выходит замуж, подчиняясь взаимному чувству. Происходя из рода меньших Клавдиев, потерявших состояние и отчаявшихся, эта женщина ухватилась за богатого Мамерка. Но она его не любила. Не любила она и детей. Даже свою собственную дочь она считала надоедливой и обычно бросала на нянек, так что маленькая Эмилия Лепида росла избалованной.

— Эти дети никогда не переедут сюда! — отрезала Клавдия Мамерция, прежде чем муж успел закончить свой рассказ.

— Но они должны жить у нас! Им некуда больше идти! — возразил Мамерк возмущенно.

Его мать умерла так недавно, что он никак не мог еще оправиться от этого потрясения. Жена упрямо стояла на своем:

— На наше счастье, у них есть этот огромный великолепный дом, так пусть в нем и живут! Денег там так много, что неизвестно, что с ними делать. Найми им кучу учителей и наставников и оставь их там, где они есть. — Рот ее сжался, уголки губ опустились вниз. — Выбрось это из головы, Мамерк! Они не должны переселяться сюда.

Так в кумире его сердца появилась первая трещина, но он еще не все понимал. Пока что Мамерк только стоял перед своей женой, изумленно глядя на нее.

— Я настаиваю, — повторил он.

Жена подняла брови.

— Можешь настаивать, пока вода не превратится в вино, муж мой! Все равно они не переедут сюда. Если они придут — я уйду.

— Клавдия, имей хоть немного сострадания! Они так одиноки!

— Почему я должна жалеть их? Им не грозят ни голод, ни недостаток образования. Да никто из них толком и не знает, что значит иметь родителей, — заявила Клавдия Мамерция. — Обе Сервилии коварны и чванливы, Друз Нерон придурковат, а остальные ведут свое происхождение от раба. Оставь их там, где они есть.

— У них должен быть достойный дом, — возразил Мамерк.

— Он у них уже есть.

То, что сделал Мамерк, не было признаком его слабости, просто он был практичным человеком и понимал, что переубедить Клавдию невозможно. Если бы он забрал детей к себе после этого объявления войны, их положение в доме дяди стало бы еще хуже. Ему пришлось бы постоянно присутствовать в доме. Клавдия доказала, что при каждом удобном случае будет срывать дурное настроение на этих несчастных сиротах.

Поэтому Мамерк отправился к принцепсу Сената Марку Эмилию Скавру, который, правда, не являлся Эмилием Лепидом, однако был старшим из Эмилиев. Скавр был, кроме того, одним из душеприказчиков Друза и единственным душеприказчиком Цепиона. Так что в его обязанности входило сделать для детей все возможное. Мамерк чувствовал себя несчастным. Смерть матери оказалась для него колоссальным ударом, потому что он всегда жил вместе с ней до тех пор, пока она не перебралась к Друзам — сразу же после того, как он женился на Клавдии и привел ее в дом. Корнелия никогда не проронила ни единого слова в осуждение Клавдии. Но, оглядываясь назад, Мамерк подумал о том, как счастлива была бы Корнелия, получив доказательства, оправдывавшие ее уход.

К тому моменту, когда Мамерк достиг дома Марка Эмилия Скавра, он уже не был так безоглядно влюблен в Клавдию Мамерцию. Более того, пылкое чувство не сменилось дружеским, не стало той спокойной любовью, что связывает давних супругов. До этой минуты Мамерк полагал, что разлюбить ее невозможно — так быстро, так окончательно; однако вот он стоит, стучась в двери Скавра, опустошенный потерей матери и потерей любви к своей жене.

Поэтому Мамерку ничего не стоило объяснить Скавру свою ситуацию в самых откровенных выражениях.

— Что же мне делать, Марк Эмилий? — спросил он, закончив рассказ.

Принцепс Сената Скавр откинулся в кресле, глядя своими ярко-зелеными глазами в лицо Мамерка, типичное лицо Ливиев: нос, похожий на клюв, темные глаза, выдающиеся скулы. Мамерк был последним из двух семейств. Ему надо было помогать, его следовало опекать как только возможно.

— Я думаю, ты должен принять во внимание желание твоей жены, Мамерк. Следовательно, ты оставишь детей в доме Марка Ливия Друза. Но с другой стороны, тебе придется найти достойного человека, который жил бы там вместе с ними.

— Кого?

— Поручи это мне, Мамерк, — живо ответил Скавр. — Я что-нибудь придумаю.

Два дня спустя Скавр нашел такого человека. Очень довольный собой, он послал за Мамерком.

— Помнишь ли ты некоего Квинта Сервилия Цепиона, который был консулом за два года до того, как наш замечательный родственник Эмилий Павел сразился с Персеем Македонским при Пидне? — спросил Скавр.

Мамерк усмехнулся:

— Лично я его не знал, Марк Эмилий. Но я понимаю, кого ты имеешь в виду.

— Хорошо, — сказал Скавр, ухмыльнувшись в ответ. — У этого некоего Квинта Сервилия Цепиона было три сына. Старшего он усыновил от Фабиев Максимов, и последствия были горькими. — Скавр получал удовольствие от подобных разговоров; он был одним из главных экспертов в Риме по части генеалогии благородных семейств и мог проследить разветвления родословного древа любого значительного человека. — Младший сын, Квинт, произвел на свет консула Цепиона, того самого, который украл золото Толозы и проиграл битву при Аравсионе. Он также произвел на свет девочку, Сервилию, которая вышла замуж за нашего уважаемого консуляра Квинта Лутация Катула Цезаря. От Цепиона-консула произошли тот Цепион, который на днях был убит марсом Силоном, а также девочка, которая вышла за твоего брата, Друза.

— Ты ничего не сказал о среднем сыне, — заметил Мамерк.

— Намеренно, Мамерк, намеренно! Именно он интересует меня сегодня. Имя его Гней. Он женился намного позже, чем его младший брат Квинт, поэтому его сын, разумеется тоже Гней, по возрасту мог быть лишь квестором, когда его первый двоюродный брат был уже консуляром и проигрывал битву при Аравсионе. Гней-младший был квестором в провинции Азия. Он тогда только что женился на Порции Луциниане — бесприданнице, но Гней и не нуждался в невесте с большим приданым. Он был, как и все Сервилии Цепионы, очень богатым человеком. Уехав в провинцию Азия, Гней-квестор произвел на свет ребенка — девочку, которую я буду называть Сервилией Гнеей в отличие от других Сервилий. Ныне пол этого ребенка Гнея и Порции Луцинианы сыграл весьма неблагоприятную роль.

Скавр замолчал, чтобы перевести дух, и лучезарно улыбнулся:

— Разве не удивительно, дорогой мой Мамерк, как замысловато переплетены все наши семьи?

— Я бы сказал, это устрашает, — ответил Мамерк.

— Но вернемся к нашей двухлетней девочке, Сервилии Гнее, — сказал Скавр, с удовольствием погружаясь в свое кресло. — Я употребил слово «неблагоприятное», говоря о поле ребенка, не без основания. Гней Цепион перед отъездом в провинцию Азия и началом своего квесторства составил завещание, но, я полагаю, даже и не думал в тот момент, что его придется исполнить. Согласно lex Voconia de mulierum hereditatibus, Сервилия Гнея — девочка! — не может иметь права на наследство. Согласно завещанию Гнея Цепиона, очень большое состояние достается его первому двоюродному брату, Цепиону, тому самому, который проиграл битву при Аравсионе и украл золото Толозы.

— Я должен заметить, Марк Эмилий, что ты чрезвычайно откровенно выражаешься по поводу судьбы золота Толозы, — сказал Мамерк. — Все и всегда говорят, что он украл его, но я никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из наших авторитетов раньше высказывался так определенно.

Скавр нетерпеливо хлопнул рукой:

— О, мы все знаем, что он украл его, так почему же не сказать об этом открыто? Ты никогда не казался мне болтуном, потому думаю, что могу выражаться откровенно.

— Конечно.

— Полагаю, что Цепион, известный по битве при Аравсионе и золоту Толозы, должен был бы вернуть состояние Сервилии Гнее, если бы она его унаследовала. Разумеется, Гней Цепион предусмотрел для девочки содержание в полном объеме, допускаемом законом по завещанию, но это — ничтожная доля по сравнению со всем состоянием. А затем Гней Цепион отправился в качестве квестора в провинцию Азия. На обратном пути его корабль потерпел крушение, и он утонул. Наследство получил Цепион, ставший знаменитым благодаря Аравсиону и золоту Толозы. Но он не вернул девочке ее состояние. Он просто присоединил его к своему богатству, уже и так астрономическому, хотя вовсе в нем не нуждался. И по прошествии времени наследство бедной Сервилии Гнеи перешло к тому Цепиону, которого убил несколько дней назад Силон.

— Это мерзко! — возмутился Мамерк.

— Согласен. Но такова жизнь, — заключил Скавр.

— Что же случилось с Сервилией Гнеей? И с ее матерью?

— О, разумеется, они живы. Они живут очень скромно в доме Гнея Цепиона, в котором Цепион-консул, а потом его сын милостиво позволили жить этим двум женщинам. Не как владелицам. Просто предоставили им жилище. Когда была оглашена последняя воля Квинта Цепиона — я сейчас разбираюсь с этим вопросом, — дом был записан именно так. Как тебе известно, все, чем обладал Цепион, за исключением щедрого приданого для его двух девочек, отойдет к маленькому мальчику, Цепиону с рыжими волосами, ха-ха! К большому моему удивлению, я был назначен единственным душеприказчиком! Я думал, что будет названо имя еще кого-нибудь, вроде Филиппа, но мне следовало бы знать Цепионов лучше. Ни один из Цепионов, когда-либо живших на свете, не пренебрегал тщательной заботой о семейном состоянии. Наш недавно скончавшийся Цепион, по-видимому, решил, что, если душеприказчиком будет Филипп или Варий, пропадет слишком многое. Мудрое решение! Филипп повел бы себя сущей свиньей среди сочных желудей.

— Все это прекрасно, Марк Эмилий, — сказал Мамерк, ощущая волнение. — Но я до сих пор не понял, к чему ты клонишь.

— Терпение, терпение, Мамерк, я уже подхожу к сути дела, — успокоил его Скавр.

— Кстати, полагаю, — добавил Мамерк, вспомнив, что ему говорил его брат Друз, — что одной из причин, по которым ты был назначен душеприказчиком, было то, что мой брат Друз располагал кое-какими сведениями о Цепионе и обещал раскрыть их, если Цепион оставит детей без достойного содержания. Может быть, Друз оговорил заранее и то, кто станет душеприказчиком. Цепион ужасно боялся любых сведений, которыми мог обладать Друз.

— В том числе и о золоте Толозы, — с довольным видом сказал Скавр. — Да, точно! Так оно и было. Мое исследование дел Цепиона, хотя я занимаюсь этим всего два-три дня, оказалось ошеломляющим. Такая уйма денег! Две его девочки получат приданое по двести талантов каждая. А рыжеволосый Цепион-младший стал самым богатым человеком в Риме.

— Прошу тебя, Марк Эмилий, заканчивай свою историю!

— А, да-да! Ох уж это нетерпение молодости! По нашим законам, исходя из того, что наследником является несовершеннолетний, я обязан принимать во внимание даже такие мелочи, как дом, в котором до сих пор живут Сервилия Гнея — теперь ей семнадцать — и ее мать Порция Луциниана. Сейчас мне трудно предугадать, каким человеком вырастет рыжеволосый Цепион-младший, но я не хочу, чтобы у моего собственного сына были неприятности из-за этого завещания. Не исключено, что Цепион-младший, достигнув совершеннолетия, захочет узнать, почему я позволил Сервилии Гнее и ее матери задаром жить в этом доме. Исходное право собственности к тому времени, когда Цепион-младший станет мужчиной, будет столь отдаленным, что он может никогда и не узнать о нем. Но по закону это его дом.

— Я понимаю, о чем ты хочешь сказать, Марк Эмилий, — прервал его Мамерк. — Продолжай же! Это очень интересно.

Скавр подался вперед:

— Я бы посоветовал тебе, Мамерк, предложить Сервилии Гнее — но не ее матери! — некую службу. У бедной девушки вовсе нет приданого. Все ее небольшое наследство ушло на то, чтобы обеспечить ей и ее матери спокойную жизнь в течение пятнадцати лет с момента смерти ее отца. Порции Луцинианы не в состоянии им помочь, должен добавить. Или же не хотят помочь, что в данном случае не меняет дела. В промежутке между нашим первым разговором и сегодняшним я зашел к Сервилии Гнее и Порции Луциниане, официально представившись как душеприказчик Цепиона. Я разъяснил свое затруднительное положение, и они были вне себя, осознав, что может ожидать их в будущем. Я объяснил, как ты понимаешь, что собираюсь продать этот дом, потому что в счетах на недвижимость отсутствует плата за последние пятнадцать лет.

— Это было сделано так умно и изворотливо, что ты мог бы претендовать на должность казначея царя Птолемея Египетского, — заметил Мамерк, смеясь.

— Верно, — согласился Скавр, переведя дух. — Сервилии Гнее теперь семнадцать лет, как я уже говорил. Это значит, что она достигнет брачного возраста примерно через год. Но, увы, она не красавица. Не имея приданого, она никогда не получит мужа, хотя бы отдаленно относящегося к ее классу. Ее мать, истинную представительницу Катонов Луцинианов, никак не прельщает ни богатый всадник из простых, ни разбогатевший деревенщина в роли зятя. Но как удовлетворить подобные амбиции, когда нет приданого?

«Замечательно закручено!» — подумал Мамерк, внимательно слушая Скавра.

— После моего тревожного визита женщины будут настроены внимательно выслушать тебя, Мамерк. Советую предложить, чтобы Сервилия Гнея и ее мать, — но только в качестве ее гостьи! — согласились присматривать за шестью детьми Марка Ливия Друза. И жить в доме Друза. Пользоваться щедро предоставленным содержанием, обеспечивающим расходы на хозяйство и питание, — при условии, что Сервилия Гнея не выйдет замуж, пока последний из детей благополучно не достигнет юношеского возраста. Последнему из них, Катону, сейчас три года. От шестнадцати отнимем три, получится тринадцать. Значит, Сервилия Гнея должна будет оставаться незамужней в течение тринадцати-четырнадцати лет. Следовательно, к концу срока действия договора ей будет около тридцати. Возраст, когда замужество вполне возможно! Особенно если ты пообещаешь ей приданое такого же размера, как и у двух ее юных двоюродных сестер, за которыми она также будет присматривать. Состояние Цепиона достаточно велико, чтобы обеспечить ей двести талантов, уверяю тебя, Мамерк. И для абсолютной уверенности — я ведь, в конце концов, далеко не молод — выделю теперь же двести талантов и положу их на имя Сервилии Гнеи на срок до ее тридцать первого дня рождения. При условии, что она будет хорошо себя вести, к моему и твоему удовлетворению.

Насмешливая ухмылка растянула губы Скавра.

— Она отнюдь не хороша собой, Мамерк! Но гарантирую: когда Сервилия Гнея достигнет тридцати одного года, то сможет выбирать из дюжины претендентов на ее руку, принадлежащих к ее классу. Двести талантов — неодолимая сила! — Скавр повертел в руке перо, затем посмотрел прямо в глаза Мамерку. — Да, я не молод. И я — единственный Скавр, оставшийся среди Эмилиев. У меня молодая жена, дочери только что исполнилось одиннадцать, а сыну три года. Сейчас я — единственный душеприказчик самого большого в Риме частного состояния. На случай, если что-то случится со мной до того, как мой сын достигнет совершеннолетия, кому я могу доверить состояния любимых мною людей? Ты и я — мы совместно являемся душеприказчиками Друза, а следовательно, разделяем заботу и об этих трех детях Порциях. Не хотел бы ты выступить в роли поручителя и душеприказчика в случае моей смерти? Ты — Ливий по рождению и приемный Эмилий. Мне было бы спокойнее, Мамерк, если бы ты сказал «да». Я нуждаюсь в подстраховке и хочу иметь за своей спиной честного человека.

Мамерк не замедлил с ответом:

— Я говорю тебе «да», Марк Эмилий.

На этом их беседа окончилась. Из дома Скавра Мамерк отправился непосредственно к Сервилии Гнее и ее матери. Они жили в прекрасном месте на стороне Палатина, обращенной к Большому цирку, но Мамерк сразу заметил, что Цепион хотя и разрешил женщинам жить в этом доме, но оказался не настолько щедр, чтобы платить за его ремонт. Краска на оштукатуренных стенах шелушилась, потолок в атрии был покрыт большими пятнами сырости и плесени, в углу гипс отвалился, обнажив войлок и дранку. Росписи, некогда весьма привлекательные, потускнели и потемнели от времени и небрежения. Однако садик в перистиле был ухожен, полон цветов, выполот от сорняков — женщины вовсе не были ленивы.

Мамерк хотел увидеться с ними обеими, и обе вышли к нему. Порция была полна любопытства. Разумеется, она знала, что Мамерк женат: ни одна благородная римская мать, имеющая дочь на выданье, не преминет разузнать все о каждом молодом человеке ее круга.

Обе женщины оказались темноволосы, Сервилия Гнея даже темнее, чем ее мать. И — некрасивее, хотя мать обладала большим, истинно катоновским клювоподобным носом, а у дочери носик был маленьким. Сервилия Гнея была ужасно прыщава, глаза ее, близко поставленные, напоминали свиные, а тонкогубый рот был бесформенно широк. Мать держалась гордо и высокомерно. Дочь выглядела просто мрачной; ее категоричный характер и полное отсутствие чувства юмора отпугнули бы и более отважного молодого человека, чем Мамерк. Впрочем, он и не думал пытать здесь удачи.

— Мы ведь родственники, Мамерк Эмилий, — милостиво произнесла мать. — Моя бабушка была Эмилия Терция, дочь Павла.

— Да, разумеется, — подтвердил Мамерк и сел там, где ему указали.

— Мы также в родстве с Ливнями, — продолжала пожилая матрона, присев на кушетку напротив него. Дочь устроилась рядом с нею.