Битва за Рим Маккалоу Колин

— А как насчет Гая Мария? — осведомился Антоний Оратор. — Он способен контролировать любую толпу в Риме.

— Но не сейчас, — высокомерно ответил Катул Цезарь. — В такие минуты он превращается в мятежного народного трибуна. Да, Марк Антоний, именно Гай Марий поддержал Публия Сульпиция.

— О, я не верю, — молвил Антоний Оратор.

— А я тебе говорю, что это правда!

— Если это действительно так, — заговорил Тит Помпоний, — тогда я, пожалуй, назову четвертый закон, который предложит Сульпиций.

— Четвертый закон? — хмурясь, переспросил Катул Цезарь.

— Это будет закон о том, чтобы передать командование в войне против Митридата от Луция Суллы Гаю Марию.

— Сульпиций не сделает этого! — вскричал Помпей Руф.

— Почему бы и нет? — Тит Помпоний взглянул на младшего консула. — Я рад, что ты послал за старшим консулом. Когда он будет здесь?

— Завтра или послезавтра.

Сулла прибыл на следующее утро перед рассветом; он уже направлялся в Рим в тот момент, когда его настигло письмо Помпея Руфа. «Получал ли какой-нибудь консул так много плохих новостей? — спрашивал он себя. — Сначала резня в провинции Азия, теперь объявился второй Сатурнин. Моя страна — банкрот, я только что подавил восстание, а мое имя вызывает ненависть из-за распродажи государственного имущества. Я мог бы и не делать ничего этого, но я ведь сделал».

— Будет ли сегодня слушание? — спросил он Помпея Руфа, в чей дом незамедлительно прибыл.

— Да. Тит Помпоний сказал, что Сульпиций собирается предложить закон, согласно которому у тебя отбирается командование в войне против Митридата и передается Гаю Марию.

Внешне Сулла сохранял полное спокойствие.

— Я — консул, и ведение этой войны было поручено мне на законном основании. Если бы Гай Марий был здоров, тогда другое дело. Но он болен и стар. — Сулла раздул ноздри. — Я полагаю, это означает также, что Гай Марий поддержал Сульпиция.

— Так думают все. Марий не появился ни на одном из собраний, но я сам видел, как некоторые из его фаворитов подзуживали толпу низших классов. Знаешь, все эти жуткие типы, заправилы среди субурского сброда.

— Один из них — Луций Декумий?

— Да, он был там.

— Прекрасно, прекрасно, — оживился Сулла. — Гай Марий проявил себя с неизвестной нам стороны, заметь, Квинт Помпей! Я не думал, что он опустится до того, чтобы использовать такое «орудие», как Луций Декумий. До сих пор я надеялся, что почтенный возраст и скверное здоровье помогут Марию здраво оценить ситуацию и что он угомонится. Но этого не произошло. Он все еще рвется на войну. Ради достижения своей цели он пойдет на все, даже станет вторым Сатурнином.

— Нас ожидают большие неприятности, Луций Корнелий.

— Знаю.

— Нет, я имею в виду, что мой сын и сыновья других сенаторов и патрициев собираются с силами, чтобы изгнать Сульпиция с Форума, — взволнованно произнес Помпей Руф.

— В таком случае нам с тобой лучше быть на Форуме, когда Сульпиций соберет народное собрание.

— Вооруженными?

— Разумеется, нет. Мы должны постараться удержать ситуацию в рамках закона.

Когда Сульпиций прибыл на Форум, стало очевидно, что до него уже дошли слухи о команде, которую собрал сын младшего консула, поскольку Сульпиций двигался, окруженный огромным эскортом, состоящим из молодых людей второго и третьего классов. Все были вооружены дубинками и небольшими деревянными щитами. Этот эскорт был настолько огромен, что небольшая армия Квинта Помпея Руфа-младшего по сравнению с ним казалась просто ничтожной.

— Народ, — вскричал Сульпиций в комиции, наполовину заполненной его охранниками, — народ является сувереном! То есть так принято говорить, будто народ является сувереном! Это общая фраза, которой постоянно щеголяют члены Сената и патриции, когда нуждаются в ваших голосах. Но это абсолютно ничего не значит! Это — ничто, это — издевательство! Какую подлинную ответственность несет перед вами правительство? Вы полностью во власти людей, которые собирают вас, вы полностью во власти народных трибунов. Вы не формулируете законы и не обнародуете их в этом собрании — вы здесь только для того, чтобы голосовать за законы, сформулированные и предложенные народными трибунами! А кто, за немногим исключением, является народным трибуном? Почему-то сплошь сенаторы да всадники! А что случилось с теми трибунами, которые объявили себя слугами державного народа? Я скажу вам, что с ними случилось! Они были заперты в Гостилиевой курии и раздавлены обрушившейся с крыши черепицей!

— Итак, это объявление войны, не правда ли? — пожал плечами Сулла.

— Он собирается стать героем, — заметил Катул Цезарь.

— Слушайте дальше! — резко прервал их Мерула, фламин Юпитера.

— Сейчас настало время, — продолжал Сульпиций, — раз и навсегда показать Сенату и всадникам, кто в Риме является правителем! Вот почему я стою перед вами — ваш лидер, ваш защитник, ваш слуга! Вы только что пережили три ужасных года, в течение которых от вас требовалось безропотно подставлять плечи тяжелейшей ноше налогов и лишения земельной собственности. Вы снабдили Рим большей частью тех денег, которые потребовались для ведения гражданской войны. Но разве хоть один член Сената спросил вас, что вы на самом деле думаете о войне против своих братьев, италийских союзников?

— А мы ведь об этом спрашивали, — сумрачно заметил великий понтифик Сцевола, — и они более страстно желали этой войны, чем Сенат!

— Но сейчас они и не вспомнят об этом, — отозвался Сулла.

— Нет! Они не спрашивали вас! — продолжал грохотать Сульпиций. — Они отказывали вашим италийским братьям в своем гражданстве, но не в вашем! Ваше гражданство — только тень, их гражданство — это субстанция, правящая Римом! Они не могли согласиться с прибавлением тысяч новых членов в их маленькие сельские трибы — ведь благодаря их исключительному положению члены этих триб имели так много власти! Даже после того, как италикам было даровано право голоса, эти новые граждане были включены в крайне незначительное количество триб, чтобы они не имели реальной возможности влиять на результаты выборов! Но всему этому конец, державный народ, и конец этот наступит в тот момент, когда вы утвердите мой закон о распределении новых граждан и свободных людей Рима среди всех тридцати пяти триб!

Взрыв аплодисментов был столь оглушительным, что Сульпицию пришлось прервать свою речь. Он стоял, широко улыбаясь, — красивый тридцатипятилетний мужчина, обладающий на удивление патрицианской наружностью, несмотря на свое плебейское происхождение.

— Сенат и всадники обманывали вас еще множеством различных способов, — продолжал Сульпиций, когда шум стих, — но сейчас самое время, чтобы прерогатива — а ведь это всего лишь прерогатива, даже не закон! — назначения военного командования была отнята у Сената и его тайных советников из сословия всадников! Настало время, чтобы вы — главная опора истинного Рима — задали те вопросы, которые имеете право задавать согласно закону. И среди них — вопрос о праве решать, должен или нет Рим вести войну, а если должен, то кто будет командовать.

— Начинается, — заметил Катул Цезарь.

Сульпиций указал пальцем на Суллу, который стоял перед толпой наверху сенатской лестницы.

— Вот старший консул! Он избран равными ему по положению людьми! Не вами! Сколько это может продолжаться, если даже третий класс вынужден создавать видимость участия в консульских выборах? — Сульпиций сделал паузу и продолжал: — Старший консул командует на войне, столь жизненно важной для Рима, что, если она не будет вестись лучшим человеком Рима, Рим может просто погибнуть! Но кто поручил командование в войне против царя Митридата Понтийского старшему консулу? Кто решил, что именно старший консул является наиболее подходящим для этого человеком? Кто, как не Сенат и его тайные советники из сословия всадников! И выдвинули, как всегда, своего! Желает ли Рим рисковать только для того, чтобы увидеть еще одного патриция, облаченного в атрибуты главнокомандующего? Кто такой этот Луций Корнелий Сулла? Какие войны он выиграл? Он известен тебе, державный народ? Ну так я могу сказать, кто он такой! Луций Корнелий Сулла стоит здесь лишь потому, что въехал сюда на спине Гая Мария. Всего, чего он достиг, он достиг благодаря Гаю Марию! Говорят, он выиграл войну против италиков! Но мы все знаем, что именно Гай Марий первым нанес решающий удар — и если бы он этого не сделал, этот человек, Сулла, никогда бы не смог одержать победу!

— Как он смеет! — задохнулся от возмущения цензор Красс. — Это был только ты, и никто иной, Луций Корнелий! Ты завоевал венец из трав! Ты поставил италиков на колени!

Он уже собрался крикнуть все это Сульпицию, но остановился, когда Сулла сжал его руку.

— Оставь, Публий Лициний! Если мы станем на них кричать, они бросятся на нас и растерзают. А я хочу, чтобы это недоразумение выяснилось законным и мирным путем, — спокойно проговорил Сулла.

Сульпиций продолжал заранее приготовленную речь:

— Может ли этот Луций Корнелий Сулла обратиться к тебе, державный народ? Конечно, нет! Ведь он патриций — он слишком хорош для тебя! Для того чтобы вручить этому великолепному патрицию командование в войне против Митридата, Сенат и всадники обошли вниманием многих более достойных и способных людей! Они обошли самого Гая Мария! Заявили, что он болен, заявили, что он стар! Но я спрашиваю тебя, державный народ, не Гая ли Мария видел ты каждый день последние два года? Не он ли проходил через весь город без особых усилий? И разве он не тренирован и подтянут, как всегда? Разве не выглядит лучше день ото дня? Гай Марий, может быть, и стар, но ни в коем случае не болен! Гай Марий! Он может быть стар, но он все еще лучший человек в Риме!

И вновь взорвался шквал аплодисментов. Однако на этот раз они предназначались не Сульпицию. Толпа повернулась приветствовать Гая Мария, который проворно спускался в колодец комиций. Он шел на собственных ногах — на этот раз с ним не было даже мальчика, на которого он обычно опирался.

— Державный народ Рима, прошу тебя принять четвертый закон моей законодательной программы, — воскликнул Сульпиций, лучезарно улыбаясь Гаю Марию. — Я предлагаю вырвать из рук надменного патриция Луция Корнелия Суллы командование в войне против понтийского царя Митридата и передать его твоему Гаю Марию!

Сулла не ожидал услышать ничего иного. Попросив великого понтифика Сцеволу и фламина Юпитера Мерулу сопровождать его, старший консул отправился домой.

Устроившись поудобнее в своей комнате, Сулла поднял взгляд на своих собеседников:

— Ну, и что мы будем делать?

— Почему ты выбрал меня и Луция Мерулу? — поинтересовался Сцевола.

— Потому что именно вы возглавляете нашу религию, — ответил Сулла, — и, кроме того, хорошо знаете законы. Найдите мне способ продлить кампанию, затеянную Сульпицием в комиции, до тех пор, пока толпа не устанет — и от нее, и от него.

— Что-нибудь помягче, — задумчиво пробормотал Мерула.

— Как кошачья шерсть. — Сулла раздраженно отодвинул чашу с неразбавленным вином. — Если придется давать битву на Форуме, он выиграет. Сульпиций — не Сатурнин, он намного умнее! Он подталкивает нас к насильственным действиям. Я грубо прикинул количество его охраны и полагаю, что это не менее четырех тысяч человек. И все они вооружены. Снаружи — дубинки, но я подозреваю спрятанные мечи. Мы не сможем собрать нужного числа граждан, способных проучить этих негодяев в таком ограниченном пространстве, как Римский Форум. — Сулла остановился и скорчил гримасу, будто куснул что-то кислое или горькое; его тусклые, холодные глаза глядели в пустоту. — Я ни за что не позволю нарушать наши законные привилегии! Но давайте сначала подумаем, не удастся ли нам разбить Сульпиция его же собственным оружием — народом.

— Единственный способ сделать это, — заявил Сцевола, — провозгласить все дни комиции, начиная с нынешнего и заканчивая любым на наш выбор, feriae. Устроим долгий праздник.

— Вот это прекрасная идея! — просветлел Мерула.

— Но законно ли? — нахмурился Сулла.

— Совершенно законно. Консулы, великий понтифик и жреческая коллегия имеют полную свободу назначать дни отдыха и каникул, во время которых невозможны собрания.

— Тогда пометим объявление о feriae нынешним полуднем и объявим об этом со всех трибун и во всех регионах. Пусть глашатаи провозгласят днями отдыха и каникул все дни вплоть до декабрьских ид. — Сулла оскалился. — Как раз истечет срок полномочий народного трибуна. И в тот самый момент, когда Сульпиций покинет здание, я прикажу арестовать его — за измену и разжигание вражды.

— Лучше бы ты попытался обойтись с ним помягче, — поежился Сцевола.

— О нет, во имя самого Юпитера, Квинт Муций! Как это может быть — помягче? — вспылил Сулла. — Я приволоку его и буду судить — вот и все! Если он не сможет вновь обольстить толпу, то ему крышка. Я отравлю его.

Две пары испуганных глаз скользнули по лицу Суллы. Они не ослышались: старший консул сказал, что отравит человека, который является его злейшим врагом. Непонятно.

* * *

Сулла собрал Сенат на следующее утро и сообщил, что консулы и понтифики объявляют начало периода feriae, во время которых никакие собрания в комиции проводиться не должны. Это вызвало лишь несколько негромких восклицаний, поскольку в Сенате уже не было Гая Мария, чтобы возражать.

Катул Цезарь прогуливался по Сенату вместе с Суллой.

— Как осмелился Гай Марий рисковать своим местом в Сенате во имя командования, которого он все равно не сможет принять? — интересовался он.

— Он стар и боится, а его разум уже не так ясен, как прежде. Кроме того, он хочет стать римским консулом в седьмой раз, — утомленно ответил Сулла.

Сцевола, великий понтифик, что шел впереди Суллы и Катула Цезаря, неожиданно бросился назад.

— Сульпиций! — вскричал Сцевола. — Он проигнорировал объявление о feriae, назвав его уловкой Сената! Он идет в собрание!

— Я предполагал, что он вытворит нечто в этом роде, — нисколько не удивился Сулла.

— Тогда в чем же смысл? — возмущенно спросил Сцевола.

— Это позволит нам объявить любой закон, проведенный Сульпицием в период feriae, недействительным, — объяснил Сулла, — и в этом единственная ценность нашей уловки.

— Но если Сульпиций примет закон, изгоняющий из Сената каждого, кто имеет долги, — заметил Катул Цезарь, — то мы уже будем не в состоянии объявить такой закон недействительным. Нам просто не удастся собрать кворум, и это будет означать, что Сенат как политическая сила прекратит свое существование.

— Тогда, полагаю, мы соберемся вместе с Титом Помпонием, Гаем Оппием и другими банкирами и проведем аннулирование всех сенаторских долгов — неофициально, разумеется.

— Мы не сможем этого сделать! — взвыл Сцевола. — Сенаторские кредиторы будут настаивать на получении своих денег, а у сенаторов вообще нет средств! Ни один сенатор не занимал денег у таких респектабельных кредиторов, как Помпоний и Оппий, — они слишком известны! Цензоры должны были бы знать об этом!

Теперь Сулла выглядел угрожающе:

— Тогда я арестую Гая Мария за измену и выкачаю деньги из его поместий.

— О, Луций Корнелий, ты не сможешь этого сделать! — простонал Сцевола. — Этот «державный народ» просто вышвырнет нас прочь!

— Тогда я открою свою военную казну и погашу все долги Сената из нее, — скрипнул зубами Сулла.

— И этого ты не сможешь сделать, Луций Корнелий!

— Я очень утомился, рассказывая о том, чего я не могу. Итак, вы все допустите, чтобы меня, старшего консула Суллу, разбили Сульпиций и банда легковерных глупцов, которые надеются, что он аннулирует их долги? Но я не позволю этого! Пусть Пелион взгромоздится на вершину Оссы, Квинт Муций! Я сделаю все, что бы мне ни пришлось для этого сделать!

— Фонд, — подсказал Катул Цезарь, — фонд, организованный теми из нас, у кого нет долгов, чтобы спасти тех, у кого они есть и кто стоит перед угрозой изгнания из Сената.

— Чтобы собрать такой фонд, — грустно сказал Сцевола, — потребуется по меньшей мере два месяца. У меня нет долгов, Квинт Лутаций. Насколько я знаю, у тебя их тоже нет. Нет их и у Луция Корнелия. Но наличных денег у меня также нет! Вообще ничего! А у тебя? Ты сможешь наскрести больше тысячи сестерциев, не продавая имущество?

— Смогу, но еле-еле, — признался Катул Цезарь.

— А я не смогу, — сказал Сулла.

— Думаю, нам удалось бы организовать такой фонд, — продолжал Сцевола, — но это потребует от нас продажи имущества. А в таком случае мы опоздаем, и те сенаторы, которые имеют долги, будут уже изгнаны. Тем не менее, как только они выберутся из долгов, цензоры смогут восстановить их в Сенате.

— Неужели ты думаешь, что Сульпиций позволит сделать это? — спросил Сулла.

— Ох, надеюсь, что когда-нибудь мне представится возможность встретить Сульпиция темной ночкой! — свирепо вздохнул Катул Цезарь. — Как он осмелился поступить так именно тогда, когда у нас нет даже фонда для ведения войны, которую мы обязаны выиграть!

— Это потому, что Публий Сульпиций умен и умеет предавать, — пояснил Сулла, — и я подозреваю, что Гай Марий поддерживает его во всем.

— Тогда они и заплатят, — заявил Катул Цезарь.

— Будь спокоен, Квинт Лутаций. Уж они-то смогут тебе заплатить, — зловеще молвил Сулла. — Они все еще боятся нас. И не зря.

* * *

Между одним собранием, на котором закон только обсуждался, и другим, на котором его следовало принять голосованием, должно было пройти семнадцать дней. Публий Сульпиций Руф продолжал проводить свои заседания, дни летели, и близилось время ратификации закона.

За день до голосования первой пары законов Сульпиция Квинт Помпей Руф-младший и его друзья, тоже сыновья сенаторов и всадников, приняли решение помешать Сульпицию единственным доступным для них способом — силой. Не предупредив своих отцов или магистратов, Помпей Руф-младший с товарищами собрали свыше тысячи человек самого различного возраста — от семнадцати до тридцати лет. Все они имели собственные доспехи и вооружение, поскольку еще недавно сражались против италиков. И в тот самый момент, когда Сульпиций руководил собранием, прилагая последние усилия для составления первой пары законопроектов, тысяча тяжеловооруженных молодых людей — представителей исключительно первого класса — ворвалась на Римский Форум и, не мешкая ни мгновения, атаковала слушателей Сульпиция.

Это вторжение застало Суллу врасплох. Миг — и он и Квинт Помпей Руф, наблюдавшие за Сульпицием с вершины сенатской лестницы, оказались окружены другими старшими сенаторами; еще спустя мгновение вся нижняя часть Форума превратилась в поле битвы, Сулла увидел юного Помпея Руфа с мечом в руке, а у себя за спиной он слышал голос его отца, что-то кричащего в гневе. Повернувшись, Сулла с силой схватил Квинта Помпея Руфа за руки, чтобы тот не мог двинуться с места.

— Оставь, Квинт Помпей, ты ничего не сможешь сделать, — отрывисто проговорил Сулла, — теперь тебе не удастся помочь ему.

К несчастью, толпа была столь велика, что простиралась далеко за места, занимаемые членами комиции. Не обладая опытом командования, Помпей Руф-младший ухитрился рассеять своих людей раньше, чем ему удалось собрать их клином. Он был принужден пробиваться через самую середину толпы, в то время как охрана Сульпиция успела сомкнуть ряды. Отчаянно сражаясь, Помпей Руф-младший проложил себе дорогу по краю мест, занимаемых комицией, и достиг трибуны. Пробираясь к возвышению трибуны — к Сульпицию! — Помпей Руф-младший не заметил гладиаторов, спешивших на подмогу народному трибуну. Меч у юноши вырвали, а самого бросили с трибуны и забили до смерти.

Сулла услышал стон отца раньше, чем увидел, как несколько сенаторов уводят его прочь. Он сообразил, что стража, только что одержавшая победу над рядами молодой элиты, теперь бросится на ступени Сената. Точно дух, Сулла просочился сквозь толпу охваченных паникой сенаторов и спрыгнул с края подиума вниз, потеряв при этом свою тогу курульного магистрата. Ловким движением он сдернул хламиду с какого-то беспечного грека, увлеченного побоищем, обмотал ее вокруг своей предательски заметной золотоволосой головы, а затем и сам прикинулся простым греком, пытающимся выбраться из свалки. Сулла нырнул в колоннаду Порциевой базилики, где проворные купцы спешили разобрать свои прилавки. Толпа рассеивалась, и сражение прекратилось, а Сулла тем временем поднялся на склон и прошел через Фонтинальские ворота.

Он точно знал, куда идет. Он желал увидеть того, кто породил все это; он шел, чтобы увидеть Гая Мария, которому так хотелось получить командование и стать консулом в седьмой раз.

Сулла отбросил хламиду, оставшись в одной тунике, и постучал в дверь Гая Мария.

— Я хочу видеть хозяина, — заявил он слуге таким тоном, будто явился в полном блеске всех своих регалий.

Не решаясь отказывать столь хорошо известному человеку, привратник оставил дверь открытой и пригласил Суллу в дом. Но к нему вышла Юлия, а не Гай Марий.

— Ох, Луций Корнелий, это ужасно, — произнесла она и повернулась к слуге: — Принеси вина.

— Я хочу видеть Гая Мария, — повторил Сулла сквозь зубы.

— Увы, Луций Корнелий, он спит.

— Тогда разбуди его, Юлия. И если ты не сделаешь этого, клянусь, это сделаю я!

Она вновь повернулась к слуге:

— Пожалуйста, попроси Строфанта разбудить Гая Мария и передать ему, что пришел Луций Корнелий Сулла, чтобы увидеть его по очень срочному делу.

— Он совсем спятил? — поинтересовался Сулла, хватая сосуд с водой; жажда слишком истомила его, и он не стал дожидаться вина.

— Я не понимаю, что ты имеешь в виду! — обиженно воскликнула Юлия.

— Послушай, Юлия, — зарычал Сулла, — ведь ты жена Гая Мария, и никто не знает его лучше, чем ты. Он тщательно организовал ряд событий, которые, как он думал, принесут ему командование в войне против Митридата; он поощрял законотворческую карьеру человека, который вознамерился разрушить установленный порядок вещей; он превратил Форум в руины и стал причиной смерти сына консула Помпея Руфа — не говоря уже о сотнях других!

— Но я ведь не могу его контролировать. — Юлия опустила веки.

— Его разум помутился, — заявил Сулла.

— Нет, Луций Корнелий, он в своем уме!

— Тогда это не тот человек, которого я знал.

— Он хочет только одного — воевать с Митридатом!

— Ты в этом уверена?

— Я думаю, он вполне мог бы остаться дома и доверить ведение этой войны тебе. — Юлия вновь прикрыла глаза.

Они услышали, как входит великий человек, и замолчали.

— В чем дело? — спросил Марий, как только появился в дверях. — Что привело тебя сюда, Луций Корнелий?

— Битва на Форуме, — ответил Сулла.

— Это было неосмотрительно.

— Сульпиций и поступает неосмотрительно. Он не оставил Сенату иного выхода. Нам пришлось бороться за свое существование единственным способом — мечом. Квинт Помпей-младший мертв.

— Ужасно! Но я и не представлял себе, чтобы его сторона одержала победу. — Марий невесело улыбнулся.

— Ты прав, они действительно проиграли. Но это лишь означает, что в конце долгой и жестокой войны — и накануне еще одной, не менее долгой и жестокой — Рим стал слабее почти на сотню молодых отважных бойцов.

— Ты говоришь, накануне еще одной войны, жестокой и долгой? — благодушно переспросил Марий. — Но это же чушь, Луций Корнелий! Я разгромил бы Митридата за один сезон.

Сулла почувствовал себя усталым.

— Гай Марий, ну почему ты не можешь понять, что у Рима нет денег? Рим — банкрот! Мы не можем позволить себе держать на полях сражений двадцать легионов! Война против италиков повергла нас в безнадежные долги! Казна пуста! И даже великий Гай Марий не сможет разгромить такую мощную армию, как у Митридата, за один сезон, если у него будет всего лишь пять легионов!

— Но я могу заплатить за несколько легионов сам, — заявил Марий.

— Как Помпей Страбон? — нахмурился Сулла. — Но когда ты оплачиваешь легионы сам, Гай Марий, они принадлежат тебе, а не Риму.

— Чепуха! Это означает всего лишь, что я предоставил свои средства в распоряжение Рима.

— Вот это — действительно чепуха. Это означает всего лишь, что ты предоставил средства Рима в свое распоряжение, — резко возразил Сулла, — ведь ты поведешь свои легионы!

— Иди домой и успокойся, Луций Корнелий. Ты огорчен утратой своего командования.

— Я еще не утратил своего командования, — резко отозвался Сулла и взглянул на Юлию. — Ты знаешь свои обязанности, Юлия из рода Юлиев Цезарей. Так выполни их во имя Рима, а не Гая Мария.

Она проводила гостя к двери, сохраняя невозмутимое выражение лица.

— Пожалуйста, не говори ничего больше, Луций Корнелий. Я не могу расстраивать своего мужа.

— Во имя Рима, Юлия, во имя Рима!

— Я жена Гая Мария, — произнесла она, открывая дверь, — и мой первый долг — это он.

«Ну, Луций Корнелий, ты зря старался, — говорил себе Сулла, пока спускался к Марсову полю, — он такой же сумасшедший, как пифийский оракул в приступе священного бешенства. Его никуда не допускают, ему ничего не позволяют, но его и не останавливают. И так будет продолжаться до тех пор, пока я не возьму на себя этот труд и не остановлю его».

Выбрав длинный кружной путь, Сулла направил стопы не домой, а к младшему консулу. Его дочь теперь стала вдовой — с новорожденным мальчиком и годовалой девочкой.

— Я просил моего младшего сына взять себе имя Квинт Пятый, — говорил младший консул, и слезы беспрепятственно катились по его лицу, — и, конечно, у нас остался сын моего дорогого Квинта, который тоже когда-нибудь станет консулом.

Корнелия Сулла не показывалась.

— Как моя дочь? — спросил Сулла.

— Ее сердце разбито, Луций Корнелий, но у нее есть дети, и это хоть какое-то утешение.

— Как это все ни печально, Квинт Помпей, — жестко сказал Сулла, — но я здесь не для того, чтобы рыдать. Поверь, я знаю, о чем говорю. В подобные моменты человеку не хочется заниматься ничем, что касалось бы внешнего мира. Я знаю это, потому что пережил утрату собственного сына. Но к сожалению, мир вокруг нас никуда не делся. Я вынужден просить тебя прийти ко мне завтра на рассвете. Мы должны посовещаться.

Затем Сулла, преодолевая крайнюю усталость, потащился вдоль края Палатина в свой собственный, такой красивый новый дом, где обеспокоенная новая жена встретила его слезами радости, увидев, что он цел и невредим.

— Никогда не беспокойся обо мне, Далматика, — сказал ей Луций Корнелий Сулла, — мое время не пришло. Я еще не выполнил того, что предначертано мне судьбой.

— Наш мир рушится! — вскричала она.

— Нет, пока я жив, — ответил Сулла.

Он спал долго и без сновидений, как спят обычно люди намного более молодые, чем он, и проснулся перед рассветом, совершенно не представляя, что ему следовало бы делать. Это опустошенное состояние никогда не беспокоило его раньше. «Я всегда поступаю лучше тогда, когда действую под диктовку Фортуны», — подумал Сулла и устремился навстречу наступающему дню.

— Если этим утром примут закон Сульпиция о долгах, число членов Сената сократится до сорока. Недостаточно для кворума, — уныло заметил Катул Цезарь.

— Но мы можем рассчитывать на цензоров, не так ли? — поинтересовался Сулла.

— Да, — ответил великий понтифик Сцевола, — ни Луций Юлий, ни Публий Лициний долгов не имеют.

— Тогда мы должны действовать, исходя из предположения, что Публию Сульпицию еще не пришла в голову мысль, что цензоры могут набраться мужества и пополнить собой Сенат, — продолжал Сулла. — Когда он поймет это, то предложит другой закон, не такой определенный. Тем временем мы попытаемся освободить наших изгнанных коллег от долгов.

— Я согласен, Луций Корнелий, — заявил Метелл Пий Поросенок, который прискакал из Эзернии, едва только услышал о том, что вытворяет в Риме Сульпиций. Он уже успел переговорить с Катулом Цезарем и Сцеволой. Метелл раздраженно потряс кулаками: — Если бы эти глупцы одалживали только у людей своего круга, они могли бы рассчитывать на прощение долгов, по крайней мере в настоящее время! Но мы попались в собственную ловушку. Сенатор, нуждающийся в деньгах, слишком мало заботился бы о том, чтобы вернуть свой долг другому сенатору. И потому он отправлялся к худшему из ростовщиков.

— Я все еще не понимаю, почему Сульпиций набросился на нас за это? — капризно спросил Антоний Оратор.

— Марк Антоний, мы можем никогда не узнать причину, — ответил Сулла с большим спокойствием, — сейчас это даже неважно — почему. Намного важнее то, что он это сделал.

— Да, но как мы сможем избавить изгнанных сенаторов от долгов? — забеспокоился Поросенок.

— С помощью фонда, как мы уже договаривались. Необходимо создать комитет по управлению этим фондом, а Квинт Лутаций мог бы стать его председателем. Не существует такого должника-сенатора, который бы имел наглость что-то утаить от него.

Мерула, фламин Юпитера, хихикнул, с виноватым видом прикрыв свой рот.

— Я извиняюсь за свое легкомыслие, — проговорил он дрожащими от смеха губами, — но если бы мы были более благоразумными, то постарались бы избежать ужасного зрелища… Луция Марция Филиппа стали бы вытаскивать из долгового болота — вы только представьте себе! Мало того, что его долги больше всех остальных, вместе взятых, но, заплатив их, мы бы не увидели его в Сенате. Я думаю, что если мы о нем случайно забудем, то последствием такого поступка станут лишь мир и спокойствие.

— Да, мысль замечательная, — вежливо согласился Сулла.

— Ты беспокоишь меня, Луций Корнелий, своей политической беспечностью, — возмутился Катул Цезарь. — Не имеет значения, что мы думаем о Луции Марции. Факт остается фактом: он — представитель древней и знаменитой фамилии. Его пребывание в Сенате должно быть сохранено.

— Ты прав, разумеется, — вздохнул Мерула.

— Тогда решено, — сказал Сулла, слегка улыбаясь. — Что касается остального, то мы можем только ждать развития событий. Кроме того, я думаю, что настало время сократить период feriae. В соответствии с религиозными правилами законы Сульпиция уже более чем недействительны. И у меня зародилась мысль, что нам надлежит позволить Сульпицию и Гаю Марию думать, будто они выиграли, а мы бессильны.

— Но мы действительно бессильны, — заметил Антоний Оратор.

— Я в этом не убежден, — отозвался Сулла. Он повернулся к младшему консулу, очень молчаливому и мрачному. — Очень сожалею, Квинт Помпей, но ты должен покинуть Рим. Полагаю, тебе следует взять все свое семейство и отправиться на морское побережье. И не делай секрета из того, что ты уезжаешь.

— А что должны делать остальные? — испуганно спросил Мерула.

— Вы вне опасности. Если бы Сульпиций хотел устранить Сенат путем уничтожения его членов, он мог бы сделать это еще вчера. К счастью для нас, он предпочитает действовать более законными средствами. Кстати, в долгах ли наш городской претор? Впрочем, это не имеет значения. Курульный магистрат не может быть выселен из его помещения, даже если сам претор выдворен из Сената.

— Марк Юний совершенно не имеет долгов, — сообщил Мерула.

— Хорошо, с этим ясно. В таком случае он должен приступить к управлению Римом в отсутствие консулов.

— Обоих? Не говори мне, что ты тоже собираешься покинуть Рим, Луций Корнелий, — ошеломленно вскричал Катул Цезарь.

— У меня есть пять легионов пехоты и две тысячи кавалерии, находящихся в Капуе в ожидании своего командира, — ответил Сулла. — После моего поспешного отъезда пойдут слухи. Я должен всех успокоить.

— Ты действительно политически беспечен! В такой серьезной ситуации один из консулов должен оставаться в Риме!

— Почему? — недоуменно вскинул брови Сулла. — Рим не управляется в настоящий момент консульской администрацией, Квинт Лутаций, Рим принадлежит Сульпицию. И я хочу, чтобы он убедился в этом.

Все выслушали это заявление, не смея пошевелиться. Вскоре встреча была завершена, и Сулла, не мешкая, отправился в Кампанию.

* * *

Он спешил, мчась верхом на муле без всякого эскорта, прикрыв голову шлемом и опустив ее как можно ниже. Вдоль всего пути его следования народ бурно обсуждал действия Сульпиция и гибель Сената; эти новости распространялись почти так же быстро, как известия о резне в провинции Азия. Поскольку Сулла выбрал путь по Латинской дороге, он пересекал лояльные Риму районы и, прислушиваясь к разговорам, вскоре понял: одни рассматривают Сульпиция как италийского агента, другие — как агента Митридата, и никто не был в восторге от того, что Рим остался без Сената. И хотя магическое имя Гая Мария также было на слуху, консерватизм сельских жителей заставлял их скептически относиться к способности полупарализованного старика принять командование в новой войне.

Неузнаваемый, Сулла спокойно предавался беседам на различных постоялых дворах, где останавливался по пути. Своих ликторов он оставил еще в Капуе и был одет как обычный путешественник.

И всю дорогу, трясясь на муле, он непрерывно думал, и его мысли, вращаясь и кружась, рассыпались, не в силах найти для себя логическое завершение. Лишь в одном Сулла был уверен: он поступает правильно, возвращаясь к своим легионам. А эти части сознавали себя его легионами, по крайней мере четыре из них. Сулла возглавлял их почти два года, и именно они присудили ему венец из трав. Пятым был кампанский легион, которым командовал сначала Луций Цезарь, потом Тит Дидий и затем Метелл Пий. Почему-то, когда пришло время выбирать пятый легион, чтобы повести его с собой на Восток против Митридата, Сулла вдруг воспротивился собственной оригинальной мысли откомандировать легион Мария у Цинны или Корнута. «А теперь я очень рад, что в Капуе нет легиона Мария», — подумал он.

— Как же это сложно — быть сенатором, — говорил надежный помощник Суллы Лукулл. — Обычай требует, чтобы все сенаторские деньги были вложены в землю и имущество, и кто же позволит деньгам бездельничать? Отсюда становится совершенно невозможно иметь достаточно свободных денег, когда сенатор вдруг испытает в них нужду. Мы слишком привыкли залезать в долги.

— Сам-то ты в долгах? — спросил Сулла, думая о чем-то другом.

Как и Гай Аврелий Котта, Луций Лициний Лукулл был буквально вынужден стать сенатором, после того как Сулла дал цензорам публичный пинок под зад. Ему, кстати, было всего двадцать восемь.

— У меня долгов на сумму десять тысяч сестерциев, — спокойно ответил Лукулл, — однако я надеюсь, что мой братец Варрон узнает об этом. Равно как и о событиях, происходящих в Риме. Он единственный, у кого сейчас есть деньги. Я прилагал все усилия, но благодаря моему дяде Метеллу Нумидийскому и моему кузену Пию мне придется столкнуться с сенаторским цензом.

— О, будь спокоен, Луций Лициний! Когда мы отправимся на Восток, в нашем распоряжении окажется все золото Митридата. Этим-то золотом мы и расплатимся со всеми.

— Что ты намереваешься делать? — поинтересовался Лукулл. — Если мы пошевелимся, то, вероятно, успеем отплыть прежде, чем закон Сульпиция вступит в силу.

— Нет, думаю, мне надлежит оставаться здесь, чтобы наблюдать за тем, что будет происходить, — ответил Сулла. — Было бы слишком глупо отплыть именно тогда, когда мое командование поставлено под сомнение. — Он вздохнул: — Теперь, я полагаю, настало время написать Помпею Страбону.

Ясные серые глаза Лукулла были устремлены на Суллу с затаенным вопросом, но он так ничего и не спросил. Если кто-либо еще и мог контролировать ситуацию, то это был именно Сулла.

Шесть дней спустя пришло неофициальное письмо от Флакка, принцепса Сената. Сулла распечатал его и внимательно пробежал глазами.

— Итак, — обратился он к Лукуллу, который принес это письмо, — кажется, в Сенате осталось всего лишь около сорока сенаторов. Изгнанники Вария возвращены, но если они в долгах, то также не имеют права быть членами Сената, — а они, разумеется, все в долгах. Италийские граждане и свободные люди теперь будут распределены среди всех тридцати пяти триб. И последнее, — но не по степени важности! — Луций Корнелий Сулла освобожден от командования, которое передано Гаю Марию специальным указом державного народа.

— О! — воскликнул в замешательстве Лукулл.

Сулла отбросил письмо и щелкнул пальцами слуге:

— Мои доспехи и меч. — Затем обратился к Лукуллу: — Собери всю армию.

Час спустя Сулла взошел на лагерный форум, одетый по-военному, за исключением того, что на голове его красовалась обычная шляпа, а не шлем. «Выгляди привычным, Луций Корнелий, — говорил он про себя, — выгляди как их Сулла».

— Солдаты, — произнес он громко, но без крика, — все выглядит так, словно мы не собираемся сражаться против Митридата! Вы развлекаетесь здесь, пока те, в Риме, не могут ни на что решиться. Но вот они наконец решились. Командование в войне против понтийского царя Митридата переходит к Гаю Марию по решению народного собрания. Римский Сенат больше не существует, так как в нем осталось недостаточно сенаторов, чтобы собрать кворум. Следовательно, все решения о войне и военных принимаются плебсом, которым руководит их трибун Публий Сульпиций Руф.

Сулла сделал паузу, чтобы стоящие в первых рядах передали его слова задним, а затем продолжал говорить совершенно спокойным тоном (его научил так выступать Метробий много лет назад).

— Конечно, — говорил он, — остается в силе тот факт, что именно я был легально избран старшим консулом, а потому отдавать любые приказания является моим правом; остается в силе и тот факт, что Римский Сенат возложил на меня особые полномочия на время войны против Митридата. И — как свое неотъемлемое право! — я выбрал себе легионы, которые должны были пойти со мной. Я выбрал вас. Мы вместе, несмотря на все препятствия, проходили одну изнурительную кампанию за другой. Как же я мог не выбрать вас? Мы знаем друг друга. Я не люблю вас, хотя думаю, что Гай Марий любит своих солдат. Я надеюсь, что и вы не любите меня, хотя думаю, что люди Гая Мария любят его. И тем не менее я никогда не думал, что мужчинам необходимо любить друг друга для того, чтобы совместно выполнять одну работу. И за что бы я любил вас? Вы — шайка вонючих негодяев, собранных из всех канализационных дыр Рима! Но — видят боги — как я уважаю вас! Снова и снова я просил вас признать мое превосходство, и, видят боги, вы всегда делали это!

Кое-кто начал улыбаться, затем заулыбались и все остальные. Воины разразились криками одобрения. Помалкивала только одна небольшая группа, которая стояла напротив возвышения. Это были избранные магистратами военные трибуны, которые командовали консульскими легионами. Людям, отобранным в прошлом году Лукуллом и Гортензием, нравилось работать под руководством Суллы. Люди, набранные в этом году, ненавидели Суллу, считая его чересчур грубым и требовательным.

Косясь на них, Сулла внимал приветственным крикам солдат.

— Итак, солдаты, теперь уж нам точно не пойти в поход против Митридата по полям Греции и Малой Азии. А какой бы это был поход! Нам не пришлось бы вытаптывать урожай нашей возлюбленной Италии и насиловать италийских женщин. Это были бы чужие поля и чужие женщины! А ведь какая кампания могла бы быть! Знаете ли вы, сколько золота у Митридата? Горы! Свыше семидесяти крепостей в Малой Армении доверху набиты золотом! И оно могло бы стать вашим! О, я, разумеется, не имею в виду, что Рим не получил бы своей доли! Но золота там столько, что мы могли бы купаться в нем! Рим — и мы! Что уж говорить о пышных азиатских женщинах! Что уж говорить об изобилии рабынь, которыми никто так не умеет пользоваться, как солдаты.

Он пожал плечами и выбросил вперед распростертые руки.

— Но ничего этого не будет. Нас освободило от нашей миссии плебейское собрание. Ни один римский солдат не ожидал, что именно оно будет указывать ему, кто должен сражаться или кто должен ими командовать. Но это законно. Итак, я высказался. И хотя я бессилен, но вправе спросить себя: неужели законно лишать полномочий старшего консула в год его консульства? Я — слуга Рима, так же как и вы. Теперь лучше всего сказать «прощай!» нашим мечтам о золоте и чужеземных женщинах. Потому что, когда Марий отправится на Восток сражаться с Митридатом, он поведет свои собственные легионы. Он не захочет взять с собой мои.

Сулла спустился с возвышения, прошел через строй двадцати четырех военных трибунов, не удостоив взглядом ни одного из них, и скрылся в своей палатке, предоставив Лукуллу подать команду «разойтись».

— Это было великолепно, — сказал Лукулл, входя с докладом. — У тебя никогда не было репутации хорошего оратора, и я вынужден заметить, что ты не очень-то подчиняешься правилам риторики. Но ты точно знал, как донести до них свое сообщение, Луций Корнелий.