Битва за Рим Маккалоу Колин

— Почему бы и нет? Спасибо, Луций Лициний, — улыбаясь, ответил Сулла, пока тот помогал ему освободиться от доспехов, — я думаю точно так же.

— Что ты будешь делать дальше?

— Хочу подождать формального освобождения от командования.

— Ты на самом деле собираешься предпринять это, Луций Корнелий?

— Что — это?

— Поход на Рим.

— Мой дорогой Луций Лициний! — Сулла широко раскрыл глаза. — Как ты мог даже подумать об этом?

— Это уклончивый ответ, — заметил Лукулл.

— И единственный, который бы ты мог получить, — заключил Сулла.

* * *

Бывшие преторы Квинт Калидий и Публий Клавдий прибыли в Капую двумя днями позже. Они привезли официальное письмо, скрепленное сенатской печатью, от Публия Сульпиция Руфа — нового хозяина Рима.

— Вы не можете передать мне его наедине, — возразил Сулла, — оно должно быть вручено в присутствии моей армии.

И вновь Лукуллу приказано было выстроить легионы, и вновь Сулла поднялся на ораторское возвышение. Но на этот раз он был не один — два бывших претора поднялись вместе с ним.

— Солдаты, здесь Квинт Калидий и Публий Клавдий из Рима, — небрежно произнес Сулла. — Я знаю, что у них есть официальный документ для меня, и потому позвал вас сюда, чтобы вы стали свидетелями.

Калидий вел себя очень серьезно. Он торжественно показал Сулле печать на письме, прежде чем вскрыть его. Затем он начал читать:

— «От плебейского собрания римского народа Луцию Корнелию Сулле. Согласно этому приказу ты немедленно освобождаешься от командования в войне против Митридата, царя Понта. Ты распускаешь свою армию и возвращаешься в…»

Он не смог продолжать. Брошенный чьей-то меткой рукой камень ударил его по голове и поверг на землю. Почти тут же второй такой камень попал в Клавдия. Тот зашатался, а Сулла по-прежнему невозмутимо стоял в трех шагах от посланников Рима. Еще несколько камней настигли Клавдия, прежде чем он свалился к подножию холма.

Каменный град прекратился. Сулла пошевелил ногой лежащих — одного, другого.

— Они мертвы, — провозгласил он и вздохнул. — Ну, солдаты, теперь это только подольет масла в огонь! Я боюсь, что в глазах плебейского собрания мы все теперь преступники. Мы убили официальных представителей плебса. И это, — добавил он все еще доверительным тоном, — оставляет нам только два выбора. Первый: мы можем оставаться здесь и дожидаться суда над нами за государственную измену. И второй: мы можем отправиться в Рим и показать плебсу, что думают законопослушные слуги римского народа о законах и указах, которые они находят недопустимыми из-за их незаконности. Я отправлюсь в Рим в любом случае и захвачу с собой эти два трупа. Я вручу их плебсу лично. На Римском Форуме, на глазах того сурового охранителя прав народа, которого зовут Публий Сульпиций Руф. Это — плоды его деяний. Именно его, а не Рима! — Сулла сделал паузу. — Теперь, когда это все произошло, чтобы отправиться на Римский Форум, мне нужна компания. И если здесь найдется человек, кому хотелось бы прогуляться со мной в Рим, я был бы очень рад его обществу! Когда я пересеку священную границу города, то буду чувствовать себя уверенней, зная о верных людях у меня за спиной. В противном случае я могу разделить судьбу сына второго консула — Квинта Помпея Руфа.

Разумеется, все они решили отправиться с ним.

— Но военные трибуны не хотят идти с тобой, — говорил позднее Лукулл Сулле, когда они находились в его палатке. — Они недостаточно сообразительны, чтобы встретиться с тобой лично, а потому послали меня, чтобы я говорил от их имени. Так вот, они утверждают, что не могут мириться с походом армии на Рим, ввиду того, что Рим не имеет защиты. Если не считать армий, которые проходили по Риму во время триумфов, ни одна римская армия никогда не располагалась в окрестностях города. Таким образом, говорят они, ты собираешься вести армию походом на свою родину, а твоя родина не имеет собственных войск, чтобы отбросить тебя. Они осуждают твои действия и будут пытаться отговорить твои войска сопровождать тебя.

— Желаю им успеха, — молвил Сулла, намереваясь уйти. — Они могут оставаться здесь и оплакивать то прискорбное обстоятельство, что армия марширует на беззащитный Рим. Однако я, пожалуй, лучше запру их. Только для того, чтобы обеспечить их безопасность. — Он остановил свой взгляд на Лукулле. — Ну а что ты, Луций Лициний? Ты идешь со мной?

— Да, Луций Корнелий, до самого конца. Народ узурпировал права и обязанности Сената. Таким образом, Рима наших предков больше не существует. И потому я не вижу никакого преступления в походе на тот Рим, который я не хотел бы оставлять в наследство своим нерожденным сыновьям.

— Прекрасно сказано. — Сулла перепоясался мечом и одел головной убор. — Тогда пойдем делать историю.

Лукулл помедлил.

— Ты прав! — вздохнул он. — Это и есть творение истории. Ни одна римская армия никогда не шла походом на Рим.

— Ни одну римскую армию никогда не вынуждали делать это, — отозвался Сулла.

* * *

Пять римских легионов отправились по Латинской дороге на Рим, возглавляемые Суллой и его легатом, которые ехали верхом. Шествие замыкала повозка, запряженная мулами, — на ней лежали тела Калидия и Клавдия. Галопом ускакал курьер, посланный к Квинту Помпею Руфу в Кумы; к тому времени, когда Сулла достиг Теана Сидицина, Помпей Руф уже ждал его там.

— Не нравится мне все это! — печально сказал младший консул. — И не может понравиться! Ты идешь на Рим! На беззащитный город!

— Мы идем на Рим, — спокойно поправил его Сулла. — Не беспокойся, Квинт Помпей. Нет никакой необходимости вторгаться в беззащитный город, и ты это знаешь. Я просто веду свою армию этим путем — они решили прогуляться со мной за компанию. И никогда еще не была так усилена дисциплина: у меня есть свыше двухсот пятидесяти центурионов. Этого достаточно, чтобы ни одну репу не выдернули с грядки. Люди имеют полный месячный паек, и они все понимают.

— Нам не нужна целая армия за компанию.

— Ну почему же? Что такое два консула без соответствующего эскорта?

— У нас есть наши ликторы.

— Кстати, весьма любопытная вещь. Ликторы согласились идти с нами, в то время как военные трибуны решили этого не делать. Очевидно, официальное избрание сильно влияет на отношение человека к тому, кто и зачем идет в Рим.

— Но почему они так счастливы? — вскричал Помпей Руф.

— Совершенно не представляю, — отозвался Сулла, скрывая раздражение за удивленным видом. Требовалось успокоить своего сентиментального и сомневающегося коллегу. — Если я почему-либо счастлив, так это потому, что с меня хватит идиотизма тех людей, которые возомнили, что они лучше, чем mos majorum, и стремятся разрушить то, что наши предки строили так бережно и терпеливо. Все, чего я хочу, — так это того Рима, каким сам Рим решил быть. Опекаемым и ведомым Сенатом. Местом, где человек, который избрал поприще народного трибуна, работал бы как запряженный и не позволял себе впадать в бешенство. Настало время, Квинт Помпей, когда уже невозможно просто стоять и наблюдать за тем, как другие люди разрушают Рим. Такие, как Сатурнин или Сульпиций. И в значительной степени — такие, как Гай Марий.

— Но Гай Марий будет сражаться, — скорбно заметил Помпей Руф.

— Сражаться чем? Нет ни одного легиона, который бы находился ближе к Риму, чем Альба Фуценция. О, я понимаю, что Гай Марий попытается вызвать Цинну. Но этому помешают два обстоятельства. Во-первых, большинство в Риме, естественно, сомневается в искренности моих намерений довести мою армию до города. Это выглядит всего лишь хитростью. Никто ведь не верит, что я намерен идти до конца, каким бы горьким этот конец ни оказался. Во-вторых, Гай Марий — частное лицо. У него нет ни должности, ни полномочий. Если он вызовет Цинну с войсками, это будет выглядеть как просьба друга, а не как приказ консула или проконсула. И я очень сомневаюсь, что Сульпиций смирится с такими действиями Гая Мария, потому что Сульпиций — как раз один из тех, кто принимает мою акцию за уловку.

Младший консул пристально и с испугом взглянул на своего старшего коллегу. Из его слов он понял, что Сулла с самого начала имел намерение овладеть Римом.

* * *

Дважды на своем пути — однажды в Аквине, другой раз в Ферентине — армия Суллы встречалась с посланниками: вести о том, что Сулла движется на Рим, должно быть, летели словно птицы. Дважды эти посланники приказывали Сулле во имя римского народа сложить с себя командование и отослать легионы обратно в Капую. И каждый раз Сулла отказывался, хотя во второй раз добавил:

— Скажите Гаю Марию, Публию Сульпицию и тем, кто еще остался в Сенате, что я хочу встретиться с ними на Марсовом поле.

Посланники не только не поверили в это предложение, но и не поняли, для чего Сулла его сделал.

Затем, в Тускуле, Сулла обнаружил городского претора Марка Юния Брута, который поджидал его на Латинской дороге вместе с другим претором. Двенадцать их ликторов — по шесть на каждого — толпились вдоль дороги, пытаясь скрыть тот факт, что фасции, которые они несли, содержали топоры.

— Луций Корнелий Сулла, я послан Сенатом и народом Рима, чтобы воспретить твоей армии приблизиться к Риму еще хотя бы на шаг, — заявил Брут. — Твои легионы вооружены, но не по дороге к триумфу. Я запрещаю им следовать дальше.

Сулла не проронил ни слова и с каменным лицом вновь сел на мула. Преторов грубо вытолкали на обочину, прямо в середину кучки перепуганных ликторов. Поход на Рим продолжался. Там, где Латинская дорога пересекалась с первой из окружных дорог, опоясывающих Рим кольцом, Сулла остановил и разделил свои силы. Если кто-нибудь и поверил его словам о том, что армия останется на Марсовом поле, то теперь он сможет легко убедиться в том, что Сулла готовит вторжение.

— Квинт Помпей, возьми четвертый легион и иди к Коллинским воротам, — приказал Сулла, сомневаясь, что у того хватит твердости выполнить это поручение. — Ты не должен входить в город, — продолжал он почти ласково, — так что об этом нечего беспокоиться. Твоя задача состоит в том, чтобы предотвратить чью-либо попытку привести легионы по Соляной дороге. Разбей лагерь и жди от меня известий. Если увидишь войска, двигающиеся по Соляной дороге, посылай за мной к Эсквилинским воротам. Именно там я и буду находиться.

Он повернулся к Лукуллу:

— Луций Лициний, возьми первый и третий легионы и веди их беглым шагом. Тебе предстоит пройти долгий путь. Ты должен перейти Тибр по Мульвиеву мосту, затем спуститься вниз через Ватиканское поле в Затибрский район, где и остановишься. Ты займешь весь этот район и разместишь патрули на всех мостах, что ведут на Тибрский остров.

— Следует ли мне взять под охрану Мульвиев мост?

— В Риме нет легионов, которые бы могли пройти по этому мосту и выйти на Фламиниеву дорогу, Луций Луциний. — Сулла оскалился. — У меня есть письмо от Помпея Страбона, в котором он порицает незаконные действия Публия Сульпиция и выражает настоятельное пожелание, чтобы Гай Марий не принимал командование в войне против Митридата.

Карта 9. Вторжение Суллы в Рим.

Сулла ожидал на перекрестке, пока, по его расчетам, Помпей Руф и Лукулл не отошли на достаточно большое расстояние, а затем повернул свои собственные легионы — второй и тот, что не имел номера, поскольку не был консульским, — и повел их прямо к Эсквилинским воротам. От того места, где пересекались три дороги — Латинская, Аппиева и Кольцевая, — до Сервиевой стены, окружавшей город, было слишком далеко, чтобы разглядеть наблюдателей на башнях, но по мере того как Сулла со своими легионами стремительно двигался в восточном направлении по дороге, проложенной через римский некрополь, стена становилась все ближе. И теперь каждый солдат Суллы мог увидеть между зубцами стены множество людей, которые не просто смотрели — они громкими криками выражали свое изумление.

Подойдя к Эсквилинским воротам, Сулла не стал дальше разыгрывать комедию нерешительности. Он послал свой ненумерованный легион в Рим, но не по улицам города, а с приказом занять Сервиеву стену и Агер — большой двойной крепостной вал у Эсквилинского холма. Таким образом было замкнуто кольцо от Коллинских до Эсквилинских ворот, и войска Суллы сомкнулись с войсками Помпея Руфа. Разместив один легион вдоль Агера, Сулла послал две первые когорты из второго легиона в район рынков, который находился за Эсквилинскими воротами, а остальные когорты разместил снаружи. Рим был окружен, и дальнейшее зависело теперь только от Публия Сульпиция и Гая Мария.

Эсквилинский холм был неудобным местом для маневра. Улицы, ведущие на Эсквилинский форум, были узкими, многолюдными, их перегораживали будки, прилавки, повозки; сам же район рынков служил пристанищем торговцам, праздношатающимся бездельникам, прачкам, рабам-водоносам, возчикам, навьюченным ослам, разносчикам, и все они жевали и пили среди настоящего леса торговых прилавков. Множество переулков и спусков вели отсюда на Эсквилинский форум. Здесь было место, где заканчивались две дороги: одна — идущая в гору из Субуры, и вторая — идущая в гору из ремесленного квартала. И именно на этом, самом неудобном месте произошла битва за Рим. Это случилось примерно через час после того, как Сулла вошел в город.

Эсквилинский форум был совершенно пуст, а там, где располагались рынки, стояли бдительные ряды солдат и напряженно ждали. Полностью одетый в доспехи, Сулла сидел на муле с одной стороны от своего знамени и знамен консульского второго легиона. Через час ожидания послышался странный гул. Постепенно он достиг улиц, ведущих на площадь, и становился все громче и громче по мере того, как его источник приближался, пока наконец не превратился в единый вопль огромной толпы, горевшей желанием сражаться.

Люди хлынули на Эсквилинский форум из всех улиц и переулков. Передовую часть яростной толпы составляла охрана Сульпиция, а также рабы и вольноотпущенники Гая Мария, окружавшие его сына. Подгоняемые усилиями Луция Декумия и других вожаков римских притонов, они высыпали на площадь — и остановились при виде стоявших рядами римских легионеров, чьи знамена развевались на ветру, а барабанщики и трубачи, собравшиеся вокруг Суллы, ожидали — пока молча — его сигнала.

— Трубачи, играйте! Обнажить мечи и выставить щиты! — приказал Сулла спокойно.

Какой-то трубач издал визгливый звук, который был тут же заглушён лязгом тысяч обнажаемых мечей и глухим стуком смыкаемых щитов.

— Барабанщики, дробь! Держите ряды и ждите атаки! — Голос Суллы без усилий разносился по всей площади.

Барабаны, внезапно начав, раскатились оглушительной дробью. Этот грозный треск вывел толпу из равновесия сильнее, чем это смогли бы сделать воинские клики. Тогда толпа расступилась. Перед легионерами показался Гай Марий: в руке меч, на голове — высокий шлем, а за плечами — алый плащ. Рядом с ним находился Сульпиций, а немного позади — Марий-младший.

— В атаку! — зарычал Марий и издал пронзительный крик.

Его люди пытались повиноваться, но они не смогли достаточно разогнаться на этом ограниченном пространстве, чтобы с силой прорвать передние ряды Суллы. Легионеры презрительно отталкивали их одними щитами, отводя в сторону мечи.

— Трубачи, сигнал вступить в битву! — выкрикнул Сулла и, наклонившись в седле, сам подхватил серебряного орла второго легиона.

Огромным усилием воли и только повинуясь своему полководцу — ни один человек сейчас не хотел проливать кровь, — солдаты Суллы подняли свои мечи и дали отпор нападающим.

Никакая тактика или маневры не были возможны. Эсквилинский форум превратился в дерущуюся толпу плотно прижатых друг к другу людей, которые упорно обменивались ударами. В течение нескольких минут первая когорта расчистила себе дорогу. Вторая когорта последовала ее примеру, протекая дисциплинированными рядами через Эсквилинские ворота и всей мощью тесня граждан, сражавшихся за Мария и Сульпиция. Сулла на муле выдвинулся вперед, чтобы посмотреть, что еще можно сделать; он был единственным, кто мог бросить взгляд поверх качающихся голов. И он заметил, что на каждой улице и в каждом переулке жители домов, высунувшись из окон, забрасывают его солдат глиняными мисками, деревянными чурбанами, кирпичами и табуретками. Некоторые из них, отметил про себя Сулла (некогда сам живший в точно такой же инсуле), действительно разъярены вторжением в их город, а другие просто не могут удержаться от искушения швырнуть чем-нибудь в кипящую внизу свалку.

— Найдите мне несколько горящих факелов, — потребовал он у аквилифера — знаменосца, в чьи обязанности входило носить серебряного орла легиона.

Факелы очень быстро были доставлены с площади.

— Пусть все барабаны и трубы издадут максимально громкий звук, — приказал Сулла.

В ограниченном пространстве звук прозвучал оглушительно, затем был резко прерван по сигналу Суллы.

— Если будет брошен еще хотя бы один предмет, я подожгу город! — закричал он в полную силу своего голоса, схватил факел и подбросил его высоко в воздух. Факел упал прямо под окнами дома и рассыпался на множество мелких огней. Все головы исчезли в окнах, и бомбардировка прекратилась. Похоже, обитатели этих инсул наконец поняли, что тут не цирковое развлечение, а нечто намного более серьезное. Каждый боялся пожара куда больше, чем войны.

Сулла вызвал свободные когорты и послал их с приказом зайти толпе в тыл.

Это и стало переломным моментом сражения. Недисциплинированная чернь сникла, остановилась и запаниковала, бросив кричащего Мария, чьи рабы еще продолжали сражаться, надеясь храбростью заработать себе освобождение. Сульпиций, который отнюдь не был трусом, и Марий-младший все еще вели арьергардные бои внутри Эсквилинского форума, но вскоре даже оба Мария и Сульпиций повернулись и побежали, преследуемые разгоряченными войсками Суллы. А Сулла лично возглавлял преследование своих противников, по-прежнему сжимая в руке серебряного орла.

Возле храма Теллус в Каринах, где можно было развернуться в кольцевом переулке, Марий попытался остановить свои разношерстные войска. Но они отказывались повиноваться; некоторые рыдали, другие бросали мечи и дубинки и бежали к Капитолию. Даже на улицах города солдаты умели сражаться лучше.

Когда оба Мария и Сульпиций внезапно исчезли, сражение прекратилось. Сулла направил своего мула вниз, к тому огромному заболоченному пространству ниже Карин, где Священная улица пересекалась с улицей Триумфаторов. Там он остановился и отдал приказ трубачам и барабанщикам собрать второй легион под свои знамена. Нескольких солдат задержали во время грабежа; они были представлены перед Суллой центурионами.

— Вас неоднократно предупреждали — не сметь трогать даже репу в поле, — грозно сказал он. — Римские легионеры не грабят Рим.

И приказал казнить виновных на месте, чтобы преподнести урок остальным.

— Пошлите за Квинтом Помпеем и Луцием Лукуллом, — сказал Сулла после того, как отдал солдатам приказ разойтись.

Ни Помпею, ни Лукуллу не пришлось ничего делать и уж тем более вступать в бой.

— Ну, это и хорошо, — заметил Сулла. — Я старший консул, и поэтому вся ответственность полностью лежит на мне. Если я оказался единственным, кто участвовал в сегодняшнем деле, то пусть мне и будет за это стыдно.

«Он мог быть таким честным, — думал Лукулл, поглядывая на него с удивлением, — а затем окружил и захватил Рим. Сложный человек… Впрочем, «сложный» — не совсем точное слово. Сулла — человек настроения, который может меняться так резко и так неожиданно, что никто не решится предсказать его действий. И никто никогда не узнает, что побудило его к ним. Кроме, разумеется, самого Суллы».

— Луций Лициний, расположи семь когорт из первого легиона вдоль реки, чтобы держать в повиновении Затибрский район. Еще три когорты из того же легиона отправь охранять зерновые склады на Авентине, чтобы их не разграбили сами горожане. Третий легион пусть разместит посты на самых уязвимых пунктах вдоль реки. Поставь по одной когорте у Портовых ворот, на Овечьем поле, на Рыбном рынке, у Капенских ворот, в Большом цирке, на Бычьем форуме, на Овощном рынке, в Велабре, в цирке Фламиния и наконец на Марсовом поле. Да, это десять мест для десяти когорт.

Он повернулся к младшему консулу:

— Квинт Помпей, оставь четвертый легион снаружи Коллинских ворот, но удостоверься, что они продолжают следить за тем, чтобы никакие легионы не могли пройти по Соляной дороге. Сними мой легион с Агера и разбросай его когорты по северным и восточным холмам — Квириналу, Виминалу, Эсквилину. И поставь две когорты в Субуре.

— Должны ли мы взять под охрану Римский Форум и Капитолий?

— Разумеется, нет, Луций Лициний. — Сулла многозначительно покачал головой. — Я не хочу повторять действия Сатурнина и Сульпиция. Второй легион может дежурить ниже склонов Капитолия и вокруг Форума — но так, чтобы его не было видно ни с одного из этих мест. Я хочу, чтобы народ чувствовал себя в безопасности, когда я созову собрание.

— Ты останешься здесь? — спросил Помпей Руф.

— Да. Луций Лициний, для тебя у меня есть еще одна работа. Надо, чтобы несколько глашатаев прошли по городу, объявляя о том, что любой предмет, брошенный из окна дома, будет рассматриваться как акт войны против законных консулов и этот дом будет немедленно сожжен. Необходимо также, чтобы еще несколько глашатаев прошли вслед за этими первыми и объявили, что собрание для всего народа состоится на Форуме во втором часу дня. — Сулла сделал паузу, чтобы вспомнить, все ли он сказал, что хотел; решил, что все, и добавил: — После того как вы это сделаете, я жду вас обоих с отчетом здесь же.

Primus pilus первой центурии Марк Канулей появился и встал так, чтобы Сулла мог заметить его. Выглядел он очень довольным. «Какой великолепный знак, — облегченно подумал Сулла, — это значит, что мои солдаты все еще принадлежат мне».

— Они подали какие-либо признаки жизни, Марк Канулей? — спросил он центуриона.

Тот покачал головой, и огромный красный плюмаж из конского волоса сделал похожим его шлем на опахало.

— Нет, Луций Корнелий. Публия Сульпиция видели переплывающим Тибр на лодке; видимо, он хочет достичь какого-нибудь порта в Этрурии. Гай Марий и его сын подумывают о том, чтобы направиться в Остию. Городской претор Марк Юний Брут тоже бежал.

— Глупцы! — удивленно воскликнул Лукулл. — Если они на самом деле чувствовали, что закон на их стороне, то могли бы остаться в Риме. Ведь они наверняка знали, что их шансы оказались бы предпочтительнее, если бы они дискутировали с тобой на Форуме.

— Ты совершенно прав, Луций Лициний, — сказал Сулла, благодарный за то, что его легат интерпретировал события таким образом. — Они просто запаниковали. Если бы Марий или Сульпиций немного поразмыслили, то увидели бы наибольшую мудрость в том, чтобы остаться в Риме. Но ведь мне всегда везет, ты знаешь. Да, мне просто повезло, что они решили покинуть город.

«Повезло! — думал он про себя. — Да ничего подобного! И Марий, и Сульпиций знали: останься они здесь — и мне придется прибегнуть к услугам тайного убийцы. Только таким способом мне удалось бы избежать дискуссии с ними на Форуме. Они — народные герои, не то что я. Тем не менее их бегство подобно обоюдоострому мечу. С одной стороны, я теперь лишен возможности прикончить их каким-нибудь безупречным способом, а с другой — буду вынужден вызвать к себе ненависть тем, что вынесу приговор об их изгнании».

* * *

Всю ночь бдительные солдаты патрулировали улицы, площади и рынки Рима, везде горели лагерные костры, а стук подбитых гвоздями солдатских сапог раздавался под окнами бодрствующих в напряженном ожидании жителей Рима. Но город притворялся спящим и поднялся, поеживаясь, когда наступил холодный рассвет, под крики глашатаев о том, что Рим может чувствовать себя спокойно под опекой его законно избранных консулов и что во втором часу дня консулы выступят перед народом с трибуны Форума.

Собрание сохраняло удивительное спокойствие, даже несмотря на то, что там присутствовало много сторонников Мария и Сульпиция из второго, третьего и четвертого классов. Первый класс явился в полном составе, в то время как представители пятого класса и неимущие вообще не показывались.

— Десять или пятнадцать тысяч, — заметил Сулла Лукуллу и Помпею Руфу, когда они спускались по склону из Велии. Он был одет в тогу с пурпурной каймой, так же как и Помпей Руф; одежду Лукулла составляла белая тога с широкой сенаторской полосой на правом плече. Нигде не было никакого намека на оружие или выставленных напоказ солдат. — Существенно важно, чтобы каждое мое слово услышал каждый из присутствующих. Для этого герольды будут передавать мои слова всей толпе.

Сопровождаемые ликторами, консулы проложили себе дорогу через толпу и поднялись на трибуну, где их уже поджидали принцепс Сената Флакк и великий понтифик Сцевола. Для Суллы это была встреча чрезвычайной важности, поскольку он до сих пор все еще не видел ни одного из сенаторов, составлявших костяк Сената, и даже не знал, поддержат ли его сейчас такие люди, как Катул Цезарь, цензоры, фламины Юпитера или те двое, что стояли сейчас на трибуне. А ведь он только что утвердил преимущественное влияние армии над мирными институтами управления.

Они выглядели спокойными. Оба были до некоторой степени связаны с Марием: дочь Сцеволы была обручена с Марием-младшим, а Флакк однажды добился консульства и цензорства только благодаря поддержке Мария на выборах. Сейчас не было времени для продолжительной беседы с ними, но Сулла не мог не сказать им хоть что-нибудь.

— Вы со мной? — спросил он отрывисто.

— Да, Луций Корнелий, — с дрожью в голосе ответил Сцевола.

— Тогда слушайте то, что я скажу толпе. Это будет ответом на ваши вопросы и сомнения.

Он бросил взгляд на сенатскую лестницу и подиум, где стояли Катул Цезарь, цензоры, Антоний Оратор и фламин Юпитера Мерула. Катул Цезарь подмигнул ему.

— Слушайте хорошенько! — призвал Сулла.

Затем он повернулся лицом к нижней части Форума и спиной к зданию Сената — и начал говорить. Появление Суллы не вызвало криков одобрения, но не было также и свиста. Все это объяснялось, впрочем, не только тем, что аудитория приготовилась слушать, но и тем, что на каждом свободном участке стояли солдаты Суллы.

— Народ Рима, никто больше меня не сознает всей тяжести моих поступков, — заговорил Сулла ясным, громким голосом. — Вы не должны думать, что присутствие армии в Риме необходимо лишь для моего собственного спасения. Я — старший консул, избранный законно. И так же законно введенный в командование моей армией. Я привел эту армию в Рим, я — и никто больше. Мои коллеги действовали по моему приказу, поскольку они были обязаны так поступить. В том числе и младший консул Квинт Помпей Руф. Хочу напомнить вам, что его сын был убит здесь, на нашем священном Римском Форуме, убит кем-то из шайки Сульпиция.

Сулла говорил медленно, чтобы глашатаи успевали передавать его слова по толпе. Затем он сделал паузу и держал ее до тех пор, пока последний звук не растворился в пространстве.

— Слишком долгое время, народ Рима, право Сената и консулов управлять делами и законами Рима игнорировалось, а последние годы даже попиралось некоторыми властолюбивыми, самовлюбленными демагогами, называющими себя народными трибунами. Эти беспринципные задабриватели толпы искали избрания как охранители прав народа, но затем дошли до того, что оскорбили эти священные права совершенно безответственным образом. Они оправдывали свои поступки всегда одним и тем же: все, что они делают, делается якобы в интересах «державного народа»! На самом же деле истина заключалась в том, народ Рима, что они действовали исключительно в собственных интересах. Вы соблазнились обещаниями щедрых даров и привилегий, которые государство сейчас совершенно не в состоянии даровать вам. Подумайте о том, что подобные демагоги появляются именно в те времена, когда государство меньше всего способно пожаловать какие-либо дары или привилегии. Вот почему они преуспели! Они играли на ваших желаниях и на вашем страхе! Но они вовсе не собирались облагодетельствовать вас, ибо все, что они обещали, попросту невозможно. Разве Сатурнин не обещал всегда обеспечивать вас бесплатным зерном? Конечно, обещал! Но не сделал этого! Такого зерна просто не было в наличии. Если бы оно было, то ваши консулы и Сенат сами снабдили бы вас этим зерном. И когда такое зерно появилось — а произошло это при консуле Гае Марии, — то он сам распределял его. Правда, не бесплатно, но по очень разумной цене.

Сулла вновь остановился, ожидая, пока его догонят глашатаи.

— Неужели вы действительно поверили, что Сульпиций законодательно аннулирует ваши долги? Разумеется, он не стал бы делать этого! Даже если бы я со своей армией не остановил его, это было не в его власти. Ни один человек не может на основании задолженностей согнать целый класс с его законного места — а именно это Сульпиций проделал с Сенатом! — а затем аннулировать все долги! Это лишено какой-либо логики. Если вы изучите образ действий Сульпиция, то сами убедитесь в этом. Сульпиций хотел уничтожить Сенат, позволив вам думать, что станет обращаться с вами совершенно противоположным образом. Он желает уничтожить Сенат, убедив вас в том, что Сенат является вашим врагом. А он, дескать, ваш друг. Это приманка, старая как мир. Если бы Сульпиций действительно хотел этого, он мог бы обеспечить общее аннулирование долгов. Но он использовал тебя, народ Рима. Никогда он не говорил в публичном собрании, что собирается провести закон об общем аннулировании долгов! Вместо этого Сульпиций разослал своих агентов, чтобы те нашептывали вам об этом приватно. Разве это не говорит о том, насколько он был неискренен? Если бы он действительно намеревался ликвидировать долги, то объявил бы об этом с трибуны. Но он не сделал этого. Он использовал вас. Ему совершенно безразлично ваше положение. Тогда как я, ваш консул, облегчал тяжесть долговой ноши как мог, не подрывая при этом всей денежной системы. И я делал это для каждого римлянина, от высшего класса до низшего. Я даже сделал это для тех, кто не являются римлянами! Я издал общий закон, ограничивающий уплату процентов размерами всего капитала и по исходно договоренной ставке. А потому вы можете сказать, что именно я помог облегчить долги. Я, а не Сульпиций!

Сулла несколько раз повернулся на одном месте, делая вид, что всматривается в лица, а затем пожал плечами и воздел руки в тщетном призыве.

— А где же Публий Сульпиций? — спросил он, прикидываясь удивленным. — И кого я убил, когда вводил свою армию в Рим? Несколько рабов и вольноотпущенников, несколько бывших гладиаторов. Сброд! Я не убивал уважаемых римлян. Почему же тогда здесь нет Публия Сульпиция, чтобы опровергнуть все, что я только что сказал? Призываю Сульпиция выйти вперед и опровергнуть меня в честном споре, и не внутри Гостилиевой курии, а здесь, перед лицом всего римского народа! — Сулла сложил ладони рупором и, поднеся их ко рту, проревел: — Публий Сульпиций, народный трибун, я требую, чтобы ты вышел сюда и ответил мне!

Единственным ответом ему было молчание толпы.

— Его здесь нет, народ Рима! Потому что когда я, законно избранный консул, вошел в город в сопровождении своих единственных друзей, своих солдат, чтобы искать справедливости для себя и для них, Публий Сульпиций бежал. Но почему он бежал? Почему он боится за свою жизнь? Почему он так поступает? Разве я убил кого-нибудь из магистратов или даже обычного, но уважаемого римского гражданина? Разве я стою здесь в полном вооружении, держа в руке окровавленный меч? Нет! Я стою здесь в тоге с пурпурной каймой, которая соответствует моей официальной должности, а моих единственных друзей, моих солдат здесь нет, и они не могут слышать, что я говорю вам. Да им и не нужно быть здесь! Я такой же законно избранный их представитель, как и ваш. Только Сульпиция здесь нет! Почему? Вы действительно верите, что он боится за свою жизнь? Если он по-настоящему боится, то лишь потому, что знает: он поступил незаконно. Что касается меня, то я готов был бы его оправдать за недостаточностью улик и всем своим сердцем желал бы, чтобы он был здесь сегодня!

И вновь настало время остановиться и вглядеться в толпу в тщетной надежде увидеть Сульпиция. После чего Сулла закричал во весь голос:

— Публий Сульпиций, народный трибун, я требую, чтобы ты вышел сюда для ответа!

Никто, разумеется, не появился.

— Он удрал, народ Рима! Он сбежал с человеком, которого обманул точно так же, как обманул вас! И этот человек — Гай Марий! — возгласил Сулла.

Теперь толпа зашевелилась и стала переговариваться. Гай Марий — вот единственное имя, которое римскому народу было неприятно слышать произнесенным осуждающим тоном.

— Да, я знаю, — продолжал говорить Сулла очень медленно и разборчиво, чтобы быть уверенным в том, что его слова будут в точности переданы по всей толпе. — Гай Марий всегда был героем. Он спас Рим от царя Югурты. Он спас Рим от германцев. А сейчас он отправился в Каппадокию, чтобы без посторонней помощи заставить царя Митридата убраться домой — вы не знали этого, не так ли? Я все еще хочу поговорить с вами о других великих деяниях Гая Мария! Многие из его великих дел и по сей день не воспеты! Я знаю об этом, потому что был его легатом во время кампаний против Югурты и германцев. Я был его правой рукой, и уж такова судьба моя и мне подобных, что мы остаемся неизвестными и незнаменитыми. Но я не жалею об этом. Я не завидую ни одному из титулов Гая Мария, — все они заслужены! Но я тоже был законным слугой Рима. И я тоже хотел отправиться на Восток и без посторонней помощи заставить Митридата убраться домой. Я первый повел римскую армию через Евфрат в неизвестные страны.

Сулла вновь остановился, с удовлетворением наблюдая, как толпа успокоилась, по меньшей мере убедившись в его абсолютной искренности.

— Кроме того, что я был правой рукой Гая Мария, я также был его другом. Много лет я был его свояком, пока моя жена, которая приходилась сестрой его жене, не умерла. Я не разводился с ней, и между нами не было никакой вражды. Его сын и моя дочь — двоюродные брат и сестра. Несколько дней назад приверженцы Публия Сульпиция учинили резню, убив немало молодых людей — прекрасно одаренных юношей, отпрысков знаменитых семей, в том числе сына моего коллеги Квинта Помпея, а этот молодой человек был моим зятем, мужем племянницы Гая Мария! И тогда я вынужден был бежать, спасая свою жизнь. И куда я пошел, уйдя с Форума? Где, как я знал, моя жизнь будет в безопасности? Я пошел в дом к Гаю Марию — и Гай Марий укрыл меня.

Да, толпа действительно успокоилась. Сулла правильно выбрал тон для разговора о Гае Марии.

— Когда Гай Марий одержал свою величайшую победу против марсов, я снова был его правой рукой. И когда моя армия — армия, которую я привел в Рим, — наградила меня венцом из трав за то, что я спас ее от неизбежной смерти, Гай Марий был по-настоящему рад, Да, он обрадовался тому, что я, его безвестный помощник, приобрел свою собственную, высокую репутацию на поле битвы. С точки зрения важности и количества убитых врагов, моя победа была грандиознее, чем победа Гая Мария, но разве это повлияло на его поведение? Конечно же нет! Он радовался за меня! А разве он не приурочил день своего возвращения в Сенат ко дню моей инаугурации как консула? Разве его присутствие не усилило мое возвышение?

Теперь, когда толпа внимательно вслушивалась в его слова, Сулла приступил к заключительной части своей речи.

— Тем не менее, народ Рима, все мы — вы, я, Гай Марий — время от времени вынуждены представать перед лицом очень неприятных фактов. Один из таких фактов касается Гая Мария. Он уже немолод и слишком слаб, чтобы руководить огромной войной с иноземным государством. Его разум был поврежден. И вам известно, что выздоровление разума не так просто заметить, как выздоровление тела. Человек, которого вы ежедневно видели последние два года, ходил, плавал, упражнялся, вылечивая свое тело от суровых ран, но он не мог вылечить свой разум. Именно эту умственную болезнь я и называю ответственной за все позднейшие поступки Гая Мария. Я извиняю его за все то, что он натворил, — во имя той любви, которую все еще питаю к нему. Так же должны поступить и вы. Рим стоит перед угрозой худшего пожара, чем нынешний, из которого мы сейчас выбираемся. Неисчислимые силы, намного более опасные, чем даже германцы, явились в образе восточного царя, чьи превосходно обученные и вооруженные войска насчитывают сотни тысяч воинов. А его флот составляет сотни снаряженных боевых галер. И этот человек преуспел в достижении союза с теми народами, которым Рим покровительствовал и которых защищал. Теперь эти народы даже не говорят нам спасибо. Как же я мог, народ Рима, продолжать оставаться спокойным, когда вы в своем невежестве передавали командование в этой войне от меня, человека в самом расцвете сил, человеку, чей расцвет уже остался в прошлом?

Сулла не любил публичные выступления и сейчас почувствовал некоторое напряжение. Но за то время, пока его глашатаи в очередной раз передавали его речь по толпе, ему удалось овладеть собой.

— Даже если бы я согласился отказаться от абсолютно законно полученного мною командования в войне против Митридата в пользу Гая Мария, пять легионов, составляющих мою армию, этого бы не допустили. Я стою здесь не только как законно избранный старший консул, но и как законно назначенный представитель римских солдат. Это они проголосовали за то, чтобы идти маршем на Рим. Не ради того, чтобы завоевать Рим! Не ради того, чтобы покорить его жителей как врагов! Нет — дабы показать, что они думают о нелегальном законе, вырванном у народного собрания болтливым языком, намного более подвижным, чем мой. Дабы показать, что они думают о подстрекательстве старого, больного человека, которому случалось быть героем. Но до того, как встретиться с вами, почтенными гражданами Рима, мои солдаты вынуждены были столкнуться с бандами вооруженных негодяев, которые препятствовали их мирному входу в город. Эти вооруженные банды были собраны из рабов и вольноотпущенников Гая Мария и Публия Сульпиция. То, что моим солдатам не препятствовали войти в город уважаемые жители Рима, продемонстрировано здесь, на Форуме. Уважаемые горожане пришли сюда, чтобы выслушать, как я изложу свои доводы и доводы своих солдат. И я и мои солдаты просим только об одном: пусть нам будет позволено то, что мы законно намереваемся сделать, — сразиться с царем Митридатом.

Сулла передохнул и когда снова заговорил, то голос его стал напоминать звук медной трубы.

— Я отправлюсь на Восток, зная, что нет человека здоровее меня физически; что я в состоянии дать Риму то, что Рим должен иметь, — победу над иноземным царем, который жаждет провозгласить себя царем Рима и который уже убил восемьдесят тысяч наших мужчин, женщин и детей! Он убивал их, когда они цеплялись за алтари, взывая к богам с мольбой о защите! Мои действия полностью соответствуют закону. Боги Рима поручили эту задачу мне, боги Рима выразили мне свое доверие.

И Сулла победил. Когда он отступал в сторону, уступая место более искусному оратору в лице великого понтифика Квинта Муция Сцеволы, он уже знал, что победил. Конечно, римляне любили сладкоголосых, медоточивых ораторов и умели их ценить. Но тем не менее римляне были здоровой нацией. Здравомыслие считалось главной их отличительной чертой. Они хорошо понимали очевидные вещи, когда очевидные вещи излагались столь основательно.

— Я пожелал бы тебе избрать иной путь для самоутверждения, Луций Корнелий, — сказал ему Катул Цезарь после того, как собрание закончилось, — но вынужден поддержать тебя.

— А какой путь он еще мог избрать? — спросил Антоний Оратор. — Ну давай, Квинт Лутаций, предложи нам какой-нибудь другой путь!

Ему ответил брат Катула, Луций Цезарь:

— Луций Корнелий мог оставаться в Кампании, отказываясь сложить с себя командование.

— О, разумеется! — фыркнул цензор Красс. — А затем, когда Марий и Сульпиций собрали бы остальные легионы со всей Италии, что бы случилось, как по-вашему? Если бы ни одна из сторон не остановилась, началась бы настоящая гражданская война. Война между римскими гражданами, а не просто война против италиков, Луций Юлий! Придя в Рим, Луций Корнелий по меньшей мере сумел избежать вооруженного столкновения между римлянами. И тот факт, что в Риме не оказалось легионов, стал основной гарантией его успеха!

— В этом ты прав, Публий Лициний, — согласился Антоний Оратор.

Таким образом, каждый осуждал тактику Суллы, но никто не мог предложить альтернативного решения.

* * *

Свыше десяти дней Сулла и другие лидеры Сената продолжали ежедневно выступать на Римском Форуме, постепенно завоевывая сердца людей. Их безжалостная кампания была направлена на полную дискредитацию Сульпиция и мягкое отстранение Гая Мария, который, как дряхлый и хворый человек, должен удовлетворенно упокоиться на старых лаврах.

После нескольких показательных казней за грабежи легионеры Суллы вели себя безупречно и тем самым завоевали симпатии горожан; последние их кормили и слегка баловали, особенно после того, как весь город облетело известие, что это — та самая легендарная армия из Нолы, которая фактически выиграла войну против италиков. Сулла был весьма доволен этим обстоятельством, поскольку добровольное снабжение его легионов жителями Рима избавляло от дополнительной нагрузки городские продовольственные склады. Однако среди населения находились и такие, что смотрели на пребывание войск в городе Ромула весьма скептически. Эти не забыли, что солдаты отправились походом на Рим по своему собственному желанию. Таким образом, делали они вывод, если солдатам будет оказано сопротивление или они окажутся чем-то раздражены, то вполне может иметь место массовая резня — несмотря на все прекрасные слова полководца, сказанные им на Форуме. Кроме того, ведь Сулла не отослал своих солдат обратно в Кампанию — нет, он оставил их в Риме. Значит, Сулла не отказался от мысли использовать их при первой же необходимости.

— Я не верю народу, — говорил Сулла вождям Сената, который был теперь крайне малочисленным. — В тот момент, когда я благополучно отправлюсь за пределы Рима, появится новый Сульпиций. Поэтому я намерен принять такое законодательство, которое сделало бы это невозможным.

Сулла вступил в Рим в ноябрьские иды, а потому было довольно поздно для принятия в этом году большой программы новых законов. Согласно lex Caecilia Didia существовало такое условие, что между первым собранием, которому был направлен новый закон, и его ратификацией должно пройти три рыночных дня; поэтому было очевидно, что срок консульства Суллы истечет раньше, чем он достигнет своей цели. Еще более ухудшал положение другой lex Caecilia Didia, запрещавший сводить в одном законе несвязанные вопросы. Перед Суллой, таким образом, открывался единственный легитимный путь завершить свою законодательную программу вовремя, причем этот путь был наиболее рискованным. Он заключался в том, чтобы представить каждый из его новых законов всему народу во время одного собрания и обсудить их все вместе. Это давало возможность римским гражданам понять все намерения Суллы — от первого до последнего. Но именно Цезарь Страбон разрешил дилемму Суллы.

— Никаких затруднений, — сказало это косоглазое сокровище, когда к нему обратились за помощью. — Нужно добавить еще один закон в твой список и опубликовать его первым. А именно, это должен быть закон, согласно которому действие lex Caecilia Didia prima временно приостанавливается, причем только по отношению к твоим законам.

— Народное собрание никогда не утвердит это, — возразил Сулла.

— О, они утвердят, особенно если увидят достаточное количество твоих солдат, — дружелюбно отозвался Цезарь Страбон.

Он был абсолютно прав. Когда Сулла созвал всеобщее собрание, которое включало как патрициев, как и плебеев, то обнаружил, что очень легко быть законодателем. Так, первый из представленных законов, который приостанавливал действие lex Caecilia Didia prima только в отношении законов Суллы и который поэтому назывался первым lex Cornelia, был опубликован и принят в один и тот же день. Теперь в распоряжении Суллы было время до конца ноября.

Один за другим Сулла ввел шесть больших законов. Порядок их представления был отработан крайне тщательно. Это было сделано для того, чтобы народ не мог раскрыть главного замысла вплоть до того момента, пока не станет слишком поздно. Сулла прилагал неутомимые усилия, чтобы избежать малейшего намека на конфронтацию между его армией и жителями Рима, прекрасно понимая, что из-за присутствия солдат народ не доверяет ему.

Поскольку старшего консула совсем не волновала любовь народа — лишь бы повиновались, — Сулла решил, что не повредит распустить по всему городу слухи: мол, если законы Суллы не будут приняты, Рим ожидает грандиозная кровавая бойня. Даже когда его собственная голова подвергалась опасности, Сулла не останавливался ни перед чем. Пока народ ограничивался речами, он имел полную свободу пассивно ненавидеть Суллу. А Сулла позволял ненавидеть себя пассивно. Чего он никогда не допустил бы, так это, разумеется, кровавой бойни. Если бы такое произошло, на его карьере можно было бы ставить крест. Но правильно оценивая вызываемое им чувство страха, Сулла и не предполагал никакой кровавой бойни. И он оказался прав.

Второй lex Cornelia выглядел достаточно невинным. Согласно этому закону, Сенат, состоящий всего из сорока человек, увеличивался на триста новых членов. Такая формулировка избавляла закон от позорного пятна: он как будто вовсе не призывал обратно изгнанных ранее сенаторов. Новые сенаторы должны были утверждаться цензорами в обычном порядке, причем цензорам вовсе не давалось указаний восстанавливать в правах любого сенатора, прежде изгнанного за долги. Фонд, созданный для помощи сенаторам-должникам, работал под руководством Катула Цезаря постоянно. Благодаря его деятельности не осталось никаких препятствий для цензоров восстановить в Сенате изгнанных. Кроме того, следовало восполнить потери, понесенные Сенатом из-за смерти многих его членов. Катулу Цезарю было дано неофициальное поручение оказывать на цензоров постоянное давление. Вследствие этих мер, как был уверен Сулла, Сенат вскоре будет восстановлен. Катул Цезарь был грозным человеком.

На третьем lex Cornelia уже недвусмысленно отпечатался угрожающий кулак Суллы. Сулла аннулировал lex Hortensia, который просуществовал двести лет. Согласно этому новому закону Суллы, ни одно решение не могло быть принято собранием триб, пока не получит одобрения со стороны Сената. Это не только «надевало намордник» на народных трибунов, но и ограничивало действия консулов и преторов. Если Сенат откажется издать senatus consultum, то ни плебейское собрание, ни всенародное собрание не могут принимать данный закон. Кроме того, согласно третьему закону Корнелия, собрание триб не могло вносить изменения в формулировки любого из декретов Сената.

Четвертый lex Cornelia был спущен из Сената всенародному собранию как сенатский декрет. Этим законом устранялись те модификации центуриатной комиции, каким она подверглась в ранние дни Республики. Центуриатной комиции была отныне возвращена та же форма, которую она имела во время правления царя Сервия Туллия. А в то время голоса первого класса имели настолько большой вес, что обладали влиянием, приблизительно равным влиянию всех остальных классов. Согласно новому закону Суллы, политическое значение Сената и всадников увеличивалось и становилось таким же, как и во времена царей.

Пятый lex Cornelia обнажил меч Суллы. Этот последний закон его программы должен был быть обнародован и утвержден всенародным собранием. В будущем никакие дискуссии или голосования по поводу законов не могли иметь места в трибутных комициях. Все законопроекты должны обсуждаться и приниматься в контролируемом Суллой собрании центурий, которое превосходило своей властью все остальные и в котором Сенат и всадники могли контролировать практически все. Между Сенатом и всадниками существовало крепкое единство в вопросах, связанных с предоставлением больших прав низшим классам. С этого момента трибы фактически уже не обладали никакой властью, ни во всенародном собрании, ни в плебейском собрании. Всенародное собрание утвердило этот пятый lex Cornelia, зная, что тем самым утверждает приговор самому себе. Теперь оно могло только выбирать магистратов, и ничего больше. Чтобы вершить суд в трибутных комициях, требовалось сначала принятие закона.

Конечно, все старые законы Сульпиция были записаны на таблицах и действовали номинально. Но как они могли быть применены? Что можно было сделать, если новые граждане Италии и Италийской Галлии по-прежнему распределены среди тридцати пяти триб? Трибутные комиции теперь не могли принимать законы и вершить суд.

В этом таилось слабое место законодательной программы Суллы, и он сознавал это. Отправляясь на Восток, Луций Корнелий сильно беспокоился по этому поводу, но ему не удалось исправить положение за то время, что еще оставалось в его распоряжении. Теперь у народных трибунов были вырваны зубы — они не могли принимать законов и назначать людей в суды. А Сулла не мог сейчас исхитриться вырвать у них и когти — и какие когти! Народные трибуны продолжали иметь над плебсом такую же власть, какой были облечены в момент своего первого избрания. И одним из главных элементов этой власти оставалось право вето. Во всем своем законотворчестве Сулла был очень осторожен и не вторгался в сферу деятельности магистратов. Он занимался только теми институтами, через которые эти магистраты функционировали. Технически он не сделал ничего, что могло бы быть расценено как измена. А лишение трибунов права вето могло быть истолковано именно как измена, как нечто направленное против mos majorum. Власть народных трибунов была почти так же стара, как сама Республика. Она была священна.

Тем временем для Римского Форума программа законов Суллы была исчерпана. Шестой и седьмой leges Corneliae были представлены центуриатной комиции на Марсовом поле, который был окружен квартировавшей там армией Суллы.

Шестой закон Сулле вряд ли удалось бы протащить на Форуме: он аннулировал все законодательство Сульпиция на основании того, что оно было принято под давлением и во время религиозного праздника.

Последний закон инициировал судебный процесс. Двадцати человекам было предъявлено обвинение в perduellio — государственной измене. Гай Марий, Марий-младший, Публий Сульпиций Руф, городской претор Марк Юний Брут, Публий Корнелий Цетег, братья Грании, Публий Альбинован, Марк Леторий и еще двенадцать человек были перечислены поименно. Центуриатная комиция обвинила их всех. A perduellio означало, что они действительно послужили причиной войны, и повлекло за собой смертный приговор. Для центурий ограничиться изгнанием было бы недостаточно. И более того, смертный приговор должен был быть приведен в исполнение в момент ареста обвиненных и уже не требовал соблюдения дополнительных формальностей.

* * *

Никто из друзей Суллы или лидеров Сената не оказывал старшему консулу противодействия. Точнее, никто, кроме младшего консула. Квинт Помпей Руф испытывал все большую подавленность, и все это закончилось тем, что он прямо заявил о своем отрицательном отношении к решению предать казни таких людей, как Гай Марий или Публий Сульпиций.

Зная, что не собирается казнить Мария (другое дело Сульпиций — вот с кем Сулла с удовольствием бы расправился!), старший консул поначалу пытался задобрить Помпея Руфа и тем самым излечить его от уныния. Когда это не сработало, Сулла принялся постоянно напоминать коллеге о смерти Квинта Помпея-младшего от рук сульпициевской черни. Но чем усерднее уговаривал Сулла, тем упрямее становился Помпей Руф. Для Суллы было жизненно необходимо, чтобы никто не заметил раскола среди консулов, поскольку сейчас он деловито занимался законодательным устранением трибутных комиции. В конце концов Сулла решил, что Помпея Руфа следует удалить из Рима, чтобы чувствительному коллеге не приходилось постоянно лицезреть войска на улицах Ромулова града.

В его нынешней деятельности Сулле больше всего нравились те изменения, которые он вносил в структуры высшей власти. Он испытывал глубочайшее внутреннее удовлетворение, избавляясь от душевных мук путем принятия законов, которые губили людей. И это было намного приятнее, чем просто убивать их. Манипулировать государством, чтобы погубить Гая Мария, было для Суллы куда большим наслаждением, чем если бы он просто дал Гаю Марию порцию медленно действующего яда и держал его за руки, пока тот не умер. Этот аспект искусства управления государством, который Сулла поставил на новую основу, вознес его на исключительную высоту. С этой исключительной высоты Сулла смотрел вниз, на безумное вращение своих марионеток, подобно богу, взирающему с Олимпа. И подобно олимпийскому божеству, Сулла был совершенно свободен от каких бы то ни было моральных и этических ограничений.

Итак, Сулла вознамерился избавиться от Помпея Руфа совершенно новым и изощренным способом, — способом, который использовал его умственные способности и избавлял его от беспокойства. Зачем подвергаться риску быть убитым самому, когда всегда найдутся люди, которыми можно пожертвовать?

— Мой дорогой Квинт Помпей, тебе необходимо развеяться, — сказал Сулла своему младшему коллеге с величайшей серьезностью и теплотой. — От меня не могло укрыться, что с момента смерти нашего дорогого мальчика ты пребываешь в слишком мрачном настроении. Ты чересчур легко расстраиваешься. Ты утратил свою способность быть беспристрастным. Ты не в состоянии увидеть всю масштабность нашего замысла, который мы сплели для ткацкого станка правительства. Малейшие вещи могут привести тебя в уныние! Однако я не думаю, что тебе нужны каникулы. Нет, тебе нужна небольшая, но трудная работа.

Блеклые глаза Помпея теперь были устремлены на Суллу с напряженным вниманием. Стоило только поблагодарить судьбу за то, что ему, Помпею, выпало стать консулом одновременно с одним из самых выдающихся людей в истории Рима. Кто бы мог предположить это в те дни, когда их союз еще только образовался?

— Я знаю, что ты прав, Луций Корнелий, — сказал Помпей Руф, — и, вероятно, прав во всем. Мне нелегко смириться с тем, что случилось. Но если тебе кажется, что я могу быть полезным, — что ж, я очень рад.

— Существует одно немаловажное дело, в котором может добиться успеха только консул, — сразу же откликнулся Сулла.

— Что же это?

— Ты должен освободить Помпея Страбона от командования.

Неприятная дрожь охватила младшего консула, который теперь взглянул на Суллу более внимательно.

— Но я не думаю, что Помпей Страбон согласится расстаться со своим командованием охотнее, чем ты!

— Напротив, мой дорогой Квинт Помпей. На днях я получил от него письмо. В нем он спрашивает, нельзя ли устроить так, чтобы освободить его от командования. И он специально просил, чтобы это сделал ты. Твоей главной обязанностью будет проследить за роспуском армии. Сопротивление италиков на севере уже сломлено, а потому нет дальнейшей необходимости держать там войска. Тем более что Рим не может далее продолжать платить им. — Сулла посерьезнел. — Я предлагаю тебе не синекуру, Квинт Помпей. Я знаю, почему Помпей Страбон сам захотел освобождения от командования. Ему не хочется испытать на себе ненависть солдат. Так что давай позволим другому Помпею сделать это!

— Это меня не беспокоит, Луций Корнелий, — отозвался Помпей Руф, пожимая плечами, — я благодарен тебе за предложенную работу.

Сенат издал декрет на следующий день. Гней Помпей Страбон освобождался от командования; оно передавалось Квинту Помпею Руфу. Помпей Руф немедленно покинул Рим, уверенный в том, что ни один из осужденных беглецов еще не схвачен. Ему совсем не хотелось лишать их жизни и чести после всего, что произошло.

— Ты можешь действовать так, как будто ты сам послал себя с этим поручением, — говорил ему Сулла, вручая приказ Сената, — только сделай мне одно одолжение, Квинт Помпей: прежде чем ты передашь Помпею Страбону распоряжение Сената, вручи ему вот это письмо от меня и попроси, чтобы он прочитал его вначале.

Так как Помпей Страбон в это время находился в Умбрии со своими легионами, раскинувшими лагерь снаружи Аримина, то младший консул поехал по Фламиниевой дороге, самой большой дороге, ведущей на север. Хотя зима еще не наступила, погода в этих высотах была чрезвычайно холодной, и Помпей Руф путешествовал в теплой закрытой повозке. Он взял с собою достаточное количеством багажа, который везла запряженная мулами двуколка. Поскольку Помпей Руф направлялся в район расположения войск, его эскортом были ликторы и несколько его собственных рабов. Двигаясь по Фламиниевой дороге, он был избавлен от необходимости останавливаться на постоялых дворах, поскольку знал владельцев больших поместий на всем протяжении пути и останавливался у них.

В Ассизии его хозяин, старый знакомый, долго извинялся за те условия, которые мог предложить гостю.

— Времена изменились, Квинт Помпей, — вздыхал он, — я вынужден тратить слишком много! Да еще — как будто у меня и так мало неприятностей! — я подвергся нашествию мышей!

Таким образом, Квинт Помпей Руф отправился спать в комнату, которую помнил обставленной намного роскошнее; ныне же она оказалась не только более скудной, но и более холодной, поскольку проходившая мимо армия сорвала с ее окон ставни и пустила их на растопку. Долгое время младший консул не мог заснуть, прислушиваясь к беготне и писку мышей и размышляя о том, что происходит в Риме. Страх наполнял его душу, поскольку не в его силах было что-либо исправить. Он чувствовал, что Луций Корнелий зашел слишком далеко. Существовали такие вещи, с которыми нельзя было не считаться. Многие поколения народных трибунов, с важным видом выступавших на Римском Форуме от лица плебса, теперь были подвергнуты оскорблениям. Старший консул надежно защищен от того смятения, которое вносят в общество его законы. Но люди, подобные ему, Квинту Помпею Руфу, должны терпеть стыд и обвинения сограждан.

Помпей Руф поднялся на рассвете. В морозном воздухе изо рта поднимался пар. Младший консул, трясясь и клацая зубами, торопливо собирал свою одежду: пару коротких штанов до колен, теплую куртку с длинными рукавами, две теплые туники, одна на другую, носки из грубой шерсти. Но когда Квинт Помпей Руф поднял сандалии и сел на край постели, чтобы обуть ноги, он обнаружил, что за ночь мыши полностью сгрызли подошвы. Мурашки пошли по его коже, он ощущал их в сером свете наступающего дня. От переполнявшего его ужаса Помпей Руф затрясся всем телом. Он был суевернее, чем любой пицен, и знал, что означают съеденные мышами сандалии. Мыши были предвестниками смерти. Он должен погибнуть. Это было пророчество.

Слуга принес другую пару сандалий и, встав перед Помпеем Руфом на колени, обул его, а тот, встревоженный и молчаливый, все еще сидел на краю постели. Как и его господин, слуга хорошо понял предзнаменование и взмолился богам, прося их о том, чтобы это оказалось неправдой.

— Господин, не надо думать об этом, — сказал он.

— Мне суждено умереть, — отозвался Помпей Руф каким-то безжизненным голосом.

— Чушь! — в сердцах проговорил слуга, помогая своему господину подняться на ноги. — Я — грек! О богах подземного царства я знаю намного больше, чем римляне! Аполлон — бог жизни, света и здоровья, а ведь мыши считаются его священными животными! Нет, я думаю, предзнаменование означает, что именно на севере ты излечишься от всех своих бед.

— Это означает, что я скоро умру, — словно окаменев, повторил Помпей Руф.

Он въехал в лагерь Помпея Страбона через три дня, уже более или менее примирившись со своей судьбой, и нашел своего дальнего родственника в большом доме, напоминающем крестьянский.

— Вот так сюрприз! — сердечно произнес Помпей Страбон, протягивая правую руку. — Входи, входи!

— У меня с собой два письма, — сообщил Помпей Руф, садясь на стул и принимая чашу с прекрасным вином, лучше которого он не пробовал с тех пор, как покинул Рим. — Луций Корнелий просил, чтобы ты прочел его письмо первым. Второе — от Сената.

Помпея Страбона передернуло, когда младший консул упомянул Сенат, но вслух он ничего не сказал и ничем не выдал своих чувств. Он сломал печать Суллы.

Мне больно, Гней Помпей, что я обязан по требованию Сената послать к тебе твоего кузена Руфа при таких обстоятельствах. Никто так не признателен тебе за те услуги, которые ты оказал Риму, как я. И никто более меня не был бы тебе признателен еще за одну услугу, которая является самой важной для нашего общего будущего.

Наш общий коллега Квинт Помпей замкнулся в своей печали. С момента смерти его сына — моего зятя и отца двух моих внуков — наш бедный дорогой друг потерял душевное равновесие. Поскольку его присутствие создавало для меня серьезные затруднения, я вынужден был отослать его. Ты понимаешь, он не мог найти в себе сил, чтобы одобрить те меры, которые я был вынужден — я повторяю, вынужден! — принять, чтобы сохранить mos majorum.

Теперь я знаю, Гней Помпей, что ты полностью одобрил все мои действия, поскольку мы находились с тобой в постоянной переписке и я тебя обо всем регулярно информировал. Мое взвешенное мнение заключается в том, что Квинт Помпей испытывает срочную и отчаянную необходимость в очень длительном отдыхе. И я надеюсь, что он отдохнет с тобой в Умбрии.

Я также надеюсь, что ты простишь меня за то, что я сказал Квинту Помпею о твоем страстном желании избавиться от командования, прежде чем твои войска будут расформированы. Ему стало намного легче, когда он узнал, что ты обрадуешься его приезду.

Помпей Страбон отложил в сторону свиток Суллы и сломал официальную печать Сената. То, о чем он думал, пока читал, никак не отражалось на его лице. Читал он его слишком тихим и невнятным голосом, так что Помпей Руф мало что услышал, а затем, как и письмо Суллы, положил на стол и широко улыбнулся своему гостю.

— Ну, Квинт Помпей, могу только повторить, что я действительно рад твоему прибытию и буду счастлив избавиться от своих утомительных обязанностей.

Несмотря на уверения Суллы, Помпей Руф ожидал ярости, гнева, вспышки негодования, а потому был изумлен:

— Ты хочешь сказать, что Луций Корнелий был прав? Ты действительно рад этому? Честно?

— Почему бы и нет? Да я просто счастлив, — заявил Помпей Страбон, — ведь мой кошелек пуст.

— В самом деле?

— У меня десять легионов. Квинт Помпей, и больше половины из них я оплачиваю сам.

— Ты? Сам?

— Да, потому что Рим не может этого сделать. — Помпей Страбон поднялся из-за стола. — Настало время, чтобы те легионы, которые не являются моими собственными, были распущены, и я не хотел бы браться за эту работу. Мне нравится сражаться, а не заниматься писаниной. Тем более что для этого у меня слишком слабое зрение. Среди моих приближенных есть один отрок, который умеет писать просто великолепно. И главное — любит делать это! Ему все равно, что писать, лишь бы чиркать по папирусу. — Он обнял Помпея Руфа за плечи. — А теперь пойдем, я представлю тебе моих легатов и трибунов. Все эти люди долгое время служили под моим началом, а потому не станем обращать внимания, если вдруг они расстроятся. Я не хотел бы говорить им о своих намерениях.

Удивление и огорчение, которых не выказал Помпей Страбон, были ясно написаны на лицах Брута Дамасиппа и Геллия Попликолы, когда их бывший главнокомандующий сообщил им новости.

— Нет, нет, ребята, все превосходно! — вскричал Помпей Страбон. — Это заставит моего сына служить другим людям лучше, нежели его собственному отцу. Слишком долго не было никаких перемен в руководстве. Мы сделались благодушными. Новые веяния освежат всех нас.