Вопрос и ответ Несс Патрик

8

НОВАЯ УЧЕНИЦА

[Виола]

— Но ведь рабство — это очень плохо, — говорю я, складывая повязку пополам.

— Целительницы всегда были против. — Госпожа Койл ставит очередную галочку в своем списке. — Даже после войны мы считали такое обращение со спэклами бесчеловечным.

— Что же вы не вмешались?

— Если ты когда-нибудь попадешь на войну, — отвечает госпожа Койл, не отрываясь от блокнота, — ты поймешь, что она несет лишь разрушение. Война не щадит никого — даже тех, кто выжил. Ты молча сносишь все, что раньше тебя ужасало, просто потому, что жизнь на какое-то время теряет всякий смысл.

— Война превращает людей в чудовищ, — говорю я, вспоминая слова Бена той ночью, когда мы вышли на странное место, где жители Нового света хоронили мертвых.

— Да, и мужчин, и женщин, — добавляет госпожа Койл и пересчитывает коробки со шприцами.

— Но ведь война со спэклами закончилась давным-давно, разве нет?

— Тринадцать лет назад.

— За эти тринадцать лет вы все могли исправить.

Наконец госпожа Койл обращает взгляд на меня:

— Жизнь кажется простой только в детстве.

— Но ведь вы были у власти! — не унимаюсь я. — Вы могли хоть что-то изменить.

— А кто тебе сказал, что я была у власти?

— Коринн говорит…

— Ах, Коринн… — Госпожа Койл снова принимается за списки. — Девочка изо всех сил старается любить меня, несмотря ни на что.

Я открываю еще один пакет с покупками.

— Но раз вы были председателем этого… Совета, — продолжаю я, — вы могли что-то сделать для спэклов.

— Порой, дитя, — отвечает она с недовольством, — людей удается вести в нужном направлении, даже если они того не хотят. Но чаще — нет. Никто не согласился бы дать спэклам полную свободу — такая кровопролитная война, столько сил потрачено на то, чтобы все перестроить и восстановить… Нет, освободить мы их не могли, но обращаться с ними по-человечески можно было. Мы ограничили им рабочие часы, кормили, разрешили жить семьями. Все эти права отстаивала я, Виола.

Она все яростней строчит в блокноте. Секунду-другую я молча наблюдаю.

— Коринн говорит, вас выгнали из Совета за то, что вы спасли кому-то жизнь.

Она не отвечает, только откладывает блокнот и заглядывает на верхнюю полку. Тянется, достает оттуда халат с шапочкой ученицы и бросает их мне.

— Для кого они? — поймав, спрашиваю я.

— Хочешь узнать, каково управлять людьми? Тогда сделай первый шаг на этом пути.

Я смотрю ей в глаза.

Смотрю на шапочку и халат.

И с этой минуты у меня становится столько дел, что даже поесть некогда.

На следующий день после того, как женщинам разрешили выходить из дома, в лечебный дом поступило восемнадцать новых пациентов — все женщины, все с серьезными заболеваниями и травмами: аппендицит, сердечные боли, недолеченный рак, переломы. Все они на много дней оказались взаперти, да еще без помощи мужей и сыновей. Через день поступило еще одиннадцать больных. Госпожа Лоусон умчалась в детский лечебный дом, как только представилась такая возможность, а госпожи Койл, Ваггонер и Надари носятся по палатам, выкрикивая распоряжения и спасая жизни. Все работают не покладая рук и почти без перерывов на сон и еду.

Разумеется, нам с Мэдди не до «подходящих моментов», я даже не успеваю беспокоиться, почему мэр так и не приходит меня навестить. Я ношусь по лечебному дому, путаясь под ногами целительниц, стараюсь хоть чем-то им помогать и успевать учиться.

А целительница из меня никудышная.

— Я никогда этому не научусь! — Мне в очередной раз не удалось измерить давление очаровательной старушки по имени миссис Фокс.

— Похоже на то, — говорит Коринн, поглядывая на часы.

— Терпение, девонька, — успокаивает меня миссис Фокс. — Если чему-то надо учиться, то учиться надо хорошо.

— Тут вы правы, миссис Фокс. — Коринн переводит взгляд на меня. — Попробуй еще.

Я накачиваю манжету воздухом и, глядя на стрелку манометра, внимательно прислушиваюсь к характерным звукам в стетоскопе.

— Шестьдесят на двадцать? — жалобно выдавливаю я.

— Что ж, давай проверим, — говорит Коринн. — Миссис Фокс, вы, случайно, утром не умерли?

— Ох, силы небесные, нет!

— Значит, не шестьдесят на двадцать.

— Я же всего три дня этим занимаюсь… — пытаюсь оправдаться я.

— Вот именно, а я шесть лет, — отрезает Коринн. — И тут вдруг явилась какая-то неумеха и сразу стала такой же ученицей, как я! Странно мир устроен…

— У тебя прекрасно получается, милая, — говорит мне миссис Фокс.

— Неправда, миссис Фокс, — возражает Коринн. — Вы уж простите, что я вам перечу, но для некоторых врачевание — святой долг.

— Для меня тоже, — почти машинально отвечаю я.

И напрасно.

— Врачевание — не просто работа, дитя, — говорит Коринн. Слово «дитя» она произносит таким ядовитым тоном, словно это самое страшное оскорбление. — Нет ничего важней на свете, чем спасать жизни. Мы делаем Божье дело. Не то что твой приятель тиран!

— Он не мой прия…

— Приносить страдания людям, да кому угодно — самый страшный грех!

— Коринн…

— Ты ничего не понимаешь! — в сердцах продолжает она. — Ты только притворяешься, а на самом деле тебе плевать!

Мы с миссис Фокс обе съеживаемся и едва не проваливаемся под землю.

Коринн переводит взгляд с меня на нее, поправляет шапочку и халат, разминает затекшую шею и делает глубокий вдох:

— Ну, давай еще раз.

— В чем разница между больницей и лечебным домом? — спрашивает госпожа Койл, отмечая галочками правильные ответы.

— Главная разница заключается в том, что в больницах доктора — мужчины, а в лечебных домах работают женщины, — наизусть отвечаю я, раскладывая таблетки по стаканчикам.

— Почему?

— Пациент, будь то мужчина или женщина, должен иметь право выбора, читать мысли врача или нет.

Она приподнимает бровь:

— А настоящая причина?

— Политика, — отвечаю я, как меня учили.

— Верно. — Госпожа Койл ставит последнюю галочку и передает мне бумаги. — Отнеси это и лекарства Мэдди, пожалуйста.

Она уходит, а я продолжаю раскладывать таблетки. Когда я выхожу из кабинета с подносом в руках, в конце коридора мелькает госпожа Койл: она быстро проходит мимо госпожи Надари и…

Клянусь, она передает ей записку! Не останавливаясь, прямо на ходу, чтобы никто не заметил.

Обе делают вид, что ничего не произошло.

Нам по-прежнему разрешают выходить на улицу не больше чем на час, группами по четыре человека, но даже за это время мы успеваем заметить, как Нью-Прентисстаун приходит в себя. Когда первая неделя моего ученичества подходит к концу, до нас доползает слух, что некоторых женщин даже начали выводить на полевые работы — большими группами, конечно.

Еще мы узнаем, что всех спэклов держат в загоне где-то на краю города — там они дожидаются «обработки», что бы это ни значило.

Старый мэр, говорят, работает уборщиком.

А про мальчика ни слова.

— Я пропустила его день рождения, — говорю я Мэдди, накладывая повязку на резиновую ногу. Она настолько похожа на настоящую, что ей даже дали имя — Руби. — Четыре дня назад ему исполнилось тринадцать. Я потеряла счет дням, пока лежала без сознания, и…

Слова застревают у меня в горле. Я затягиваю узел на повязке потуже…

И вспоминаю, как он перевязывал мне раны…

А я перевязывала ему…

— Уверена, он жив и здоров, — говорит Мэдди.

— Ни в чем ты не уверена.

— Правда. — Она смотрит в окно на дорогу. — Но несмотря ни на что, в городе все спокойно. Войны нет. Несмотря ни на что, мы еще живы и работаем. Вполне возможно, что Тодд тоже жив и здоров.

Я затягиваю узел еще туже:

— Ты что-нибудь знаешь про синюю «О»?

Она переводит взгляд на меня:

— Синюю «О»? Что это?

Я пожимаю плечами:

— Да так… увидела в блокноте госпожи Койл.

— Первый раз слышу. — Мэдди отворачивается к окну.

— Что ты там высматриваешь?

— Считаю солдат, — отвечает она и снова бросает взгляд на нас с Руби. — Отличная повязка. — Она улыбается, и я даже готова ей поверить.

Я иду по главному коридору, зажав под мышкой Руби: буду учиться делать внутримышечные инъекции. Мне заранее жаль ту женщину, чьей ягодице достанется мой первый настоящий укол.

Повернув за угол — коридор здесь доходит до центра здания и поворачивает на девяноста градусов в другое крыло, — я едва не врезаюсь в группу целительниц. Увидев меня, они замирают на месте как вкопанные.

За госпожой Койл толпится пять — нет, даже шесть целительниц! Я узнаю госпожу Надари и госпожу Ваггонер, госпожа Лоусон тоже здесь, но остальных трех я вижу впервые. Когда они успели прийти?

— У тебя что, нет работы? — спрашивает госпожа Койл с легкой досадой в голосе.

— В-вот, Руби. — Я виновато показываю ей ногу.

— Это она? — спрашивает незнакомая мне целительница.

И госпожа Койл, даже не представив нас, отвечает:

— Да, это та самая девочка.

С Мэдди мне удается переговорить только в конце дня, но не успеваю я и рта раскрыть, как она выпаливает:

— Я все просчитала!

— Ты не заметила, у одной из них был шрам над верхней губой? — шепчет Мэдди в темноте.

Уже глубокая ночь, свет везде погасили, а мы давно должны были разойтись по комнатам.

— Кажется, был, — шепчу я в ответ. — Они почти сразу ушли.

По дороге мимо лечебного дома проходит еще двое солдат. Согласно расчетам Мэдди, ждать осталось ровно три минуты.

— Тогда это госпожа Баркер, а остальные две — госпожа Брэтит и госпожа Форт. — Она снова выглядывает в окно. — Мы ненормальные, ей-богу! Если она нас поймает, ох нам и влетит!..

— Вряд ли она тебя уволит… учитывая обстоятельства.

Мэдди о чем-то задумывается.

— А ты слышала их разговор?

— Нет, они как воды в рот набрали, как только меня завидели.

— Но назвали тебя «той самой девочкой»?

— Да. И госпожа Койл потом весь день меня сторонилась.

— Госпожа Баркер… — задумчиво протягивает Мэдди. — Но чего они хотят этим добиться?

— В смысле? — не понимаю я.

— Эти целительницы входили в Городской совет, когда председателем была госпожа Койл. А Баркер до сих пор в нем состоит. То есть состояла, пока город не захватили. Но с чего они… — Мэдди умолкает и припадает к окну. — Последняя четверка пошла!

Я выглядываю: по дороге маршируют четыре солдата.

Если Мэдди не ошибается, идти надо сейчас.

Если не ошибается.

— Готова? — шепчу я.

— Конечно нет! — с испуганной улыбкой отвечает Мэдди. — Но все равно пойду.

Она разминает руки, чтобы они не так сильно дрожали.

— Мы только посмотрим, — говорю я. — Глянем одним глазком и тут же вернемся обратно — сама не заметишь.

Мэдди все еще выглядит ужасно напуганной, но кивает:

— Я в жизни ничего подобного не делала!

— Не волнуйся, — говорю я, поднимая окно. — Я на этом собаку съела.

РЁВ города, даром что спящего, прекрасно заглушает звук наших шагов: мы неслышно крадемся по лужайке. В ярком свете двух лун над нашими головами, кажется, можно читать.

Мы пробираемся к придорожной канаве и прячемся в кустах.

— Теперь что? — шепотом спрашивает Мэдди.

— Ты сказала, что через две минуты пойдет следующая пара.

Мэдди кивает:

— Да, а потом еще один семиминутный перерыв.

В это время мы с ней начнем двигаться вдоль дороги, стараясь не отходить далеко от кустов, — посмотрим, насколько близко нам удастся подойти к радиобашне. Если это вообще радиобашня.

А там будем ориентироваться по ситуации.

— Ты как, нормально? — шепчу я.

— Да, — отвечает Мэдди. — Мне страшно, но весело!

Я ее понимаю. Мы сидим в канаве среди ночи, это безумие, это очень опасно, но я чувствую, что наконец-то занята делом, что моя жизнь — в моих руках. Я чувствую это впервые с тех пор, как выбралась из больничной койки.

Наконец я делаю что-то для Тодда.

С дороги раздается хруст гравия, и мы пригибаемся еще ниже: мимо проходит двое солдат.

— Вперед! — шепчу я.

Мы распрямляемся, насколько хватает храбрости, и быстро бежим вдоль канавы — прочь от города.

— Ay тебя остались какие-нибудь родственники на кораблях? — шепчет Мэдди. — Кроме мамы с папой?

Я слегка морщусь — лучше б она помалкивала, но так ей, видимо, проще справиться со страхом.

— Нет, но я многих знаю. Брэдли Тенча — он главный хранитель на «Бете», и Симону Уоткин с «Гаммы» — она умница.