Битва за Рим Маккалоу Колин

Луций Корнелий Мерула поднялся:

— Принцепс Сената Луций Валерий Флакк, великий понтифик Сцевола, старший консул Гней Октавий, курульные магистраты, консуляры, отцы-основатели! Прежде чем я прокомментирую слова прорицателя Куллеола, я должен поведать вам о том, что произошло вчера в храме Великого бога. Я проводил ритуальную уборку помещения, когда увидел небольшую лужицу крови на полу, за цоколем статуи Великого бога. Кроме того, там лежала голова птицы — мерулы, черного дрозда! Моего тезки! И я, кому нашими древними и благословенными законами запрещено находиться в присутствии смерти, усматриваю в этом предвестие… сам не знаю чего! Моей собственной смерти? Смерти Великого бога? Я не знал, как растолковать эту примету, и посоветовался с великим понтификом, но он оказался бессилен.

Луций Корнелий Мерула кутался в свой двойной плащ, что выглядело довольно странно, поскольку Мерула никогда раньше так не делал. Да и вообще он плохо выглядел: был весь в поту, его круглое, гладкое лицо под острым, цвета слоновой кости, шлемом блестело каплями пота. Он продолжал:

— Но кое-что я разузнал. Найдя голову черного дрозда, я стал искать его тело и обнаружил, что это создание свило гнездо в расщелине, под золотой мантией статуи Великого бога. И в этом гнезде лежало шесть мертвых птенцов. По всей видимости, кошка поймала и съела их мать. Все, кроме головы, разумеется. Но кошка не смогла добраться до птенцов, которые погибли от голода. Я осквернен. — Фламин Юпитера содрогнулся. — После этого заседания Сената я буду вынужден совершить обряды, которые очистят от скверны меня самого и храм Юпитера. То, что я скажу вам сейчас, является результатом моих размышлений над этой приметой. Те выводы, к которым я пришел, я сделал самостоятельно. Я понял это еще до того, как услышал крики Публия Корнелия Куллеола, впавшего в сверхъестественное пророческое безумие.

В Сенате воцарилась мертвая тишина, все лица обратились к фламину Юпитера, поскольку он был хорошо известен как честный, порой даже наивный человек, так что его слова воспринимались совершенно серьезно.

— Теперь уже Цинна, — продолжал фламин Юпитера, — не ассоциируется с черным дроздом. Он ассоциируется с прахом, потому что именно в прах я превратил мертвую голову птицы и шесть ее мертвых птенцов. Я сжег их в соответствии с ритуалом очищения. Хотя я не являюсь истинным истолкователем, для меня в этот момент стало совершенно ясно, что эта примета имеет сверхъестественное сходство с олицетворением Луция Корнелия Цинны и шести его народных трибунов. Они осквернили Великого бога Рима, который ныне подвергается большой опасности — и все из-за них. Кровь же означает, что Луций Цинна и его народные трибуны станут причиной еще большего раздора и еще больших общественных беспорядков. Я не сомневаюсь в этом.

Сенат загудел, думая, что Мерула уже закончил, но шум мгновенно стих, когда он заговорил снова:

— Еще одно, отцы Сената. Пока я стоял в храме, дожидаясь великого понтифика, то ради утешения взглянул в улыбающееся лицо статуи Великого бога. Оно имело хмурый вид! — Он побледнел. — Я выбежал из храма, поскольку не мог больше находиться в нем.

Слушатели невольно содрогнулись. Гул голосов возобновился.

Гней Октавий Рузон поднялся на ноги и посмотрел на братьев Цезарей и великого понтифика Сцеволу так, как, должно быть, глядела кошка, только что сожравшая черного дрозда в храме.

— Я думаю, сенаторы, что нам следует отправиться на Форум и с трибуны рассказать, что случилось. И попросить совета. После чего мы продолжим заседание Сената.

История Мерулы и предсказание Куллеола произвели неизгладимое впечатление на собравшихся. Они выглядели испуганными, особенно после того, как Мерула дал свою интерпретацию происшедшего, а Октавий объявил о намерении добиваться изгнания Цинны и шести народных трибунов. Никто не посмел возразить.

Воспользовавшись этим, Гней Октавий Рузон после короткой паузы повторил свое требование относительно Цинны и народных трибунов.

Затем поднялся великий понтифик Сцевола:

— Принцепс Сената, Гней Октавий, отцы-основатели! Как вы все знаете, я один из главных истолкователей римских законов и к тому же сам составлял их. По моему мнению, не существует законного способа отстранения консула от должности, прежде чем истечет срок его полномочий. Однако можно добиться приблизительно той же цели с помощью религии. Мы не можем сомневаться, что Юпитер выразил нам свое мнение двумя различными путями — через своего фламина и через старика, которого мы знаем как заслуживающего доверия прорицателя. Рассматривая эти два почти одновременных события, я предполагаю, что Луций Корнелий Цинна совершил кощунство. Это не отнимает его консульской должности, но вызывает к нему религиозную ненависть, что лишает его возможности выполнять консульские обязанности. То же самое относится и к народным трибунам.

Октавий счел за лучшее не вмешиваться; казалось, Сцевола хотел сделать что-то еще. Однако это «что-то» не позволяло вынести Цинне смертный приговор — а ведь именно смертный приговор был тайной целью Октавия. Цинна должен быть окончательно устранен!

— Фламин Юпитера — и никто иной! — стал свидетелем событий в храме. Он также является личным жрецом Великого бога. Его должность настолько стара, что появилась даже раньше римских царей. Он не имеет права входить в соприкосновение со смертью, не имеет права руководить войной и касаться тех субстанций, которые связаны с оружием войны. Я предлагаю утвердить Луция Корнелия Мерулу, фламина Юпитера, консулом-суффектом — не вместо Луция Цинны, но скорее чтобы опекать, оберегать эту должность. В таком случае старший консул Гней Октавий не окажется без коллеги. Кроме того, во время войны в Италии, когда обстоятельства препятствовали подобной практике, ни одному человеку не позволялось быть консулом единолично, без коллеги.

— Я согласен с этим, Квинт Муций, — кивнул Октавий. — Позволим фламину Юпитера сидеть в курульном кресле Луция Цинны в качестве его хранителя! Теперь я предлагаю Сенату проголосовать за эти два взаимосвязанных решения. Те, кто за то, чтобы рекомендовать центуриатным комициям, во-первых, объявить Луция Цинну и шесть народных трибунов совершившими святотатство и изгнанными из Рима и всех римских земель и, во-вторых, утвердить фламина Юпитера консулом-суффектом, пожалуйста, встаньте от меня справа. Те, кто против, — слева. А теперь, будьте добры, давайте разделимся.

Сенат последовал этой двойной рекомендации без единого протестующего возгласа, и центуриатная комиция, состоявшая почти из одних сенаторов, собралась на Авентине за пределами померия, но внутри городских стен. Никому не хотелось проводить это собрание на Марсовом поле, на пропитанной кровью земле. Все предложенные меры были утверждены законом.

Старший консул Октавий объявил, что он удовлетворен, и управление Римом продолжалось уже без Цинны. Но Гней Октавий не сделал ничего, чтобы укрепить свои позиции или защитить Рим от беглецов, официально провозглашенных святотатцами. Он не собрал легионы и даже не написал своему начальнику, Помпею Страбону. Разгадка столь беспечного поведения заключалась в том, что Октавий слепо поверил в поспешное бегство Цинны и шести его трибунов, которые, как он полагал, присоединятся к Гаю Марию и восемнадцати другим изгнанникам на африканском острове Церцина.

* * *

Однако Цинна вовсе не собирался покидать Италию. Не входило это и в намерения шести народных трибунов. Спасшись от побоища, устроенного на Марсовом поле, они быстро захватили с собой вещи и деньги и собрались у дорожного столба на Аппиевой дороге возле Бовилл. Здесь они решили, что же им делать дальше.

— Я беру с собой в Нолу Марка Гратидиана и Квинта Сертория, — отрывисто проговорил Цинна. — Там расквартирован легион, который ненавидит своего командира — Аппия Клавдия Пульхра. Я намереваюсь отобрать у него этот легион и по примеру своего родственника Суллы повести на Рим. Но прежде мы должны навербовать как можно больше сторонников. Вергилий, Милоний, Арвина, Магий, я хочу, чтобы вы совершили путешествие по италийским городам и добились там поддержки. Везде говорите одно и то же: Римский Сенат изгнал своего законно избранного консула, поскольку тот попытался распределить новых граждан по всем тридцати пяти трибам равномерно, а Гней Октавий перебил тысячи порядочных, законопослушных римских граждан, собравшихся на законно созванное собрание. — Он криво улыбнулся. — Нам будет так же тяжело, как во время минувшей гражданской войны. Корнут и я найдем тысячи вооруженных и закованных в доспехи бойцов среди марсов и других италийских племен. Сейчас они все скопились в Альбе Фуценции. Милоний, ты получишь эти войска и распределишь по легионам. А я, после того как заберу легион у Аппия Клавдия, разграблю военные склады в Капуе.

Таким образом, четыре народных трибуна внезапно появились в Пренесте, Тибуре, Реате, Корфиний, Венафре, Интерамнии и Соре. И везде они взывали к чувству справедливости. Они не ошиблись в своих ожиданиях. Истощенные войной италики жертвовали на эту новую кампанию последние деньги. Силы мятежников медленно росли, и кольцо вокруг Рима сжималось.

Сам Цинна, не встретив никаких препятствий, склонил к нарушению присяги легион Аппия Клавдия Пульхра, расположенный в окрестностях Нолы. Суровый и надменный Аппий Клавдий, который все еще втайне от всех глубоко переживал смерть своей жены и судьбу сына, послушно расстался с командованием, даже не попытавшись привлечь солдат на свою сторону. Он просто сел на коня и отправился к Метеллу Пию в Эзернию.

То, что Цинна поступил правильно, взяв с собой Квинта Сертория, он понял, когда достиг Нолы. Прирожденный военный, Серторий имел завидную репутацию среди рядовых солдат, которая сохранялась на протяжении почти двадцати лет; он получил венец из трав в Испании и дюжину венков менее престижных — в кампании против нумидийцев и германцев; он был близким родственником Гая Мария, и этот самый легион он лично набирал в Италийской Галлии три года назад. Люди хорошо знали и любили Квинта Сертория. И совсем не любили Аппия Клавдия.

Цинна, Серторий, Марк Марий Гратидиан и упомянутый легион отправились в Рим. Открылись ворота Нолы, и множество тяжело вооруженных самнитов последовали за ними по Попиллиевой дороге, но не для того, чтобы атаковать, а для того, чтобы присоединиться к мятежникам. Когда они достигли пересечения с Аппиевой дорогой на Капую, уже каждый новоиспеченный рекрут, каждый гладиатор и каждый хорошо обученный центурион был строго распределен по легионам и держался своего серебряного орла. Теперь армия Цинны насчитывала двадцать тысяч человек. А между Капуей и небольшим городком Лабик, расположенным на Латинской дороге, к Цинне и Серторию присоединились остальные четыре народных трибуна, которые уже побывали везде, где могли, и привели с собой еще десять тысяч человек.

Стоял октябрь, и Рим уже находился совсем рядом. Агенты Цинны сообщали ему, что в городе паника, что Октавий написал Помпею Страбону, умоляя того прибыть и стать на его сторону; и — что самое удивительное — не кто иной, как сам Гай Марий высадился на побережье Этрурии в местечке Теламон, примыкающем к его собственным огромным поместьям. Последняя новость привела Цинну в восторг, особенно когда информаторы дополнили ее известием о том, что жители Этрурии и Умбрии вливаются в ряды сторонников Мария, который двигается по Аврелиевой дороге по направлению к Риму.

— Прекрасные новости! — сказал Цинна Квинту Серторию. — Теперь, когда Гай Марий вернулся в Италию, все будет сделано за считанные дни. Поскольку ты знаешь его лучше, чем мы, найди его и расскажи о нашем расположении. Попытайся также выяснить его собственные планы. Собирается ли он брать Остию, или же он обойдет ее и направится прямо на Рим? Постарайся уверить его в том, что если бы я мог, то соединил бы наши армии на ватиканской стороне реки. Я не собираюсь пересекать с войсками священную границу города и подражать в этом Луцию Сулле. Найди его, Квинт Серторий, и передай, как я рад, что он снова в Италии! — Цинна подумал и добавил: — Скажи также, что каждый запасной комплект доспехов, который у меня появится, я передам ему.

Серторий нашел Мария возле небольшого местечка Фрегены, в нескольких стадиях севернее Остии; и если туда он доехал весьма быстро, то назад помчался с бешеной скоростью. Квинт Серторий ворвался в маленький дом, который Цинна отвел под свой временный командный пункт, и затараторил прежде, чем удивленный Цинна открыл рот для приветствия.

— Луций Цинна, умоляю тебя, напиши Гаю Марию и прикажи ему распустить своих людей или передать их под твое командование. — Лицо у Сертория было перекошенным. — Прикажи ему вести себя как частному лицу; прикажи ему распустить армию; прикажи ему вернуться в свое поместье и, подобно другим частным лицам, дожидаться там исхода событий.

— Что с тобой стряслось? — спросил Цинна, едва веря собственным ушам. — Как ты можешь говорить такие вещи? Гай Марий для нас крайне необходим! Если его войска займут передовые позиции, то мы просто не сможем потерпеть поражение.

— Луций Цинна, это Марий не сможет потерпеть поражение, я не ты! — вскричал Серторий. — Говорю тебе искренне и со всей ответственностью: если ты позволишь Гаю Марию принять участие в этой борьбе, то пожалеешь о том, что сделал. Это не будет победой Луция Цинны. И не Луций Цинна окажется во главе Рима, а Гай Марий! Я только что видел его и говорил с ним. Он стар, он ожесточен, он не в себе. Прикажи ему вернуться в его поместье как частному лицу, умоляю тебя!

— Что ты имеешь в виду, говоря, что Гай Марий «не в себе»?

— Только то, что сказал. Он сумасшедший.

— Мои агенты, которые находятся рядом с ним, утверждают нечто прямо противоположное, Квинт Серторий. Они уверяют, что Гай Марий все прекрасно организовал, как, впрочем, и всегда. Он отправился к Остии, имея великолепный план. Почему же ты говоришь, что Марий свихнулся? Он невнятно разговаривает? Бесится или бредит? Мои агенты не так близки с ним, как ты, но они наверняка бы заметили какие-то признаки помешательства. — Цинна был настроен крайне скептически.

— Он не бесится, не бредит и разговаривает внятно. Он также не забыл, как командовать армией. Но я знаю Гая Мария с семнадцати лет. И теперь я говорю тебе, что это не тот Гай Марий, которого я знал! Я же сказал: он стар, ожесточен и жаждет мести. Он совершенно одержим предсказанием Марфы. Ты не можешь доверять ему, Луций Цинна! Он покончит с тобой, как только Рим будет захвачен, и сделает это во имя собственных целей. — Серторий передохнул и продолжал: — Марий-младший просил передать тебе то же самое. Не давай его отцу никакой власти, он сумасшедший!

— Я думаю, что вы оба преувеличиваете, — заметил Цинна.

— Ошибаешься.

Цинна с сомнением покачал головой.

— Подумай, Квинт Серторий! Мне нужен Гай Марий! Если он настолько стар и утратил рассудок, как ты говоришь, то какую угрозу он может представлять для меня или Рима? Я возложу на него проконсульские полномочия и чуть позднее добьюсь, чтобы Сенат утвердил их, а затем использую его — он будет прикрывать меня с запада.

— Ты пожалеешь об этом дне!

— Ерунда, — заявил Цинна, принимаясь писать.

Серторий постоял какое-то мгновение, смотря на его склоненную голову, потом повернулся и вышел.

* * *

Получив уверения Мария в том, что он возьмет Остию и поднимется вверх по Тибру до Ватиканского поля, Цинна разделил свои силы на три группы, по десять тысяч человек в каждой, и выступил из Лабика. Первая группа, которой было приказано занять Ватиканское поле, состояла под командованием Гнея Папирия Карбона, победителя Лукании и кузена народного трибуна Карбона Арвина. Вторая группа под командованием Квинта Сертория должна была встать на Марсовом поле — это было единственное подразделение, которому предстояло находиться на римском берегу Тибра. И наконец, третья группа во главе с самим Цинной занимала северную сторону Яникула. Если бы явился Марий, ему пришлось бы подняться на южную сторону Яникула.

Тем не менее существовало одно препятствие. На вершине Яникула стоял римский гарнизон, и Гнею Октавию хватило здравого смысла набрать в городе добровольцев для усиления цитадели. Так что между армией Цинны, которая перешла реку по Мульвиеву мосту, и теми силами, что должен был привести из Остии Марий, стояла эта грозная крепость с несколькими тысячами защитников и превосходными укреплениями, отремонтированными в те времена, когда германцам так нравилось опустошать Италию.

Мощный гарнизон на дальней стороне Тибра — это еще полбеды. Появился Помпей Страбон из Пицена со своими четырьмя легионами. Они заняли позиции, не доходя до Коллинских ворот. За исключением легиона из Нолы, возглавляемого Серторием, только войска Помпея Страбона имели богатый опыт участия в боевых действиях и, таким образом, представляли главную и наиболее опасную силу. Лишь Пинцийский холм с его садами отделял Помпея Страбона от Сертория.

Шестнадцать дней Цинна сидел за укрепленным частоколом и ожидал атаки Помпея на один из трех своих лагерей. Он, естественно, предположил, что Помпей постарается уничтожить или хотя бы ослабить неприятеля до прихода Гая Мария. Но ни один из противников не двигался и не пытался что-либо предпринять.

Карта 11. Осада Рима.

Тем временем Марий продвигался вперед, не встречая никакого сопротивления. Подстрекаемая к этому собственным квестором, Остия распахнула ворота, едва показалась армия Мария. Знаменитого полководца приветствовали с радостью и встречали с широко открытыми объятиями, как героя. Но этот герой повел себя с жестоким безразличием и позволил своей армии, состоявшей главным образом из рабов или вольноотпущенников (это обстоятельство особенно возмутило Сертория во время его встречи с Марием), разграбить город. Марий оставался слеп и глух ко всему. Он даже не сделал попытки пресечь насилия, чинимые его разношерстным воинством. По-настоящему его занимало только одно: как перегородить устье Тибра, чтобы полностью перекрыть путь баржам с зерном и оставить Рим без снабжения.

Этот год в Центральной Италии выдался засушливым; снега на вершинах Апеннин было мало. Уровень воды в Тибре неуклонно понижался, и многие из небольших притоков высохли прежде, чем закончилось лето. В конце октября, когда все эти небольшие армии сошлись вокруг Рима, окружив его с трех сторон, все еще было очень жарко. Африканский и сицилийский урожаи уже созрели, но корабли, которые поставляли пшеницу, только начали прибывать в Остию. Зернохранилища Рима почти опустели.

Эпидемия разразилась вскоре после прибытия Помпея Страбона к Коллинским воротам и быстро распространилась среди солдат четырех его легионов, а затем и в самом городе. Все были испуганы появлением различных видов желудочной лихорадки. Однако вспышка заразной болезни вовсе не было странной, поскольку солдаты Помпея Страбона пили исключительно грязную воду: Квинт Помпей Руф так и не успел поговорить с ними о возмутительно небрежном обустройстве санитарных мест. Когда источники и ключи в самом городе, на Виминале и Квиринале также оказались загрязнены, несколько жителей этого района явились к Помпею Страбону, чтобы упросить его привести в надлежащий порядок выгребные ямы своих легионов. Помпей Страбон не был бы Помпеем Страбоном, если бы не отослал их прочь, снабдив грубыми советами о том, что они могут делать со своими собственными экскрементами. Ухудшало положение и то, что от Мульвиева моста и Тригария берега Тибра провоняли людским дерьмом. И средств остановить распространение эпидемии не было. Три лагеря Цинны и весь город вынуждены были использовать Тибр как сточную канаву.

* * *

Гней Октавий и его коллега, консул-суффект Мерула, видели, что октябрь заканчивается, а никаких изменений в расположении армий не происходит, и начинали впадать в отчаяние. Когда они встречались с Помпеем Страбоном, у того постоянно находились какие-то причины, по которым он откладывал решающие действия. Октавий и Мерула поневоле пришли к выводу, что подлинная причина этих проволочек заключается в том, что Помпей надеется добиться численного преимущества над своими противниками, в то время как Цинна фактически надеется на то же самое.

Когда в городе узнали о том, что Марий захватил Остию и зерновые баржи не смогут подняться вверх по реке с новым урожаем, это вызвало не столько панику, сколько мрачное и глубокое уныние. Консулы с ужасом думали о будущем. Они могли только гадать, как долго смогут продержаться, если Помпей Страбон будет продолжать упорствовать в своем нежелании вступить в бой с противником.

Наконец Октавий и Мерула решили набрать добровольцев среди италиков. С этой целью Сенат обратился к центуриям с заявлением о том, что те из италиков, которые поддержат «истинное» руководство Рима, будут награждены полным гражданским статусом во всех трибах. Тотчас же закон об этом был принят и глашатаи разосланы по всей Италии.

Едва ли кто-нибудь явился на этот зов, поскольку народные трибуны Цинны своей успешной пропагандой разгромили «истинное» руководство Рима еще за два месяца до этого.

Тогда Помпей Страбон пустил намек, что если Метелл Пий приведет два своих легиона из Эзернии, то вместе они смогут разгромить Цинну и Мария. Со своей стороны, Октавий и Мерула послали делегацию к Поросенку в Эзернию, чтобы уговорить его заключить мирный договор с осажденными самнитами и явиться в Рим как можно быстрее.

Колеблясь между своим долгом покорить Эзернию и критической ситуацией, сложившейся в Риме, Поросенок, чтобы выйти из затруднительного положения, решил переговорить с парализованным Гаем Папием Мутилом, который, разумеется, был в курсе всех римских событий.

— Я желаю, Квинт Цецилий, — заявил Мутил из своей повозки, — заключить с тобой мир на следующих условиях: верни самнитам все, что ты отобрал у них, отпусти целыми и невредимыми самнитских дезертиров и военнопленных, откажись от всех требований к самнитам вернуть захваченную у тебя добычу и даруй полное римское гражданство каждому свободному человеку из племени самнитов.

Возмущенный, Метелл Пий даже покачнулся.

— Да, конечно! — саркастически проговорил он. — Можно подумать, мы разговариваем после Каудинской битвы и время вернулось на двести лет назад. Твои требования невыполнимы! Прощай.

Высоко подняв голову и выпрямив спину, он погнал коня в свой лагерь и холодно сообщил делегации Октавия и Мерулы, что мирный договор с самнитами не состоялся. Следовательно, он, Метелл Пий, не в состоянии помочь в решении римских проблем.

Самнит Мутил в своей повозке вернулся в Эзернию, чувствуя себя намного счастливее Поросенка: ему пришла в голову блестящая идея. Глубокой ночью его гонец прокрался через римские укрепления. Он доставил письмо от Мутила к Гаю Марию. Старого мятежника спрашивали, не заинтересован ли он в мирном договоре с самнитами. Хотя Мутилу было прекрасно известно, что Цинна является консулом, которого никто не лишал полномочий, а Марий — всего-навсего частным лицом, ему никогда не пришло бы в голову посылать письмо Цинне. Если в каком-то предприятии участвует Гай Марий, значит, именно Гай Марий и есть его истинный лидер, решил Мутил.

С Марием, надвигающимся на Рим, был военный трибун Гай Флавий Фимбрия. Вместе со своим легионом он находился в Ноле и, равно как и его коллеги, Публий Анний и Гай Марций Цензорин, решил присоединиться к Цинне. Но в тот момент, когда Фимбрия услышал о прибытии в Этрурию Гая Мария, он немедленно переметнулся от консула к знаменитому полководцу. Марий был рад его видеть.

— Нет смысла делать тебя здесь военным трибуном, — сказал ему Марий. — В моей армии слишком мало римских легионеров. В основном эта армия состоит из рабов. Так что я лучше дам тебе свою нумидийскую кавалерию, которую я привел из Африки.

Получив письмо от Мутила, Марий послал за Фимбрией.

— Поезжай и повидайся с Мутилом в Мелах, куда он, по его словам, прибудет. — Он презрительно усмехнулся. — Вне всякого сомнения, этот самнит хочет напомнить нам, как много раз мы бывали биты на этом самом месте. Однако пока не будем обращать внимания на его бесстыдство. Встреться с ним, Гай Флавий, и соглашайся со всем, что он скажет, будь это управление всей Италией или поездка в страну гипербореев. Позднее мы укажем этим самнитам их место.

Еще не отбыла первая делегация, а из Рима уже прискакала вторая. На этот раз Метелла Пия посетили такие знатные люди, как Катул Цезарь с сыном Катулом и Публий Красс с сыном Луцием.

— Я умоляю тебя, Квинт Цецилий, — заговорил Катул Цезарь, взывая одновременно и к Поросенку, и к его легату Мамерку, — оставь ровно столько войск, сколько необходимо, чтобы сдерживать эзернийцев, а остальных сам веди в Рим! Иначе вскоре незачем будет осаждать Эзернию. Весь Рим просит тебя об этом.

И Метелл Пий согласился. Он оставил Марка Плавтия Сильвания сдерживать самнитов силами пяти перепуганных когорт. Едва только остальные пятнадцать когорт исчезли в направлении Рима, как самниты совершили вылазку. Они разбили жалкие силы Сильвания и разбрелись по всему Самнию. Те самниты, которые не пошли на Рим вместе с Цинной, теперь захватили всю юго-западную Кампанию почти до Капуи; маленький городок Абелла был сожжен. Затем вторая самнитская армия присоединилась к восставшим. Эти италики не стали разговаривать с Цинной. Они направились прямо к Гаю Марию и предложили ему свои услуги.

С Метеллом Пием были Мамерк и Аппий Клавдий Пульхр. Те пятнадцать когорт, которые они привели, пополнили гарнизон Яникула. Теперь его командиром стал Аппий Клавдий. К несчастью, Октавий настоял на том, чтобы сохранить за собой звание главного начальника гарнизона. Аппий Клавдий воспринял это как мощный удар по своему самолюбию. С какой стати он должен делать всю работу, не получая при этом даже частицы славы? Распаляемый этой обидой, Аппий Клавдий начал обдумывать, как бы ему переметнуться на другую сторону.

Сенат направил письмо Публию Сервилию Ватии в Италийскую Галлию, где проходили обучение два вооруженных легиона. Один из них располагался в Аквилее, и им командовал сам Ватия. Другой, поближе, находился в Плаценции вместе с легатом Гаем Кассием. Два этих воинских соединения нужны были для устрашения Италийской Галлии — Ватия опасался недовольства, накапливающегося вместе с неоплаченными военными долгами Рима. Особенно велико было ожесточение в городах, расположенных поблизости Аквилеи. Получив письмо из Рима, Ватия послал Кассия с его легионом из Плаценции на Восток, а сам — как только Кассий уверил его в безопасности такого похода — вместе со своим легионом отправился в Рим.

К несчастью для «истинного» руководства Рима, когда Ватия достиг Аримина, он столкнулся с объявленным вне закона народным трибуном Марком Марием Гратидианом. Цинна послал его с дополнительными когортами на север по Фламиниевой дороге — как раз на тот случай, если правитель Италийской Галлии вздумает отправить Октавиану подкрепление. После того как нечистокровные новобранцы Ватии показали себя в этом столкновении с не лучшей стороны, он вернулся назад, в собственную провинцию, и оставил всякую мысль о помощи Риму. Услышав сильно приукрашенную версию случившегося в Аримине, Гай Кассий был глубоко подавлен и, решив, что для «истинного» руководства Рима все потеряно, покончил с собой.

Октавий, Мерула и остальные из «истинного» руководства Рима видели, что с каждым часом их положение ухудшается. Гай Марий перебрался через Кампанскую дорогу и разместил свои войска как раз к югу от гарнизона на Яникуле, после чего разобиженный Аппий Клавдий вступил с ним в тайные переговоры и позволил проникнуть за внешний частокол крепости. Крепость не перешла в руки Мария только благодаря Помпею Страбону, который отвлек внимание Цинны, начав наступление на Пинцийский холм и вступив в бой с Серторием. В то же самое время Октавий и цензор Публий Красс провели свежие силы добровольцев через Деревянный мост и, ворвавшись в крепость, спасли ее от захвата. Марий был вынужден отступить, поскольку среди его солдат-рабов отсутствовала дисциплина; народный трибун Гай Милоний пытался помочь ему, но был убит. Публий Красс и его сын Луций остались в Яникулской крепости, чтобы присматривать за Аппием Клавдием, который вновь изменил мнение. Он чувствовал теперь, что «истинное» руководство может и победить. А Помпей Страбон, узнав о том, что крепость спасена, вывел легионы из боя с Серторием и вернулся в свой лагерь, разбитый на той стороне Пинцийского холма, где находились Коллинские ворота.

* * *

Честно говоря, все было против Помпея Страбона. Как только они вернулись в лагерь, его сын приказал ему лечь в постель. Лихорадка и дизентерия сразили Помпея еще во время сражения, и, хотя он продолжал командовать, его сыну и легатам было ясно, что Страбон не в состоянии развить свой частичный успех на Марсовом поле. Слишком молодой для того, чтобы пользоваться доверием пиценских войск, сын Помпея решил даже не пытаться принять командование на себя, да еще в разгар кровопролитного сражения.

Три дня хозяин Северного Пицена лежал, изнуряемый дизентерией, в то время как Помпей-младший и его друг Марк Туллий Цицерон преданно ухаживали за ним, а войска ждали развития событий. В первые часы четвертого дня Помпей Страбон, такой сильный и энергичный, умер от обезвоживания организма и физического истощения.

Заплаканный Помпей-младший, опираясь на руку своего друга Цицерона, спустился вниз по дороге, которая проходила под двойными укреплениями Агера, и направился в храм Венеры Либитины, чтобы позаботиться о похоронах своего отца. Если бы это произошло в Пицене, где находились огромные поместья Помпея Страбона, похороны были бы грандиозными, как триумфальное шествие. Но при сложившихся обстоятельствах — и сын усопшего был достаточно умен, чтобы понимать это, — они должны были быть скромными, чтобы соответствовать ситуации. Люди и так весьма расстроены; кроме того, обитатели Квиринала, Виминала и Верхнего Эсквилина от души ненавидели покойника за то, что он превратил свой лагерь в рассадник болезни, косившей всю округу.

— Что ты собираешься делать? — спросил Цицерон, когда невдалеке показалась кипарисовая роща, в которой прятались строения гильдии гробовщиков.

— Поеду домой, в Пицен, — ответил Помпей, сотрясаемый ужасными рыданиями. — Мой отец совершил ошибку, явившись сюда, а ведь я просил его не делать этого! Пусть даже погибнет Рим, говорил я ему! Но он не послушал меня. Он заявил, что должен защитить права моего рождения. Он хотел быть уверенным в том, что Рим все еще останется Римом к тому дню, когда придет моя очередь стать консулом.

— Пойдем в город вместе со мной и поживем в моем доме, — предложил Цицерон, не сдерживая слез; хотя он ненавидел и боялся Помпея Страбона, но не мог устоять перед отчаянием его сына. — Гней Помпей, я встретил Акция! Он приехал в Рим, чтобы поставить здесь свою новую пьесу, а когда возник конфликт между Луцием Цинной и Гнеем Октавием, заявил, что уже слишком стар, чтобы возвращаться в Умбрию, пока продолжаются эти кошмарные беспорядки. Я подозреваю, что ему просто нравится эта драматичная атмосфера, переполненная такими страстями! Прошу тебя, пойдем! Останься у меня на время! Ты достаточно близок с великим Луцилием и получишь большое удовольствие от общества Акция. Это позволит тебе забыть весь ужас.

— Нет, — отказался Помпей, — я поеду домой.

— Со своей армией?

— Это армия моего отца. Она принадлежит Риму.

Через несколько часов молодые люди вернулись на виллу возле Коллинских ворот, где была последняя резиденция Помпея Страбона. Ни один из них — и меньше всего опечаленный Помпей — не подумал о том, чтобы установить охрану вокруг этого места. Полководец был мертв, а на вилле не имелось ничего ценного. Из-за эпидемии слуг оставалось очень немного. После ухода Помпея-младшего и Цицерона они уложили тело Помпея Страбона на постель, и две рабыни остались дежурить возле него.

Возвратившихся юношей вилла встретила пугающей пустотой. Когда они вошли в комнату, где лежал Помпей Страбон, то обнаружили, что тело исчезло.

— Он не умер! — торжествующе воскликнул Помпей-младший, и его лицо покрылось румянцем недоверчивой радости.

— Твой отец, Гней Помпей, мертв, — отозвался Цицерон, который не особенно переживал по поводу его смерти, а потому сохранил здравый смысл. — Успокойся и пойдем отсюда! Ты ведь знаешь, что он был мертв, когда мы уходили. Мы обмывали и одевали его. Он был мертв!

Радость исчезла, но нового потока слез не последовало. Вместо этого лицо молодого Помпея окаменело.

— Но тогда что все это значит? Где тело моего отца?

— Думаю, все слуги ушли, даже больные, — отозвался Цицерон. — Пойдем искать.

Но поиски ни к чему не привели. Молодые люди не обнаружили ни малейшего намека на то, куда могло подеваться тело Помпея Страбона. Помпей-младший и Цицерон, один все более мрачный, другой все более смущенный, покинули виллу и в раздумье остановились у Номентанской дороги.

— Куда мы пойдем — в лагерь или к воротам? — спросил Цицерон.

И то и другое находилось совсем неподалеку. Помпей наморщил лоб, подумал и решился:

— Мы пойдем в командную палатку отца. Возможно, солдаты перенесли его, и теперь он лежит там.

Они повернулись и пошли к лагерю, но в этот момент услышали чей-то голос:

— Гней Помпей! Гней Помпей!

Оглянувшись, они увидели, что к ним бежит растрепанный Брут Дамасипп, на ходу размахивая руками.

— Твой отец! — задыхаясь, проговорил он, подбегая к Помпею.

— Что с ним? — очень спокойно и очень холодно спросил тот.

— Римляне похитили его тело, заявив, что хотят привязать к ослу и протащить по всем улицам! Одна из женщин, что дежурила возле него, рассказала мне об этом. И я, как дурак, тут же бросился бежать, надеясь поймать их. К счастью, я увидел тебя, иначе они, вероятно, сделали бы со мной то же самое. — Он посмотрел на Помпея-младшего с тем же уважением, с каким привык относиться к его отцу. — Что прикажешь делать?

— Приведи сюда немедленно две когорты солдат, — отрывисто приказал Помпей, — с ними мы войдем в город и отыщем тело.

Цицерон не знал почему, но Помпей больше не сказал ни слова за все то время, пока они ждали. Помпея Страбона настиг последний удар. У жителей северо-западной части города оставался единственный способ выразить свою ненависть к тому, кого они считали виновником своих несчастий. Самые густонаселенные районы Рима брали воду из акведуков, но Верхний Эсквилин, Виминал и Квиринал вынуждены были обходиться местными источниками и ключами. А Страбон заразил их.

Когда молодой Помпей провел свои когорты через Коллинские ворота и вошел на большую рыночную площадь, он обнаружил, что она пуста. Не было ни души и на окрестных улицах, даже на тех, что вели к Нижнему Эсквилину. Один за другим прочесывая все узкие проходы, Дамасипп повел когорту к Агеру, в то время как оба молодых человека с другой когортой отправились в противоположном направлении. Три часа спустя небрежно брошенное тело Помпея было найдено у подножия Квиринала, возле храма богини Салус.

«Ну и ну, — подумал Цицерон, — место, которое они выбрали, чтобы оставить его там, говорит само за себя. Возле храма Доброго здоровья!»

— Я не забуду этого, — заявил Помпей, склонившись над обнаженным и изуродованным телом своего отца. — Когда я стану консулом и предложу свою программу, ты от меня ничего не получишь, Квиринал!

* * *

Услышав о смерти Помпея Страбона, Цинна вздохнул с облегчением. А когда он узнал о том, как тело Помпея Страбона протащили по улицам, то тихо присвистнул. Видимо, не слишком-то хороши дела в Риме, если даже его защитники не пользуются особой популярностью. Не зря он дожидается капитуляции, и теперь, кажется, это дело нескольких часов.

Однако ничего подобного не произошло. По-видимому, Октавий решил сдаться только тогда, когда народ решится на открытый бунт.

Квинт Серторий, который явился в этот день с докладом, имел на левом глазу повязку, набухшую кровью.

— Что с тобой случилось? — спросил Цинна.

— Потерял левый глаз, — коротко ответил Серторий.

— О боги!

— К счастью, у меня остался еще один, — стоически отозвался командир легиона. — Во всяком случае, я еще в состоянии разглядеть собственный меч, так что увечье не слишком помешает в битве.

— Садись, — приказал Цинна, наливая вина.

Он внимательно посмотрел на своего легата, решив про себя, что очень немногое в жизни может вывести Квинта Сертория из равновесия. Когда тот устроился в кресле, Цинна, вздыхая, сел рядом.

— Ты знаешь, Квинт Серторий, а ведь ты был совершенно прав, — проговорил он.

— Ты имеешь в виду Гая Мария?

— Да. — Цинна повертел в руках свой кубок. — У меня больше нет общего командования. О, я пользуюсь уважением среди старших по званию. Но я имею в виду солдат, самнитов и других италийских добровольцев. Они подчиняются только Гаю Марию, но не мне.

— Этого следовало ожидать. Если бы еще существовал прежний Гай Марий, тот справедливый и дальновидный человек, это не имело бы ни малейшего значения. Но с нами — не тот Гай Марий, не прежний! — Серторий вздохнул, и из-под его повязки медленно выкатилась кровавая слеза. — Изгнание — самая ужасная вещь, которая могла с ним случиться в его годы и при его немощи. Я достаточно наблюдал его в эти дни, чтобы понять: он только имитирует интерес к нашему делу. Единственное, что его беспокоит по-настоящему, так это месть тем, кто повинен в его изгнании. Он приблизил к себе худшего из легатов, какого я когда-либо знал, — Фимбрию! Этого волкодава! Что касается его личного легиона, который он называет своей охраной и отказывается считать частью армии, то он составлен из гнусных и жадных рабов и вольноотпущенников. От таких солдат не отказался бы ни один предводитель восстания рабов на Сицилии! Марий утратил проницательность, Луций Цинна, точно так же, как он утратил щепетильность. Он знает только одно: эта коллекция выродков — его собственная армия! И я очень опасаюсь, что он намерен использовать ее для достижения своекорыстных целей, а вовсе не ради благополучия Рима. Я с тобой и твоей армией, Луций Цинна, по одной простой причине: я не могу смириться с незаконным смещением консула во время его годичного пребывания в должности. Но я также не могу смириться и с тем, что, по моему мнению, собирается делать Гай Марий. Так что нам с тобой лучше действовать сообща.

У Цинны волосы встали дыбом. Он смотрел на Сертория со все возрастающим ужасом.

— Ты имеешь в виду, что Гай Марий собирается устроить в Риме кровавую бойню?

— Я в этом убежден. И не думаю, что кто-нибудь сможет его остановить.

— Но он не должен так поступать! Крайне важно, чтобы я вступил в Рим как законный консул, как миротворец, предотвративший дальнейшее кровопролитие, как человек, который пытается помочь нашему бедному городу обрести былое величие.

— Желаю удачи, — сухо сказал Серторий и встал. — Я буду на Марсовом поле, Луций Цинна, и пока намереваюсь оставаться там. Мои люди преданы мне, так что можешь на них рассчитывать. Я поддерживаю восстановление в должности законно избранного консула! И не поддержу ничего из того, что предпримет Гай Марий.

— В любом случае оставайся на Марсовом поле. Но, умоляю тебя, появись, как только начнутся какие-нибудь переговоры!

— Не беспокойся, я не допущу никакого провала, — заверил Серторий и вышел, вытирая кровь с левой щеки.

На следующий день Марий снял свой лагерь и повел легионы прочь от Рима, направляясь на Латинские равнины. Смерть Помпея Страбона послужила хорошим предостережением — среди огромного скопления людей, расположившихся вокруг большого города, непременно вспыхнет эпидемия. Марий решил, что лучше отвести своих солдат туда, где найдутся свежий воздух и незараженная вода и где можно вдоволь пограбить зерновые и продуктовые склады. Ариция, Бовиллы, Ланувий, Антий, Лаврент богаты и не окажут никакого сопротивления.

Узнав об уходе Мария, Квинт Серторий удивился: не является ли подлинной причиной этого маневра желание обезопасить себя и своих людей от Цинны? Марий мог быть сумасшедшим, но дураком он не был.

Настал конец ноября. Обе стороны, точнее говоря, все три стороны знали, что «истинное» руководство Рима во главе с Гнеем Октавием Рузоном обречено. Армия покойного Помпея Страбона наотрез отказалась принять Метелла Пия в качестве своего нового командира. Она перешла через Мульвиев мост и предложила свои услуги Гаю Марию. Именно ему, а не Луцию Цинне.

Угроза голодной смерти нависла над восемнадцатью тысячами человек, многие из которых были из легионов Помпея Страбона. А зернохранилища Рима были абсолютно пустыми. Почувствовав начало конца, Марий вернулся со своей личной охраной из пяти тысяч рабов и вольноотпущенников на южный склон Яникула. Знаменательным было то, что он не привел с собой остальную часть армии — ни самнитов, ни италиков, ни остатки легионов Помпея Страбона. «Так-то он обеспечивает свою безопасность?» — удивлялся Квинт Серторий. Да, все это очень походило на то, что Марий сознательно решил держать основную часть своих войск в резерве.

* * *

На третий день декабря делегация для переговоров перешла через Тибр по двум мостам. Она состояла из Метелла Пия Поросенка, цензора Публия Красса и братьев Цезарей. В конце второго моста их ждали Луций Цинна и Гай Марий.

— Приветствую тебя, Луций Цинна, — произнес Метелл Пий, пораженный присутствием Гая Мария, а еще более — его свитой, которая состояла из подлого негодяя Фимбрии и огромного германца в великолепных золоченых доспехах.

— Ты обращаешься ко мне как к консулу или как к частному лицу? — холодно поинтересовался Цинна.

Как только он произнес это, Марий бешено повернулся к нему и прорычал:

— Слабак! Мягкотелый идиот!

— Как к консулу, Луций Цинна, — сглотнув, ответил Метелл Пий.

Теперь уже Катул Цезарь набросился на Поросенка и зашипел:

— Предатель!

— Этот человек — не консул! Он обвинен в святотатстве! — вскричал цензор Красс.

— Ему нет необходимости быть консулом, он победитель! — выкрикнул Марий.

Зажав руками уши, чтобы не слышать яростной перепалки, в которой не принимали участия только Метелл и Цинна, Метелл Пий в гневе повернулся и гордо зашагал назад по мосту. Он возвращался в Рим. Когда он рассказал о случившемся Октавию, тот в свою очередь напустился на незадачливого Поросенка:

— Как ты посмел признать его консулом? Он уже не консул, а святотатец.

— Этот человек является консулом, Гней Октавий, и будет оставаться консулом до конца этого месяца, — холодно отозвался Метелл Пий.

— Хорош же из тебя участник переговоров! Неужели ты даже не понимаешь, что худшее из всего, что мы можем сделать, — это признать Луция Цинну законным консулом? — спросил Октавий, грозя пальцем Поросенку, как школьный учитель.

— Тогда пойди сам и сделай лучше! — Поросенок утратил самообладание. — И не тыкай в меня пальцем! Ты — самодовольное ничтожество! А я — Цецилий Метелл и самому Ромулу не позволю тыкать в меня пальцем. Нравится тебе это или нет, но Луций Цинна является консулом. Если я вернусь назад, и он спросит меня то же самое, я отвечу ему точно так же!

Он ощутил, что то чувство неудачи и дискомфорта, которое не покидало его в течение всего срока пребывания в курульном кресле, сейчас стало совсем угнетающим. А тут еще фламин Юпитера и консул-суффект Мерула выпрямился с бесившим Метелла Пия достоинством и взглянул в лицо своему коллеге Октавию.

— Гней Октавий, я должен отказаться от своей должности консула-суффекта, — спокойно сказал он, — не годится, чтобы фламин Юпитера был курульным магистратом. Для Сената я еще гожусь, но для властных полномочий — нет.

Все остальные молча наблюдали, как Мерула покинул Нижний Форум, где происходил весь это разговор, и направился вверх по Священной улице к общественному дому, в котором он, согласно своей жреческой должности, жил.

Катул Цезарь взглянул на Метелла Пия:

— Квинт Цецилий, ты можешь принять высшее военное командование? Если мы проведем твое официальное назначение, возможно, наши люди и весь город воспрянут духом.

— Нет, Квинт Лутаций, я не могу этого сделать, — покачал головой Метелл Пий. — Наши люди и наш город страдают от болезней и голода, так что мое назначение им совершенно безразлично. И кроме того, хотя мне и неприятно говорить об этом, но они не уверены в том, кто из нас прав. Я надеюсь, что никто из нас не хочет еще одной битвы на улицах Рима — и той, что устроил Луций Сулла, более чем достаточно. Мы должны прийти к согласию! Но с Луцием Цинной, а не с Гаем Марием!

Октавий оглядел лица участников этого совещания, пожал плечами и расстроенно вздохнул:

— Тогда все правильно, Квинт Цецилий, все правильно. Возвращайся назад и повидайся с Луцием Цинной еще раз.

И Поросенок пошел назад, сопровождаемый Катулом Цезарем и его сыном Катулом. Наступило пятое декабря.

На этот раз они были приняты с великой помпой. Цинна соорудил себе высокий помост и уселся наверху в своем курульном кресле, в то время как вся делегация стояла у его подножия и была вынуждена смотреть снизу вверх. Вместе с опальным консулом на помосте находился и Гай Марий, который стоял позади его кресла.

— Во-первых, Квинт Цецилий, — громко сказал Цинна, — я приветствую тебя. Во-вторых, я уверяю тебя, что Гай Марий присутствует здесь только в качестве наблюдателя. Он понимает, что является частным лицом, а потому не будет участвовать в официальных переговорах.

— Благодарю тебя, Луций Цинна, — так же чопорно ответил Поросенок, — и сообщаю тебе, что я уполномочен вести переговоры только с тобой, а не с Гаем Марием. Каковы твои условия?

— Чтобы я вступил в Рим как римский консул.

— Принято. Фламин Юпитера уже оставил свою должность консула-суффекта.

— Никакое возмездие недопустимо.

— Его и не будет, — согласился Метелл Пий.

— Все новые граждане Италии и Италийской Галлии получат статус во всех тридцати пяти трибах.

— Согласен.

— Рабам, которые бежали от своих римских хозяев и вступили в мою армию, должна быть гарантирована свобода и все права гражданства.

Поросенок похолодел.

— Невозможно, — хрипло сказал он, — это невозможно!

— Это одно из условий, Квинт Цецилий. Оно должно быть принято наряду с остальными, — настаивал Цинна.

— Я никогда не соглашусь предоставить права гражданства тем рабам, которые бежали от своих законных хозяев!

Катул Цезарь сделал несколько шагов вперед.

— На одно слово, Квинт Цецилий, — деликатно попросил он.

Немало времени потратили Катул Цезарь и его сын, чтобы убедить Поросенка в том, что это частное условие должно быть принято. В конце концов он уступил — но только потому, что и сам видел непреклонность Цинны. Единственное, чего он не понимал, — для кого тот это делал? Для самого себя или для Мария? В войсках самого Цинны рабов было немного, но войска Мария состояли в основном именно из них.

— Хорошо, я согласен со всей этой глупостью насчет рабов, — грубо сказал Поросенок, — но имеется один пункт, на котором я вынужден настаивать.

— Ну и? — спросил Цинна.

— Не должно быть кровопролития, — напористо заявил Поросенок, — лишения гражданских прав, проскрипций, изгнаний, осуждений за измену, казней. В этом деле все поступали согласно своим принципам и убеждениям. Ни один человек не может быть наказан за свои принципы или убеждения, независимо от того, какими бы гнусными они ни казались. Это касается как тех, кто следовал за тобой, Луций Цинна, так и тех, кто следовал за Гнеем Октавием.

— Я от всей души согласен с тобой, Квинт Цецилий, — кивнул Цинна. — Не должно быть никакой мести.

— Ты клянешься в этом? — хрипло спросил Поросенок.

— Не могу, Квинт Цецилий, — покачал головой Цинна, заливаясь румянцем. — Единственное, что я могу гарантировать, — я сделаю все от меня зависящее, чтобы не было ни осуждения за измену, ни кровопролития, ни конфискаций имущества.

Метелл Пий повернул голову и скользнул взглядом по безмолвному Гаю Марию.

— Ты имеешь в виду, Луций Цинна, что ты — консул! — не можешь контролировать своих собственных сторонников?

— Я могу контролировать их. — Цинна сжал кулаки, но ответил спокойно.

— Так ты клянешься?

— Нет, я не могу давать клятву, — повторил Цинна с большим достоинством, но ужасно покраснев — предательский румянец выдавал неловкость, которую он испытывал.

Цинна поднялся с кресла, тем самым давая понять, что встреча окончена, и проводил Метелла Пия к мосту. На несколько драгоценных мгновений они остались одни.

— Квинт Цецилий, — торопливо сказал Цинна, — я могу контролировать своих сторонников! Тем не менее я почувствовал бы себя намного лучше, если бы Гней Октавий убрался с Форума, убрался совсем, с глаз долой! Еще раз повторяю: я могу контролировать своих сторонников, но я бы предпочел, чтобы Гней Октавий исчез. Скажи ему об этом!

— Обязательно, — пообещал Метелл Пий.

Марий поспешил к ним, прихрамывая на ходу. О, сколько злости было на его лице, когда он поторопился прервать их короткую беседу! «Он выглядит довольно смешно», — подумал про себя Поросенок. В Марии появилось что-то новое, обезьяноподобное. Теперь Гай Марий выглядел далеко не таким грозным и устрашающим, как в те дни, когда отец Поросенка был его войсковым командиром в Нумидии, а сам Поросенок — юношей.

— Когда вы с Гаем Марием собираетесь войти в город? — спросил Катул Цезарь Цинну, когда обе договорившиеся стороны готовились расстаться.

Прежде чем Цинна успел ответить, Гай Марий презрительно фыркнул:

— Луций Цинна как законный консул может войти, когда пожелает. Но я подожду здесь со своей армией, пока обвинения против меня и моих друзей не будут аннулированы официально.

Цинна едва дождался, чтобы Метелл Пий и его эскорт начали спускаться по мосту, а затем резко обратился к Марию:

— Что ты имел в виду?

Старик сейчас более напоминал чудовище, нежели человека, и был похож на какого-нибудь Мормолиса или Ламию, злого мучителя из преисподней. Марий улыбался, его глаза сверкали сквозь завесу сдвинутых бровей, еще более густых, чем раньше, потому что у него появилась привычка постоянно их дергать.

— Мой дорогой Луций Цинна, это за Гаем Марием последовала армия, а не за тобой! Если бы не было меня, дезертиры разбежались бы во все стороны, а Октавий одержал бы победу. Подумай об этом! Если я появлюсь в Риме, будучи все еще объявленным вне закона и приговоренным к смерти, — что помешает вам с Октавием уладить все свои разногласия и довести дело в отношении меня до конца? В хорошем положении я бы оказался! Так что я лучше подожду здесь, пока консулы и Сенат — к которому я больше не принадлежу, поскольку являюсь частным лицом, — освободят меня от приговора за вымышленные преступления. Ну а теперь я спрашиваю тебя: не правда ли, это самое лучшее для Гая Мария? — и он покровительственно потрепал Цинну по плечу. — Нет, Луций Цинна, этот крошечный кусочек славы ты получишь сам. Ты войдешь в Рим один, а я останусь на месте. Со своею собственной армией, поскольку она все-таки не твоя.

— Ты хочешь сказать, — скривился Цинна, — что используешь эту армию против меня? Законного консула?

— Не унывай! До этого еще далеко, — со смехом отозвался Марий. — Скажи лучше, что эта армия больше всего озабочена тем, чтобы увидеть, как Гай Марий получит свое.

— И что же именно полагается Гаю Марию?

— В январские календы я буду новым старшим консулом. Ты, разумеется, будешь моим младшим коллегой.

— Но я не могу быть снова консулом! — тяжело выдохнул Цинна.

— Ерунда! Разумеется, можешь. Ну а теперь ступай, — сказал Марий властным тоном, каким он, вероятно, разговаривал бы с надоедливым ребенком.

Цинна отправился искать Сертория и Карбона, которые присутствовали на переговорах с Метеллом Пием, и пересказал им свой разговор с Марием.

— Только не говори, что тебя не предупреждали, — сердито фыркнул Серторий.

— Что мы можем сделать? — в отчаянии взвыл Цинна. — Ведь он прав, армия принадлежит ему!

— Только не два моих легиона, — утешительно заметил Серторий.