Битва за Рим Маккалоу Колин

— Быстрее! — закричал он. — На лошадей, ребята! Оставьте этого болвана, он нам не нужен. Мы последуем по берегу вон за той лодкой.

Сделать это оказалось совсем нетрудно, поскольку хорошо накатанная дорога огибала бухту через солончаки, которые тянулись вдоль устья реки Лирис. Всадники опережали лодку и потеряли ее из виду только тогда, когда она исчезла в камышовых зарослях, шелестевших в илистых низинах Лириса.

— Не убивайте этого старого негодяя, мы поймаем его!

Наемники Секста Луцилия действительно поймали его — два часа спустя и как раз вовремя. Марий, измученный и ослабевший, потерял одежду и по пояс увяз в липкой, черной грязи. Вытащить его оттуда было не так-то просто, и лишь постепенно, общими усилиями, удалось преодолеть сопротивление засосавшей Мария грязи, которая неохотно выпустила свою жертву. Один из наемников снял свой плащ и пошел было к Марию, чтобы предложить завернуться в него, но командир не позволил:

— Оставь. Пусть старый калека идет голый. Минтурны должны увидеть, что из себя представляет прекраснейший из людей, великий Гай Марий! Целый город знал, что он был здесь. Пусть помучаются за то, что предоставили ему убежище.

И старый калека шагал обнаженным в окружении своих преследователей, спотыкаясь, хромая и падая всю дорогу до Минтурн.

Когда они приблизились к городу и вдоль дороги показались дома, командир стал громко призывать каждого выйти и посмотреть на пойманного беглеца Гая Мария, который вскоре лишится своей головы на минтурнском форуме.

— Приходите каждый, приходите все, — громко взывал он.

В полдень солдаты подъехали к форуму, сопровождаемые местными жителями. Они были слишком потрясены поимкой великого Гая Мария, чтобы протестовать. Тем более что все знали: его осудили за великую измену. И все же, очень медленно и постепенно, где-то в их подсознании закипал гнев — ведь наверняка Гай Марий не совершал этой великой измены!

Два главных магистрата поджидали процессию, стоя у лестницы, ведущей в зал собраний; они были окружены городскими жителями, которые настойчиво призывали своих дуумвиров дать понять этим надменным римлянам, что Минтурны вовсе не в их власти и что, если потребуется, Минтурны смогут дать отпор.

— Мы поймали Гая Мария в тот момент, когда он готовился отплыть на минтурнском корабле, — угрожающе заявил командир наемников. — Минтурны знали, что он был здесь, и Минтурны помогли ему.

— Город не может нести ответственность за действия отдельных его жителей, — твердо ответил главный городской магистрат. — Забирайте вашего пленника и уезжайте. Вы добились своего — довольно с вас!

— О, мне не нужен он целиком! — злобно ухмыльнулся командир наемников. — Мне нужна только его голова. А вы получите все остальное. Здесь имеется прекрасная каменная скамья. Мы только наклоним его пониже — и мгновенно отделим голову.

От великого удивления в толпе пораскрывали рты, потом зарычали. Оба магистрата выглядели опечаленными, а их помощники — обеспокоенными.

— На каком основании ты хочешь казнить на форуме Минтурн человека, который шестикратно был консулом в Риме, героя многих войн? — осведомился старший дуумвир. Он надменно оглядел начальника и его солдат с ног до головы, чтобы хоть немного дать им почувствовать то, что испытал он сам, когда они нагло вторглись к нему рано утром. — Вы не похожи на римскую кавалерию. Откуда я знаю, что вы те, за кого себя выдаете?

— Мы были наняты специально, — ответил командир, понижая тон, поскольку увидел лица горожан и то, как стражники магистрата передвинули ножны, чтобы легче было доставать мечи.

— Наняты кем? Сенатом и народом Рима? — спросил дуумвир, подражая адвокатскому тону.

— Совершенно верно.

— Я не верю вам. Представьте доказательства.

— Этот человек осужден за perduellio! Ты знаешь, что это означает, дуумвир. Его можно лишить жизни в любом римском или латинском поселении. У меня не было приказа привести его в Рим живым. Мне было приказано доставить только его голову.

— Тогда, — спокойно сказал старший магистрат, — тебе придется сразиться со всеми Минтурнами, чтобы получить его голову. Мы не грубые варвары. Стоящий здесь римский гражданин Гай Марий не будет обезглавлен, как раб или чужеземец.

— Строго говоря, он не является римским гражданином, — зло ответил командир. — Но я привезу тебе из Рима все доказательства, которых ты требуешь, дуумвир! Я обернусь в три дня, и лучше, чтобы Гай Марий был к тому времени уже мертв, иначе весь город ответит перед Сенатом и народом Рима. И через три дня я отсеку голову у мертвого тела Гая Мария.

Все это время Марий стоял, пошатываясь, в толпе солдат, похожий на призрак, и многие не могли смотреть на него без слез.

Обозленный промедлением, один из солдат достал меч и замахнулся, чтобы пронзить Мария. В этот миг толпа стремительно бросилась между лошадьми и отбила пленника. Все были готовы драться, особенно помощники магистратов.

— Минтурны заплатят за это, — проворчал командир наемников.

— Минтурны казнят пленника согласно его dignitas u auctoritas, — ответил старший магистрат, — а теперь уезжайте!

— Подожди! — зарычал охрипшим голосом Гай Марий, который выступил вперед в окружении толпы минтурнийцев. — Ты можешь дурачить этих славных сельских жителей, но тебе не одурачить меня! У Рима нет кавалерии, чтобы вылавливать осужденных людей, и ни Сенат, ни народ Рима не нанимали тебя. Это могло сделать только частное лицо. Кто тебя нанял?

В голосе Мария было столько властности, что язык командира наемников развязался прежде, чем он вспомнил об осторожности.

— Секст Луцилий, — проговорил он.

— Благодарю! — сказал Марий. — Я запомню.

— Я плюю на тебя, старый дурак, — презрительно отозвался командир наемников и дернул за поводья. — Ты дал мне слово, магистрат! Надеюсь, что к моему возвращению Гай Марий будет трупом, а его голова — готова для отсечения!

Через минуту солдаты скрылись, а дуумвир кивнул своим стражникам:

— Отведите Гая Мария и заприте на замок.

Помощники магистрата вывели Гая Мария из толпы и вежливо повели в единственную тюремную камеру, находившуюся за подиумом храма Юпитера. Обычно там запирали буйных пьяниц на ночь или тех, кто сходил с ума. Помещения, более подходящего для тюрьмы, в этом городке еще не было построено.

После того как Мария увели, толпа разбилась на группы. Повсюду что-то горячо обсуждали и не расходились дальше таверн, расположенных по периметру площади. Здесь был и Авл Бела, который стал свидетелем всего происшедшего, а теперь переходил от одной группы людей к другой и что-то настойчиво говорил.

* * *

Минтурнам принадлежало несколько государственных рабов, и среди них имелся исключительно полезный парень, которого город купил у заезжего торговца два года назад и никогда не жалел о заплаченной за него порядочной сумме в пять тысяч денариев. Тогда ему было восемнадцать, теперь исполнилось двадцать. Это был огромный германец из племени кимбров по имени Бургунд. Ростом он был на целую голову выше самого высокого из жителей Минтурн. Бургунд обладал могучими мускулами и поразительной силой, которая полностью искупала отсутствие каких-либо проблесков интеллекта. Впрочем, как раз в этом не было ничего удивительного: он попал в плен после битвы при Верцеллах — тогда ему было шесть лет — и с тех пор вел скудную жизнь порабощенного варвара. Не для него были привилегии и заработки просвещенного грека, который порою сам продавался в рабство, ибо это только служило ему на пользу и приносило истинное процветание. Бургунд получал жалкие гроши и жил в полуразрушенной хижине на окраине города. Вероятно, он решил, что однажды его посетила божественная Нерфус, когда одна женщина разыскала его там, любопытствуя узнать, какой любовник получится из гигантского варвара. Бургунду никогда не приходило в голову бежать. Он даже не считал себя несчастным. Напротив, он наслаждался двумя годами жизни, проведенными в Минтурнах, где впервые почувствовал свою значимость и узнал себе цену. Временами ему давали понять, что ему будет позволено жениться и иметь детей. И если он будет продолжать хорошо работать, его дети будут считаться свободными.

Другие общественные рабы использовались для уборки, чистки, мытья и украшения зданий и общественных сооружений, но Бургунд, единственный из всех, выполнял работу поистине требующую сверхчеловеческих усилий. Именно Бургунд прочищал дренажные канавы и канализационные трубы, засоренные наводнением; именно Бургунд переносил трупы лошадей, ослов и других крупных животных, когда они погибали в общественном месте; именно Бургунд ломал деревья, считавшиеся опасными; именно Бургунд ловил бешеную собаку и копал канавы одной рукой. Как и все гиганты, германец был мягким и покорным человеком, сознающим собственную силу и не испытывающим необходимости пробовать ее на ком-либо. Он понимал, что если вздумает, играючи, ткнуть кого-нибудь пальцем, то этот бедняга умрет на месте. Он приобрел особую сноровку, управляясь с пьяными моряками или агрессивными людьми, которые лезли в драку, стремясь победить его, — и заработал несколько шрамов благодаря своей снисходительности. Вместе с этими шрамами Бургунд получил благожелательное отношение горожан.

Казнить Гая Мария! Эта задача представлялась магистратам крайне неблаговидной. Однако они были полны решимости выполнить свой долг, как подобает римлянам. И в конце концов магистраты послали за Бургундом, мастером на все руки.

Бургунд, не зная ничего о событиях, происшедших в этот день в Минтурнах, складывал в кучу огромные камни у стен, тянувшихся вдоль Аппиевой дороги. Он собирался чинить отдельные участки. Оторванный от своего дела рабом-посланцем, Бургунд отправился к форуму, неторопливо переставляя длинные ноги. Он делал такие огромные шаги, что другой государственный раб бежал вприпрыжку, пытаясь не отстать от него.

Главный магистрат поджидал его, стоя на узкой улице возле форума. Эта улица вела в зал собраний и храм Юпитера. Если дело, которое необходимо завершить, может спровоцировать восстание, то его нужно сделать немедленно, пока не узнала толпа на форуме.

— Бургунд, ты — тот человек, который мне нужен! — воскликнул дуумвир. — В тюремной камере за нашим капитолием есть узник. — Он отвернулся и остальное уже бросил через плечо, небрежным и беззаботным тоном: — Ты задушишь его. Это изменник, приговоренный к смерти.

Германец все еще стоял неподвижно, затем поднял руки и посмотрел на них, словно удивляясь их величине. Никогда прежде его не вызывали, чтобы убить человека. И убить его такими огромными руками! Для него это было легче, чем любому другому свернуть шею цыпленку. Разумеется, он сделает то, что ему приказано, и сделает, не говоря ни слова; но внезапно чувство спокойного благополучия, которым он наслаждался в Минтурнах, улетучилось. Он станет городским палачом. Ему и прежде доводилось выполнять самую тяжелую и грязную работу. А теперь ему будут поручать еще и это! Обычно спокойные голубые глаза наполнились ужасом. Бургунд направился к задней стороне капитолия, где стоял храм Юпитера. Там помещен тот узник, которого ему приказано задушить. По-видимому, это очень важный узник, но кто он?

Бургунд глубоко вздохнул и тяжелой походкой приблизился к храмовому подиуму, где находилась дверь в небольшой лабиринт. Чтобы войти, ему пришлось не только наклонить голову, но и согнуться почти вдвое. Германец оказался в узком каменном помещении. Несколько дверей вели в разные стороны. В дальнем конце этого помещения размещалась железная решетка, закрывавшая узкую щель, через которую проникал свет. В этом мрачном месте хранились городские архивы и городская казна. За другой дверью содержались те мужчины и женщины, которых дуумвират приказывал задерживать до тех пор, пока кто-нибудь не брал на себя хлопоты по их освобождению. Как правило, эта камера пустовала.

Дубовая дверь толщиной в три пальца была еще ниже, чем входная. Бургунд вывернул запирающий ее болт, согнулся и протиснулся в камеру. Свет проникал сюда через зарешеченное отверстие, которое находилось выше, чем нижняя стена основания храма, а потому шум с форума сюда почти не доносился. Здесь было так темно, что поначалу Бургунд ничего не видел, пока его глаза не привыкли к полумраку.

Напрягая зрение, он наконец различил какой-то серо-черный ком, имевший грубые человеческие очертания. Кем бы он ни был, этот осужденный преступник, но он поднялся на ноги и предстал перед своим палачом.

— Чего ты хочешь? — громко спросил узник, и в его голосе послышались повелительные нотки.

— Мне было приказано задушить тебя, — просто ответил Бургунд.

— Ты германец! — резко воскликнул заключенный. — Какого племени? Давай же, отвечай мне, ты, простофиля!

Последние слова были произнесены еще более резко, но не это заставило Бургунда заколебаться с ответом, а взор свирепых и пламенных глаз, направленный прямо на него.

— Я из племени кимбров, господин.

Обнаженный большой человек с ужасными глазами казался еще больше от переполнявших его чувств.

— Что? Рабу — одному из тех, кого я завоевал в придачу ко всем остальным, — поручают убить Гая Мария?!

Бургунд вздрогнул и захныкал, закрыв руками голову и съежившись.

— Убирайся! — продолжал греметь Гай Марий. — Я не встречу свою смерть в убогой темнице от руки германца!

Завывая, Бургунд постыдно бежал прочь, оставив все двери приоткрытыми.

— Нет, нет! — завопил он, вырвавшись на открытое пространство форума и обращаясь к тем, кто находился на площади. — Я не могу убить Гая Мария! Я не могу убить Гая Мария! Я не могу убить Гая Мария! — и слезы ручьями потекли по его лицу.

Авл Бела большими шагами пересек форум и ласково взял за руки рыдающего гиганта.

— Все правильно, Бургунд, тебя не должны были просить об этом. А теперь прекрати плакать, ты хороший парень! Довольно!

— Я не могу убить Гая Мария! — повторил Бургунд, вытирая свой мокрый нос о плечо, поскольку Бела все еще держал его за руки. — И я не могу позволить, чтобы кто-либо другой убил Гая Мария!

— Никто не убьет Гая Мария, — заверил его Бела, — это недоразумение. А теперь успокойся и выслушай новое поручение. Отправляйся к Марку Фурию, возьми у него вина, одежду и доставь все это Гаю Марию. А затем отправляйся вместе с ним ко мне домой и оставайся там до моего прихода.

Успокоенный, как ребенок, гигант преданно взглянул на Авла Белу и помчался выполнять поручение.

Бела повернулся лицом к толпе, на минуту задержав взгляд на дуумвирах, спешивших из зала собраний, а затем гневно заговорил:

— Ну, граждане Минтурн, вы, кажется, собирались позволить вашему любимому городу взять на себя омерзительное убийство Гая Мария?

— Авл Бела, мы должны сделать это! — задыхаясь от быстрой ходьбы, крикнул старший магистрат. — Ведь это великая измена!

— Меня не волнует, какое это преступление, — отрезал Авл Бела. — Минтурны не могут казнить Гая Мария!

Толпа криками одобрения выразила искреннюю поддержку его речам, так что магистрату пришлось созвать собрание и обсудить этот вопрос там. Результатом стало далеко идущее решение. Гай Марий объявлялся свободным. Минтурны не могли взять на себя ответственность за смерть человека, который шесть раз был консулом в Риме и спас Италию от германцев.

— Итак, — немного позднее удовлетворенно сказал Авл Бела Гаю Марию, — я чрезвычайно рад сообщить тебе, что желаю твоего скорейшего возвращения на мой корабль с наилучшими пожеланиями от всех Минтурн, включая и наш глупый магистрат. И на этот раз обещаю тебе, что корабль немедленно отплывет и уже больше не станет высаживать тебя на берег.

Искупавшись и наевшись, Марий почувствовал себя значительно лучше.

— Я видел много доброты с тех пор, как покинул Рим, Авл Бела, но доброта Минтурн потрясла меня. Никогда не забуду это место. — Он повернулся, чтобы ответить болтавшемуся рядом Бургунду своей самой благодарной улыбкой, которая только могла появиться на его лице. — Я не забуду и того, что меня пощадил германец. Благодарю тебя.

— Ты оказываешь моему дому большую честь, находясь здесь. Гай Марий, — молвил Бела, вставая. — Но я вздохну спокойно только тогда, когда увижу твой корабль выходящим из гавани. Позволь мне сопровождать тебя на пристань. Ты сможешь выспаться на борту.

Когда они вышли на улицу, большинство жителей Минтурн уже поджидало их там, чтобы сопроводить до гавани; Гая Мария встретил поток приветствий и пожеланий, которые он принял с царственным достоинством. Затем все направились на берег с таким чувством облегчения и воодушевления, какого не испытывали годами.

На пристани Гай Марий обнял Авла Бела.

— Твои деньги все еще на борту, — напомнил тот, утирая слезы, — я отправил на корабль лучшую одежду для тебя и вино — получше сортом, чем тот, что обычно пьет мой капитан! Я также посылаю с тобой раба Бургунда, поскольку у тебя нет слуг. Город опасается за него — ведь когда вернутся солдаты, какой-нибудь местный дурак может проговориться. А он вовсе не заслуживает смерти, и я выкупил его для тебя.

— Я с удовольствием принимаю Бургунда, Авл Бела, но не потому, что беспокоюсь о тех солдатах. Я знаю, кто нанял их: это человек, у которого нет ни капли авторитета и который пытается создать себе репутацию. Сначала я подозревал Луция Корнелия Суллу, но тогда это было бы намного серьезнее. Однако если бы у консула были войска, которые он мог отправить на поиски, они бы еще не успели достигнуть Минтурн. Нет, этих молодчиков послало жаждущее прославиться частное лицо. Ну, держись, Секст Луцилий!

— Мой корабль в твоем распоряжении до тех пор, пока ты не сможешь снова вернуться домой, — улыбнулся Бела, — капитан об этом знает. К счастью, его груз — фалернское вино, и оно будет только улучшаться все время, пока ты не сможешь выгрузить его. Мы желаем тебе всего наилучшего.

— И я желаю тебе того же, Авл Бела, и никогда тебя не забуду, — растроганно проговорил Гай Марий.

Так закончился день, принесший столько волнений. Мужчины и женщины Минтурн стояли на пристани, пока корабль не скрылся за горизонтом, затем они всей толпой двинулись по домам, чувствуя себя так, словно выиграли большую войну. Авл Бела шел последним, улыбаясь про себя. В последних лучах заката ему пришла в голову великолепная идея. Он найдет величайшего на всем полуострове настенного живописца и поручит ему запечатлеть историю Гая Мария в Минтурнах. Он закажет серию огромных картин. Эти картины украсят новый храм Марики, который будет сооружен в его любимой роще. Марика была морской богиней, которая родила Латина, а дочь Латина Лавиния вышла замуж за Энея и произвела на свет Юла, — так что эта богиня имеет в своем роде особое значение для Гая Мария, ведь тот женат на Юлии. Марика была также покровительницей их города. Минтурны не совершали ничего более великого, чем отказ убить Гая Мария; и в грядущих веках вся Италия узнает об этом благодаря фрескам в храме Марики.

* * *

С этого времени Гай Марий уже больше не подвергался опасности, хотя его странствия были долгими и изнурительными. Девятнадцать из двадцати беглецов соединились на острове Энария. Там они тщетно ждали Публия Сульпиция. После восьми дней ожидания они с грустью поняли, что он уже не приедет, и отплыли без него. Из Энарии они отважно отправились в открытые воды Тусканского моря и бороздили их, пока не достигли северо-западного мыса Сицилии, где и бросили якорь в порту города Эрикс.

Карта 10. Маршрут бегства Гая Мария из Рима.

Здесь, на Сицилии, Марий надеялся остаться. Ему не хотелось рисковать, удаляясь от Италии дальше, чем это было необходимо. Хотя его физическое состояние было отменным, несмотря на все недавние испытания, он сам сознавал, что с его рассудком дела обстоят далеко не так благополучно. Иногда он забывал названия предметов; подчас чужие слова начинали вдруг для него звучать совершенно непонятно, как варварский говор скифов или сарматов. Он не реагировал на отвратительные запахи или вдруг принимал колыхание перед глазами рыбачьих сетей за повреждение собственного зрения. Он мог внезапно покрыться невыносимой испариной или забыть, где находится. Наконец, у Мария окончательно испортился характер, он стал раздражительным, ему всюду мерещились пренебрежение и обиды.

— Что бы это ни было в нас, — то, что позволяет нам думать, находится в нашей груди, как говорят некоторые, или в наших головах, как уверяет Гиппократ, а я лично верю ему, потому что думаю с помощью моих глаз, ушей и носа, иначе почему бы им не находиться так же далеко от источника мысли, как они находятся от сердца и печени? — однажды, перескакивая с мысли на мысль, говорил он своему сыну, пока они дожидались в Эриксе аудиенции у местного правителя. Марий говорил запинаясь, яростно хмуря огромные брови и зачем-то постоянно их пощипывая. — Позволь мне начать снова… Что-то постоянно жует мой мозг, Марий-младший, откусывая по кусочку. Я все еще помню прочитанные некогда книги, и когда прилагаю усилия, то могу мыслить правильно и последовательно. Могу руководить собранием и делать все, что некогда делал в прошлом. Но не всегда. И эти изменения происходят таким образом, что я их не понимаю. Временами я даже не сознаю этих изменений. Ты должен простить мне грубости и капризы. Мне надо сохранить умственные силы, потому что когда-нибудь я еще стану консулом в седьмой раз. Марфа из Сирии сказала, что это случится, а она никогда не ошибается. Никогда не ошибается… Я говорил тебе об этом, не так ли?

— Да, отец, ты рассказывал. Много раз, — ответил Марий-младший с грустью в голосе.

— А говорил ли я тебе, что она мне предсказала еще?

Серые глаза Мария-младшего внимательно обежали все вокруг и остановились на искаженном и помятом лице отца, с которого в эти дни не сходил яркий румянец. Марий-младший тихо вздохнул, думая о том, сбился ли отец с мысли или же в его сознании еще сохраняется ясность.

— Нет, отец.

— Ну так слушай. Она сказала, что мне не быть величайшим человеком Рима, что бы я ни сделал. Знаешь ли ты, кто, по ее словам, будет величайшим римлянином?

— Нет, отец. Но я хочу знать.

Даже луча надежды не зародилось в сердце Мария-младшего; он понимал, что это будет не он. Сын великого Гая Мария слишком хорошо знал о собственных недостатках.

— Она сказала, что им когда-нибудь станет юный Цезарь.

— Edepol!

Марий согнулся и хихикнул, неожиданно холодно и жутко.

— О, не беспокойся, мой сын! Этого не случится! Я никому не позволю быть более великим, чем я сам! Но сейчас я открыл тебе причину, по которой я собираюсь утопить звезду юного Цезаря на дне самого глубокого моря.

— Ты устал, отец. — Марий-младший вскочил. — Я заметил, что печали и трудности ухудшают твое самочувствие, когда ты устаешь. Пойди и поспи.

* * *

Правителем Сицилии был клиент Гая Мария — Гай Норбан. В настоящее время он находился в Мессане. Неугомонный Марк Лампоний предпринял попытку вторгнуться на Сицилию повстанческими отрядами луканов и бруттиев. Посланный с приказом скакать по Валериевой дороге как можно быстрее в Мессану, курьер Мария вернулся назад с ответом правителя через тринадцать дней.

Хотя я, твой клиент, полностью сознаю свои обязанности перед тобой, Гай Марий, но являюсь также пропретором римской провинции. Поэтому я считаю долгом чести ставить свои обязательства перед Римом выше своих обязательств перед патроном. Твое письмо прибыло после того, как я получил приказ Сената, в котором мне предписывается не оказывать никакой помощи тебе и другим беглецам. В настоящее время мне прямо приказано поймать тебя и убить, если это возможно. Этого я, разумеется, делать не буду, и потому единственное, что в моих силах, — это приказать твоему кораблю немедленно покинуть воды Сицилии.

От себя лично желаю тебе всего хорошего и надеюсь, что где-нибудь ты найдешь безопасное убежище. Я, правда, сомневаюсь в том, что тебе удастся сделать это на римской территории. Я также могу сообщить тебе, что Публий Сульпиций был схвачен в Лавренте. Его голова выставлена на трибуне в Риме. Подлое дело. Но ты поймешь мое положение лучше, если я добавлю, что голова Сульпиция была установлена на трибуне самим Луцием Корнелием Суллой. И вовсе не по приказу — он сделал это лично.

— Бедный Сульпиций! — сказал Марий, смахнув с глаз слезы, затем расправил плечи и добавил; — Ну что ж, тогда — в путь! Посмотрим, как нас примут в провинции Африка.

Но там они даже не смогли высадиться на берег, поскольку правитель этой провинции также получил приказ Сенате, и единственное, что он смог сделать для великого человека, — это отправить его вместе со спутниками восвояси, поскольку служебные обязанности предписывали ему изловить и убить беглецов.

Тогда они поплыли в Рузикады, служебный порт Цирты, столицы Нумидии. Этой страной правил царь Гиемпсал, сын Гауды, во многом достойный человек. Он получил письмо от Мария, когда находился вместе со своим двором в Цирте, недалеко от Рузикады. Правитель Нумидии колебался. Гай Марий возвел на трон его отца; Гай Марий все еще оставался тем человеком, который мог лишить его трона. Но Луций Корнелий Сулла также предъявлял претензии на свое превосходство в Нумидии.

После нескольких дней раздумий Гиемпсал с частью своего двора переместился в Икозий, подальше от римского присутствия, и пригласил Гая Мария с его спутниками встретиться с ним там. Он позволил им сойти с корабля на берег и предоставил в их полное распоряжение несколько комфортабельных вилл. Гиемпсал часто принимал гостей в собственном доме, достаточно большом для того, чтобы считаться маленьким дворцом. Однако этот маленький дворец был не столь удобен, как главный дворец в столице, и поэтому царь вынужден был оставить там всех своих жен и наложниц, взяв с собой в Икозий только царицу Софонисбу и двух младших жен — Саламбо и Анно. Он получил образование в лучших традициях эллинистических монархий, а потому не придерживался восточных обычаев и позволял гостям свободно общаться со всеми своими домочадцами — сыновьями, дочерьми, женами. К несчастью, это и привело к осложнениям.

Марию-младшему исполнился двадцать один год, и он уже чувствовал себя вполне взрослым мужчиной. Очень белокурый и очень красивый, он представлял собой великолепный образец физического совершенства; слишком неусидчивый, чтобы занимать себя какими-нибудь умственными упражнениями, он искал утеху в охоте. Но именно охоту не любил царь Гиемпсал. А вот его младшая жена Саламбо — очень любила. На африканских равнинах водились самые различные животные: здесь встречались слоны и львы, страусы и газели, антилопы и пантеры. И Марий-младший целыми днями только и делал, что изучал способы охоты на животных, которых он никогда прежде не видел. Саламбо сопровождала его.

Зная о том, что эти экспедиции происходят в присутствии большого количества слуг и что их внимательные глаза служат достаточной защитой добродетели его младшей жены, царь Гиемпсал не видел большой беды в том, что молодого Мария сопровождала Саламбо. Возможно, он был даже рад временами избавляться от столь активного создания. Сам же он много времени проводил наедине с Гаем Марием (состояние рассудка старого полководца заметно улучшилось с тех пор, как он прибыл в Икозий). Они предавались воспоминаниям о старых временах. Изучая историю кампаний в Нумидии и Африке против Югурты, Гиемпсал сделал обширные записи для своего семейного архива и позволил себе помечтать о том времени, когда один из его сыновей или внуков станет достаточно великим, чтобы жениться на женщине из римского нобилитета. На свой счет Гиемпсал не строил никаких иллюзий: он мог называть себя царем, он мог править большой и богатой страной, но в глазах римского нобилитета и он, и все, что было с ним связано, значили меньше, чем пыль.

Разумеется, нет такого секрета, который можно было бы утаить. Один из фаворитов царя сообщил ему, что дни, которые Саламбо проводит с Марием-младшим, являются достаточно невинными, но вот что касается ночей — здесь совсем другое дело. Это открытие повергло царя в панику. С одной стороны, он не мог игнорировать неверность собственной жены, с другой — не мог он и сделать того, что делал обычно в подобных случаях, то есть казнить незадачливого любовника. Итак, чтобы спасти свою честь, Гиемпсал решил прервать эту любовную связь, сообщив Гаю Марию, что ситуация слишком деликатна и что он не дозволяет беглецам оставаться здесь и дольше. Поэтому нумидийский царь предложил Марию отплыть из Нумидии, как только корабль будет снабжен необходимой провизией и запасом воды.

— Глупец! — в сердцах сказал Марий своему сыну, когда они шли в гавань. — Неужели здесь тебе было недостаточно обычных, доступных женщин? Зачем тебе нужно было похищать у Гиемпсала одну из его жен?

Марий-младший улыбнулся, пытаясь выглядеть сокрушенным и обескураженным.

— Прости меня, отец, но она действительно изумительна. И кроме того, не я соблазнил ее, а она меня.

— Ты должен был отвергнуть ее, и ты сам это знаешь.

— Я пытался, — оправдывался молодой Марий, — но не смог. Она действительно была великолепна.

— Ты употребил правильное время глагола, мой сын, — была. Эта глупая женщина лишится из-за тебя головы.

Прекрасно зная, что Марий просто раздражен тем, что им необходимо двигаться дальше, Марий-младший продолжал ухмыляться. Судьба Саламбо не волновала ни одного из них, — она сама знала, на что шла.

— Однако это плохо, — попытался все же выразить хоть какое-то сожаление Марий-младший, — она действительно была…

— Прекрати! — резко оборвал его отец. — Если бы ты был пониже ростом или я хотя бы мог устоять на одной ноге, то другой дал бы тебе пинка и выбил бы тебе зубы. Нам так спокойно жилось в Нумидии!

— Ударь меня, если хочешь, — отозвался Марий-младший, наклоняясь и дурашливо подставляя свой зад, пошире расставив ноги и опустив голову до колен. А чего ему бояться? Его преступление было такого сорта, какое любой отец всегда с удовольствием простит сыну. А кроме того, еще никогда в жизни молодой Марий не чувствовал на себе руку отца.

Тут Марий жестом подозвал преданного Бургунда, который обхватил его за талию, чтобы тот мог удержать равновесие. Задрав правую ногу, Марий со всей силой ударил сына тяжелым башмаком в чувствительное место между ягодиц. То, что Марий-младший не потерял сознания, делало честь его выдержке, но боль была ужасной. Несколько дней после этого он страшно мучился, с трудом убеждая себя, что отец ударил его так сильно не с обдуманной злобой — просто он недооценил отцовские чувства.

Из Икозия они отплыли на восток и двинулись вдоль североафриканского побережья, больше не приставая к берегу вплоть до нового места назначения Гая Мария — острова Церцина. Здесь наконец они обрели безопасную гавань. На этом острове обитало несколько тысяч ветеранов из числа легионеров Мария. Они вели самый мирный образ жизни. Немного устав от выращивания пшеницы на небольших, в сотню югеров, участках земли, седые ветераны приняли своего старого командира с распростертыми объятиями. Они много сделали для него и его сына и поклялись, что захватят Рим, освободив его от Суллы, и тогда полководец сможет по достоинству вознаградить их за верность ему и свободе.

После того, как Гай Марий наградил своего сына столь жестоким пинком, Марий-младший стал крайне внимательно наблюдать за отцом. С грустью он замечал множество признаков разрушения его умственных способностей. Марию-младшему оставалось только удивляться своему отцу. Сын многое ему прощал, помня о том, кем был Гай Марий. Тем более что иногда Гай Марий сосредоточивался, напрягал всю свою волю и казался совершенно нормальным. Тому, кто не видел старика слишком часто или слишком близко, казалось, что с ним ничего плохого не происходит, за исключением разве что временной потери памяти. Иногда Марий вдруг начинал смотреть вокруг с непонятным удивлением или становился крайне рассеянным, если предмет разговора утрачивал для него интерес. Выдержит ли он седьмое консульство? Марий-младший сильно сомневался в этом.

* * *

Союз между новыми консулами, Гнеем Октавием Рузоном и Луцием Корнелием Цинной, в лучшем случае был нелегким, а в худшем случае оборачивался серией публичных споров в Сенате и на Форуме, а весь Рим решал, кому из двоих присудить победу. Предыдущая попытка — и попытка яростная! — предъявить Сулле обвинение в perduellio больше не возобновлялась, после того как Помпей Страбон прислал Цинне короткое письмо. Страбон предупреждал Цинну, что если тот хочет оставаться консулом, а его «дрессированные» народные трибуны желают сохранить себе жизнь, то следует оставить Луция Корнелия Суллу в покое и позволить ему отбыть на Восток. Цинна знал, что Октавий был человеком Помпея Страбона и что все вооруженные легионы в Италии принадлежат двум верным сторонникам Суллы. У консула Цинны состоялся тяжелый разговор с народными трибунами Вергилием и Магием, не желавшими прекращать борьбу. Цинна предупредил их, что, если они не уймутся, он перейдет на другую сторону, вступит в союз с Октавием и выкинет их с Форума и из Рима.

В течение восьми первых месяцев пребывания новых консулов в должности накопилось достаточно проблем — и в Риме, и в Италии. Казна была по-прежнему пуста, а деньги разбрасывались налево и направо в надежде на будущие пополнения из сокровищниц Митридата. Кроме того, Сицилия и Африка второй год страдали от засухи. Их правителям, преторам Норбану и Секстилию, было поручено сделать все возможное, чтобы увеличить поставки зерна в столицу. Даже если для этого им придется обменивать зерно на долговые обязательства при помощи солдат. И консулы, и Сенат видели в сложившейся ситуации повторение тех обстоятельств, которые некогда привели к короткому торжеству Сатурнина, — ведь тогда все это случилось из-за того, что низшее сословие было голодно. А низшее сословие должно быть всегда сыто!

Столкнувшись с некоторыми из тех колоссальных трудностей, о которых так хорошо знал Сулла в свою бытность консулом, Цинна рассмотрел все источники доходов, какими он может располагать, и направил письма правителям обеих Испании, приказывая тем выжать из своих провинций все, что только возможно. Правитель Галлии Публий Сервилий Ватия также обязывался добыть максимальное количество зерна, даже если ради этого ему придется пройти по туго натянутому канату через Галльские Альпы, держа на кончике своего носа кредиторов из Италийской Галлии. Когда пришли незамедлительные ответы, Цинна прочитал их и сразу же сжег. Хотелось бы ему, чтобы Октавий больше внимания уделял тяжелой доле правителя! А еще Луций Корнелий Цинна страстно желал, чтобы Рим все еще получал доходы из провинции Азия.

Рим также подвергся осаде со стороны недавно получивших гражданские права италиков, которые выражали бурное негодование по поводу своего нынешнего трибутного статуса. Законы Корнелия уже свели их права фактически на нет, однако законы Публия Сульпиция успели разжечь аппетиты этих людей, и теперь они возмущались аннулированием этих законов. Даже после двух с лишним лет войны среди союзников еще оставались важные лица. И вот они-то затопили Сенат жалобами, написанными от лица их самих и их менее привилегированных италийских братьев. Цинна был бы рад угодить им путем законодательства о равномерном распределении всех новых граждан среди тридцати пяти триб, но ни весь Сенат, ни отдельные его фракции, возглавляемые старшим консулом Октавием, не стали бы способствовать ему в этом. Кроме того, главной помехой являлись для Цинны законы Суллы.

Тем не менее в августе перед ним блеснул первый луч надежды: пришло сообщение о том, что Сулла завяз в Греции и не сможет вернуться в Рим для того, чтобы поддержать свои законы и помочь своим сторонникам. Настало время, думал Цинна, разобраться с Помпеем Страбоном, который все еще затаился в Умбрии и Пицене со своими четырьмя легионами. Не говоря никому, даже собственной жене, о том, куда он направляется, Цинна поехал к Помпею Страбону. Ну-ка, что скажет Помпей теперь, когда Сулла всецело поглощен войной с Митридатом?

— Я готов заключить с тобой ту же самую сделку, что заключил с другим Луцием Корнелием, — заявил ему косоглазый правитель Пицена. Он принял Цинну не слишком тепло, но от разговора тем не менее не отказался. — Ты оставишь в моем полном распоряжении этот уголок нашего большого римского мира, а я не буду беспокоить тебя в самом могущественном из его городов.

— То есть ты предлагаешь оставить все как есть?! — воскликнул Цинна.

— Да, именно. Сохранить все как есть.

— Мне необходимо исправить то, что другой Луций Корнелий проделал с нашей государственной системой, — проговорил Цинна безразличным голосом. — Я также хочу распределить новых граждан равномерно среди всех тридцати пяти триб. Кроме того, мне нравится идея о распределении римских вольноотпущенников по трибам. — Цинна подавил в себе закипающий гнев. Он все еще надеялся получить от этого пиценского мясника разрешение сделать то, что он должен был сделать. И потому спокойно продолжал: — Что ты на все это скажешь, Гней Помпей?

— Делай, что хочешь, — равнодушно произнес Помпей, — только оставь меня в покое.

— Я обещаю, что оставлю тебя в покое.

— А твое обещание имеет ту же ценность, что и твои клятвы, Луций Цинна?

Цинна густо покраснел.

— Я не связан той клятвой, — с большим достоинством ответил он, — поскольку держал камень в руке, пока давал ее, так что она недействительна.

Помпей откинул голову и заржал, являя удивительное сходство с конем.

— О, ты ведь истинный форумный законодатель, как и все мы, не так ли? — произнес он, отсмеявшись.

— Эта клятва не связывает меня! — настаивал Цинна, все еще красный.

— Тогда ты — еще больший дурак, чем другой Луций Корнелий. Когда-нибудь он вернется, и ты растаешь, как снежинка в пламени.

— Если ты веришь в это, почему же позволяешь мне делать то, что я хочу?

— Потому что другой Луций Корнелий и я — мы отлично понимаем друг друга, — ответил Помпей Страбон. — В том, что произойдет, он обвинит не меня, а тебя.

— Но, может быть, другой Луций Корнелий и не вернется.

Эти слова вызвали еще одно радостное ржание.

— Не рассчитывай на это, Луций Цинна! Другой Луций Корнелий является первым любимцем Фортуны!

После этого короткого разговора Цинна тотчас отправился назад в Рим, не задержавшись во владениях Помпея Страбона ни на мгновение. Он заночевал в одном доме в Ассизии, хозяин которого подробно рассказал гостю о том, как мыши съели сандалии Квинта Помпея Руфа, предсказав тем самым его смерть. «Одно к одному, — думал Цинна, вернувшись в Рим. — Не нравятся мне эти северяне! Они слишком основательны, слишком привержены старым богам».

* * *

В начале сентября в Риме должны были состояться крупнейшие игры этого года — ludi Romani. В течение последних трех лет их старались проводить максимально скромно и дешево — из-за войны в Италии и отсутствия крупных сумм, которые обычно выделялись курульными эдилами. Но в нынешнем году оба эдила были баснословно богаты, и уже к августу появились очевидные доказательства того, что они сдержат слово и устроят большие игры. Слухи об этом пошли гулять по всему Италийскому полуострову. Вследствие этого каждый, кто мог позволить себе совершить такую поездку, внезапно решил, что лучший отдых от горестей войны — это каникулы в Риме во время ludi Romani.

Тысячи италиков из числа тех, кто впервые обрел гражданские права, а ныне испытывал жгучее разочарование, начали прибывать в Рим уже в конце августа. Театралы, любители гонок на колесницах, заядлые охотники на диких зверей, просто зеваки — все, кто только мог приехать, приезжали в Вечный город. Театралы предвкушали особое удовольствие: старый Акций вынужден был оставить свой дом в Умбрии, чтобы прибыть в Рим и лично осуществить здесь постановку своей новой пьесы.

И Цинна наконец решил, как будет действовать. Его союзник, народный трибун Марк Вергилий, созвал неофициальное заседание плебейского собрания и сообщил собравшимся (среди которых было много италийских гостей), что намеревается надавить на Сенат и вынудить его принять закон о равномерном распределении новых граждан по трибам. Это собрание имело своей целью только привлечь внимание тех, кто интересовался данной проблемой. Поэтому Марк Вергилий не захотел обнародовать здесь свой законопроект.

Затем Вергилий объявил о своем намерении в Сенате. Он страстно призвал отцов-основателей не обсуждать эту проблему дольше, чем они делали это в январе. Высказавшись, Вергилий передернул плечами и сел на скамью трибунов рядом с Серторием и остальными. Он выполнил просьбу Цинны, выяснил настроение Сената. Все остальное должен был делать сам Цинна.

— Отлично, — сказал тот своим союзникам, — беремся за дело. Мы пообещаем всему миру, что, если наши законы, восстанавливающие прежние государственные формы и касающиеся новых граждан, будут приняты центуриатными комициями, мы издадим закон об общем аннулировании долгов. Обещание Сульпиция вызывало подозрения, поскольку он законодательствовал в пользу кредиторов, и, кроме того, это касалось Сената. Но перед нами не стоит такого препятствия. Нам поверят.

Последовавшая за этим активность не была тайной, хотя ее и не выставляли напоказ перед теми, кто был против общего аннулирования долгов. И таким отчаянным было положение большинства — даже среди представителей первого класса, — что общее мнение внезапно обернулось в пользу Цинны. На каждого всадника или сенатора, который никому не был должен и никому ничего не одалживал, приходилось по шесть-семь всадников и сенаторов, глубоко погрязших в долгах.

— Мы в беде, — сказал старший консул Гней Октавий Рузон своим коллегам, Антонию Оратору и братьям Цезарям. — Помахав такой приманкой, как общее списание долгов, перед столькими жадными носами, Цинна добьется своего даже от представителей первого класса и центурий.

— Отдадим ему должное, он достаточно умен, чтобы не пытаться созвать плебейское или всенародное собрание и одним этим укрепить свои позиции, — раздраженно заметил Луций Цезарь. — Если он протащит свои законы в центуриях, они будут легальны, согласно существующему законодательству Луция Корнелия. И, обретя таким образом казну или, на худой конец, частные деньги, центурии сверху донизу проголосуют так, как следует, чтобы отблагодарить Цинну.

— А неимущие будут бесноваться, — молвил Антоний Оратор.

Но Октавий покачал головой; он был далек от тех острейших проблем, которые они сейчас обсуждали.

— Нет, только не неимущие, Марк Антоний, — сказал он спокойно. Впрочем, он всегда был уравновешенным человеком. — Capite censi никогда не бывают в долгах — у них просто нет денег. Занимают только представители средних и высших классов. Причем делают они это в основном для того, чтобы улучшить свое положение или — и это тоже встречается достаточно часто — чтобы сохранить нынешнее. Нет таких ростовщических обязательств, которые бы не имели реального обеспечения. Так что чем выше вы поднимаетесь, тем больше у вас шансов найти тех людей, которые берут в долг.

— Я расцениваю это как твою уверенность в том, что центурии согласятся принять всю эту неприемлемую чепуху, не правда ли? — спросил Катул Цезарь.

— А ты, Квинт Лутаций?

— Да, я очень боюсь именно этого.

— О, я знаю, что делать, — сердито нахмурился Октавий, — однако сделаю это сам. Я даже вам ничего сейчас не скажу.

— Что, по-вашему, он надумал? — спросил Антоний Оратор, после того как Октавий направился на Аргилет.

Катул Цезарь отрицательно покачал головой.

— Не имею ни малейшего представления. — Он сдвинул брови. — О, как бы я хотел, чтобы у него была хоть одна десятая часть способностей Луция Суллы! Но у него их нет. Он человек Помпея Страбона.

Его брат, Луций Цезарь, поежился.

— Мне кажется, что он сделает нечто такое, чего не следовало бы делать.

— Думаю, мне лучше провести следующие десять дней где-нибудь подальше от Рима, — оживился Антоний Оратор.

В конце концов они решили, что это будет наилучший выход для всех.

* * *

Уверенный в себе, Цинна теперь мечтал назначить дату своего выступления в центуриатных комициях, и такой датой стал шестой день перед декабрьскими идами, или второй день после начала ludi Romani. Насколько распространены были долги и как страстно должники желали освободиться от своей ноши, стало предельно ясно на рассвете этого дня. Почти двадцать тысяч человек явились на Марсово поле, чтобы услышать сообщение Цинны. Каждый из них хотел, чтобы он провел голосование в тот же день, но Цинна объяснил, что это невозможно, поскольку его первый закон подразумевал бы аннулирование первого закона Суллы. «Нет, — непреклонно сказал Цинна, — обычай требует выждать период в три рыночных дня, и этот обычай должен быть соблюден». Однако Цинна пообещал, что вынесет на рассмотрение еще больше законов в других своих сообщениях, и это произойдет намного раньше, чем наступит время голосования по первому из них. Подобное заверение всех успокоило, поскольку вселило твердую надежду на то, что общее аннулирование долгов произойдет намного раньше, чем Цинна покинет свою должность.

На самом деле существовали еще два закона, которые Цинна намеревался обсудить в первый же день: закон о распределении новых граждан по трибам и закон о прощении девятнадцати беглецов и призыве их вернуться. Все осужденные Суллой за измену — от Гая Мария до рядового всадника — сохранили свою собственность, и Сулла не делал попыток ее конфисковать в последние дни своего консульства. А новые народные трибуны, которые все еще пользовались своим правом вето в Сенате, дали ясно понять всем и каждому, что любая попытка провести конфискацию будет пресечена.

Итак, двадцать тысяч представителей всех имущих классов собрались на открытой зеленой лужайке Марсова поля, чтобы услышать и утвердить первый закон — закон о беглецах. И никто не желал распределения новых граждан по трибам, поскольку это «разжижало» бы их собственную власть в трибутных комициях. Кроме того, каждый понимал, что этот закон является не чем иным, как прелюдией к возвращению законодательной власти трибам. Цинна и его народные трибуны уже были на месте; двигаясь среди все возрастающей толпы, они отвечали на вопросы и успокаивали тех, кто имел самые чудовищные долги.

Кто-то из этого огромного собрания переговаривался, кто-то, зевая, вяло готовился слушать Цинну и его покорных трибунов, взбиравшихся на ораторское возвышение. И никто не заметил ничего необычного в новой группе людей, которые неожиданно влились в общую толпу. Они были спокойны, одеты в тоги и выглядели как представители третьего или четвертого класса.

Гней Октавий Рузон недаром служил старшим легатом у Помпея Страбона: прописанное им средство от болезни, поразившей государство, было чрезвычайно хорошо организовано и проинструктировано. Тысяча нанятых им (разумеется, на деньги Помпея Страбона и Антония Оратора) армейских ветеранов окружили собравшихся и, сбросив свои тоги, предстали в полном вооружении прежде, чем кто-либо из этой огромной толпы заподозрил неладное. Раздался общий пронзительный крик. Наемники бросились на людей, размахивая мечами. Многих зарубили на месте, многих сбили с ног и затоптали; количество жертв исчислялось тысячами. Прошло некоторое время, прежде чем наиболее решительные из загнанных и окруженных стеной нападавших прорвались сквозь строй мечей и бежали.

Цинна и шесть его трибунов сумели избежать той западни, в которую попали их слушатели, — они спустились с ораторского возвышения и спаслись бегством. Только две трети из собравшихся на Марсовом поле оказались столь же удачливыми. Когда Октавий прибыл посмотреть на творение рук своих, он увидел несколько тысяч трупов. Убитые были представителями высших классов из центуриатных комиции. Их тела валялись разбросанными по всему Марсову полю. Октавий был взбешен. Больше всего он хотел, чтобы Цинна и его трибуны оказались убиты первыми. Но даже у тех, кого он нанял совершить убийство беззащитных людей, имелись некие моральные принципы, и они посчитали слишком рискованным убивать находящихся в должности магистратов.

* * *

Квинт Лутаций Катул Цезарь и его брат Луций Юлий Цезарь находились в Ланувии. Они услышали о резне, уже получившей наименование «день Октавия», вскоре после того, как она произошла, и поспешили обратно в Рим, чтобы потребовать у Октавия объяснений.

— Как ты мог? — сквозь слезы спросил Луций Цезарь.

— Ужасно! Отвратительно! — вторил его брат.

— Только не надо этой ханжеской трескотни! Вы знали, что я собирался делать, — презрительно проговорил Октавий. — Вы даже согласились с тем, что это необходимо. Более того: при условии, что вас это не будет касаться, вы дали свое молчаливое согласие. Так что нечего хныкать! Я добыл вам то, что вы хотели, — покорные центурии. Теперь уцелевшие уже не станут голосовать за законы Цинны, чем бы он ни пытался их приманить.

Потрясенный до глубины души, Катул Цезарь зло взглянул на Октавия.

— Никогда в жизни я не мирился с жестокостью как политическим средством, Гней Октавий! И лично я не давал никакого согласия — ни молчаливого, ни любого другого! Если ты заключил это из моих слов или из слов моего брата, то сделал ошибку. Любая жестокость ужасна — но такая! Резня! Будь она проклята!

— Мой брат прав, — сказал Луций Цезарь, — мы опозорены, Гней Октавий. Большинство умеренных людей теперь настроены не хуже, чем Сатурнин или Сульпиций.

Видя, что его доводы не переубедят этого сторонника Помпея Страбона, Катул Цезарь попытался выйти из сложившейся ситуации с некоторым достоинством.

— Я слышал, что Марсово поле было истинным полем Фобоса не один, а два дня, старший консул. Родственники пытались опознать тела и забрать их для совершения последних обрядов, но твои сторонники еще прежде сгребли все трупы и сбросили их в огромный известняковый карьер. Это так? Ты превратил нас в варваров! Мне все меньше хочется жить.

— Тогда пойди и вскрой себе вены, Квинт Лутаций! — презрительно усмехнулся Октавий. — Ты хорошо знаешь, что это — не Рим твоих царственных предков. Это — Рим братьев Гракхов, Рим Гая Мария, Сатурнина, Сульпиция, Луция Суллы и Луция Цинны! Мы ввергнуты в такой хаос, когда уже ничто не поможет. Если бы это было не так, тогда не было бы необходимости в «дне Октавия».

Ошеломленные, братья Цезари вдруг поняли, что Октавий действительно гордится этим названием.

— Кто дал тебе денег, чтобы нанять убийц, Гней Октавий? Марк Антоний? — спросил, помедлив, Луций Цезарь.

— Да, он в значительной степени способствовал этому. И не жалеет.

— Он и не пожалеет, когда все сказано и сделано. На то он и Антоний, — огрызнулся Катул Цезарь и поднялся. — Ну, все кончено, и нам это ничем не искупить. Но я не хочу в этом участвовать, Гней Октавий. Я чувствую себя как Пандора, после того как она открыла свой ящик.

— Что случилось с Луцием Цинной и трибунами? — спросил Луций Цезарь.

— Бежали, — лаконично ответил Октавий. — Они будут объявлены вне закона, разумеется. Надеюсь, что очень скоро.

Катул Цезарь остановился в дверях кабинета Октавия и сердито оглянулся.

— Ты не можешь лишить консула, находящегося в должности, его консульского империя, Гней Октавий. Все началось с того, что оппозиция попыталась лишить Луция Суллу его консульского права командовать римскими армиями. Они не смогли сделать этого! Но никто не пытался лишить его должности консула. Этого сделать нельзя. В римском законодательстве нет ни одной зацепки, которая давала бы право магистрату или комиций преследовать судебным порядком или отстранить от должности курульного магистрата прежде, чем истек срок его полномочий. Ты можешь уволить народного трибуна, если сделаешь это правильно; ты можешь уволить квестора, если он нарушит свои обязанности; ты также можешь изгнать их из Сената или лишить ценза. Но ты не можешь уволить консула или любого другого курульного магистрата, пока не истек срок их полномочий!

— Теперь, когда я нашел секрет успеха, Квинт Лутаций, — с самодовольным видом проговорил Октавий, — я смогу сделать все, что захочу. — И, видя, что Луций Цезарь проследовал к выходу вслед за братом, добавил им вдогонку: — Завтра состоится собрание в Сенате. Предлагаю вам быть там.

* * *

В отличие от Иерусалима или Антиохии, Рим не слишком верил пророкам и предсказателям. Авгуры проводили обряды ауспиций в истинно римском духе: не слишком доверяя собственной интуиции, они делали это строго в соответствии с книгами и таблицами.

Существовал, однако, один подлинно римский пророк, патриций из рода Корнелиев, которого звали Публий Корнелий Куллеол. И как раз теперь он страстно желал, чтобы никто не вспоминал его несчастного прозвища, которое означало «мошонка». Впрочем, он был уже таким древним старцем, что никто и не помнил его молодым или хотя бы пожилым. Он жил на ненадежный и небольшой доход, получаемый от своей семьи. Обычно его видели на Форуме сидящим на ступеньках, ведущих в храм Венеры Клоакины. Этот храм был древнее базилики Эмилия; его объединили с ней уже в процессе строительства последней.

Не будучи Кассандрой или религиозным фанатиком, Куллеол ограничивался в своих предсказаниях результатами важнейших политических событий; он никогда не возвещал конца света или появления какого-то нового, еще более могущественного бога, нежели Квирин или Юпитер. Ему удалось предвидеть войну против Югурты, нашествие германцев, Сатурнина, войну с Италией и войну на Востоке против Митридата, причем последняя, как он уверял, будет продолжаться на протяжении жизни целого поколения.

На рассвете того утра, когда братья Цезари возвратились в Рим, Сенат собрался в первый раз со дня резни, учиненной Октавием. Члены Сената боялись этого заседания. До сего дня самые страшные преступления совершались во имя Рима отдельными лицами или толпой на Форуме, но резня в «день Октавия» была слишком тесно связана непосредственно с Сенатом.

Сидящий на верхних ступенях храма Венеры Клоакины Публий Корнелий Куллеол казался неотъемлемой принадлежностью этого места, и ни один из отцов Сената не заметил его, хотя при виде их Куллеол радостно потер руки. Если он сделает то, за что щедро заплатил Гней Октавий Рузон, ему никогда уже больше не сидеть на этих ступеньках, и он сможет наконец избавиться от опостылевшей роли предсказателя.

Сенаторы задержались в портике Гостилиевой курии. Разбившись на небольшие группы, они обсуждали между собой «день Октавия». Высказывались предположения о том, что это событие может быть каким-то образом связано с сегодняшними дебатами. И вдруг над их головами раздался пронзительный визг. Куллеол мгновенно оказался в центре всеобщего внимания. Он поднялся на носки, выгнул спину, вытянул руки, переплетя пальцы, и закричал с такой силой, что на его искривленных губах появилась пена. Поскольку Куллеол никогда не давал предсказаний, доводя себя до экстаза, все подумали, что у него просто припадок. Одни сенаторы и завсегдатаи Форума продолжали зачарованно наблюдать за ним. Некоторые приблизились к прорицателю и попытались спустить его вниз. Он слепо боролся с ними, царапаясь, открывая рот все шире и шире, пока наконец не закричал.

— Цинна! Цинна! Цинна! Цинна! — завывал Куллеол. Он тотчас получил очень внимательную аудиторию.

— Пока Цинна и шесть его народных трибунов не будут высланы, Рим будет погибать, — верещал старец, трясясь и шатаясь. Он вопил, повторяя одно и то же раз за разом, до тех пор пока не свалился на землю. Его унесли, бесчувственного.

Пораженные сенаторы наконец расслышали голос консула Октавия, который уже давно призывал их в зал заседаний, и поспешили в Гостилиеву курию.

Никто так и не узнал, какие объяснения старший консул намеревался дать относительно ужасных событий на Марсовом поле. Теперь внимание Сената было приковано к сверхнеобычной одержимости Куллеола и к его предсказанию.

— До тех пор пока младший консул и шесть его народных трибунов не будут изгнаны, Рим будет погибать, — задумчиво повторил Октавий. — Великий понтифик, фламин Юпитера, что вы скажете об этом удивительном заявлении Куллеола?

— Полагаю, что должен воздержаться от комментариев, Гней Октавий, — покачал головой великий понтифик Сцевола.

Октавий решил настаивать, но, посмотрев на Сцеволу, изменил свое решение. Врожденный консерватизм великого понтифика заставлял того мириться со многим, но запугать или ввести в заблуждение Сцеволу мало кому удавалось. Когда в Сенате не так давно обсуждался подобный случай, именно Сцевола резко осудил приговоры, вынесенные Гаю Марию, Публию Сульпицию и остальным, просил их помиловать и призвать вернуться. Нет, лучше не враждовать с великим понтификом. Кроме того, Октавий имел намного более легковерного свидетеля в лице фламина Юпитера. Старший консул решил, что именно этот достойный человек признает ужасное предзнаменование подлинным.

— А ты что скажешь, фламин Юпитера? — строго спросил он.