Сэнгоку Дзидай. Эпоха Воюющих провинций Вязовский Алексей

Глава 12

КУЛИНАРНАЯ

А как человек может проявить доблесть в бою, если он ценит свою жизнь?

Мотатада Тори

— Идут! Идут!!!

Я оборачиваюсь и вижу, что ко мне скачет один из самураев, оставленных в деревне в дозоре. Оказалось, что в Хиросиму вошел тайдан монахов-воинов. У меня прямо камень с души свалился. Теперь в рукаве у нас не один сомнительный козырь в виде пушек (поди постреляй из кулеврин в этот бесконечный сливовый дождь), а еще и тысяча опытных сохеев. Монахи выглядели колоритно. Все высокие, широкоплечие, головы замотаны белыми платками типа арабских арафаток, экипированы в хорошие пластинчатые доспехи, на ногах — деревянные башмаки тэта. В руках у каждого — собудзукири-нагинаты метровой длины. С такими повоюем!

Впереди колонны сохеев шла плотная группа мужчин с большим красным ковчегом на плечах. Самый первый монах — мужик уже совсем гигантского роста — нес на плече огромный молот. По ходу, японская мелкотравчатая нация нет-нет, а выдаст на-гора настоящего титана. А ведь побольше моего почившего дяди будет. И вот он передо мной. Поклонились другу, представились. Монаха зовут Бэнкэй Ясуи, и он тайсё монастыря Хоккэ.

— Что в ковчеге? — интересуюсь я.

— Наму Мёхо рэнгэ кё! — Обойтись без ритуальный фразы Нитирэн-сю монах, конечно, не может. — Мощи святого Нитирэна!

— Как поживает моя матушка? — пытаюсь я вести светский разговор.

— Все слава Будде, здорова, — гигант снимает «арафатку», и передо мной предстает потное, лысое лицо Бэнкэя. — Скорбит о смерти мужа и деверя. Настоятель нашего монастыря заказал молебен по усопшим. В день Юпитера будем молиться о хорошем перерождении Сатоми Ёшитаки и Сатоми Ёшитойо.

— Какие указания дал вам Дайдзёдзи? Может быть, он написал ко мне письмо?

— Зачем какие-то письма писать. Дайдзёдзи сначала хотел просто послать тебе, Ёшихиро, раку с правой рукой святого Нитирэна. Трусливые огигаяцу, увидев священный ларь, конечно, сразу разбегутся.

О да! И ходзе в первых рядах смажут ласты.

— Но я упросил настоятеля отправить отряд сохеев с мощами Нитирэна. Во-первых, вместе с врагами могут идти проклятые Нитирэн-сёсю. Пора Японии вспомнить, кто наш истинный учитель, и узреть чудеса, которые случаются рядом с ковчегом. Во-вторых, многие наши бойцы давно не были в настоящей схватке, подзаросли жирком… — Бэнкэй с усмешкой похлопал ладонью по своему объемистому животу, выпирающему из-под доспехов. — Последние годы мы постригли в монахи много молодежи. Надо преподать им урок священной войны. Лишь бы только пугливые огигаяцу, увидев нас, не разбежались от страха.

Ну-ну, раз ты такой смелый, думаю я про себя, предоставим твоим сохеям проявить доблесть, помахать нагинатами.

Указав место размещения монахов в лагере, я пригласил Бэнкэя на вечерний ужин в моем шатре, который уже к этому времени успели поставить слуги. Я решил удивить своих военачальников и приготовить… плов! Кто-то может подумать, что дайме не с руки заниматься кулинарией, однако тут, в Японии, профессия повара — очень почетна и уважаема. Имена самых известных специалистов на слуху, каждый князь считает свои долгом иметь в свите не только прославленного оружейника, мечника, гейшу, поэта, но и повара тоже.

Вместе с моим новым денщиком Ямагатой Аритомо, молодым самураем, подобранным мне начальником охраны, мы начинаем готовить плов. Рецепт этого блюда прост. Берете большой железный или медный котел а-ля казан. Наливаете туда кунжутное или соевое масло (увы, подсолнечного в Японии днем с огнем не сыскать). Ставите на огонь. Пока масло раскаляется, чистите лук, режете его кольцами. Моете морковь. Шинкуете ее соломкой. Промываете рис в соленой воде, даете ему помокнуть часик. После того как масло начинает шкварчать, уменьшаете огонь, кладете одну луковицу, предварительно сделав на ней сбоку глубокий надрез.

Пока луковица отдает свой сок, готовим мясо. Годится любое, даже рыба. Так, народы, живущие на Каспии, любят готовить плов с кусками осетра. Мне рыба, честно сказать, уже поднадоела, и я приказал купить у крестьян Хиросимы нескольких кур. Хотелось бы, конечно, сделать плов на свинине или барашке, но — увы, в Японии с этими животными конкретная напряженка. Если дикие кабаны еще имеются в наличии (их ревностные буддисты, которым запрещено употреблять мясо, но иногда очень хочется, называют иносказательно «сухопутными китами»), то ни свиней, ни коз, ни уж тем более баранов с коровами тут днем с огнем не сыщешь.

Поэтому используем птицу. Очищаем от перьев, промываем, мелко нарезаем. Аритомо морщится, но терпит. Не к лицу, конечно, самураю возиться с мясом, но долг перед начальством — выше всего.

Убираем луковицу, кладем кусочки птицы в масло и закрываем крышкой. Как только мясо краснеет, закладываем в казан кольца лука. Солим. Добавляем приправы по вкусу. Я использую почти все специи, что нашел на кухне, — черный перец, паприку, барбарис и карри. Заливаю воду в котел. Еще полчаса тушу мясо, после чего загружаю морковь. Добавляю огня и довожу мясо с луком и морковью до кипения.

Теперь рис. Засыпаем в котел, выравниваем. Опять заливаем воду, чтобы она на один-два сантиметра была выше риса. Закрываем крышкой и разводим огонь под казаном на полную. Еще раз солим и перчим, перемешивая рис. Черт, чуть не забыл чеснок! Быстро чищу, режу, кладу в почти готовый плов. Остается подождать полчасика, сделать контрольные проколы в рисе, чтобы посмотреть, есть ли вода или уже выпарилась, — и вот все готово.

Ах какой запах пошел! Почуяв восхитительный аромат, к моему шатру начали стягиваться самураи. Тут и Хиро принюхивается, тихо переговариваются полковники, Хотта Абэ что-то напористо втолковывает Эмуро Ясино… Тем временем слуги выкладывают пол шатра татами, накрывают поляну, расставляя пиалы, чашки. Хотелось бы, конечно, правильно сервировать плов, но сил терпеть уже нет, и я просто подаю новое для японцев кушанье большой горкой на железном блюде. Поднос с пловом ставится в центре, и все располагаются вокруг него.

Ложек тоже нет, поэтому накладываем плов маленькой лопаткой. Главы семей долго принюхиваются, переглядываются и только потом, вздохнув, начинают есть. Военачальники — наоборот, сразу бросаются в бой, да так, что за ушами трещит. Даже монах, щурясь от удовольствия, пихает в себя все новые и новые порции. Постепенно приходит первое насыщение, и в шатре начинают раздаваться восхищенные возгласы.

Первым пиалу сакэ с хвалебным тостом в мой адрес поднимает генерал. К Симодзумо присоединяются неразлучные Арима и Хосима. Хвалят новое кушанье, просят дать рецепт. Все начинают громко чавкать и рыгать — в Японии считается, что таким образом едок демонстрирует, как ему понравилось блюдо. Вечер явно удался. Все расслабились после утомительного марша, скинули напряжение перед боем.

Следующие два дня об огигаяцу ни слуху ни духу. Разведка тоже пропала. Начинаю волноваться — неужели Нориката обманул меня и повел свои войска другой дорогой? Еще раз все вместе изучаем карту. Тут нет другого пути на Тибу, кроме как через Хиросиму. Приказываю времени зря не терять и начать окапываться. Самураи в шоке: они что, грязные крестьяне, чтобы рыться в земле?! Да и чем копать — шанцевого инструмента нет. Делаю морду кирпичом и еще раз повторяю свой приказ. Перетопчутся. Лучше пусть льют пот сейчас, чем кровь потом. Лопаты реквизируем в деревне. Рисую на бумаге чертеж простенького пятиугольного редута времен Бородинской битвы, благо видел его на одноименной панораме в Подмосковье.

Фронтальные и боковые фасы изготовляем из земли и камней — хорошо, что редут строим на холме и высокого вала с большим бруствером сооружать не требуется. Внутри вала делаем бойницы под пушки. Под «раз-два-взяли» затаскиваем кулеврины на холм. Под пороховой обоз роем землянки. Вряд ли нас будут обстреливать огненными стрелами, но порядок есть порядок. Лучше сразу приучить военачальников к правильному складированию взрывоопасных веществ. Не забываю и про медсанбат. Для Кусуриури по моему эскизу мастерят специальную операционную — козлы с настилом для хирургических манипуляций, место для хранения шин, перевязочного материала…

Те самураи, которые не попали на земляные работы, спешно сколачивают из бревен и досок большие деревянные щиты три метра шириной и два высотой. С тяжелым сердцем отдаю приказ разобрать ради этого несколько деревенских сараев. Тайком посылаю денщика отдать деньги за строения. Мне тут еще крестьянских бунтов не хватает.

Глядя на то, как упорно работают самураи, не отлынивая, не вставая на перекур, я понимаю, как много общего у русских и японцев. Пожив немного на островах, понимаю, что, несмотря на громадное различие культур, Япония и Россия очень похожи. И та и другая страна — территория экстремального проживания. Мало какой другой край на Земле так мало приспособлен для людей. Половина России — вечная мерзлота, огромный перепад температур в течение года. Япония — что ни год, то землетрясение, которое сносит половину страны. А если не сносит, то смывает цунами, сразу вслед за землетрясением. В России бесконечные пространства, мешающие освоению полезных ископаемых да и просто проникновению культуры. В Японии полезных ископаемых нет вообще, как и пространств. Люди существуют исключительно своим трудом. Обе страны живут не благодаря, а вопреки. Вопреки географии, климату, и это выживальщичество накладывает неизгладимый отпечаток на народный менталитет.

Ладно, хватит о менталитете, лучше разберем диспозицию. Армия Сатоми расположилась на западе провинции Симоса возле деревни Хиросима. Вернее сказать, на задворках деревни. В центре нашей позиции — невысокий холм, который мы сейчас активно укрепляем и где располагается вся наша артиллерия. Справа от холма — небольшой лужок, сразу за которым начинаются заливные рисовые поля. Я не поленился и заехал на одно из таких полей. Проще назвать его болотом — крестьяне втыкают саженцы риса в грязь, смешанную с водой. Слякоти в поле по колено, и воевать в ней решительно невозможно. Ноги вязнут, лошадь в галоп поднять нереально.

Слева от холма — обширные луга размером с квадратный километр минимум. Луга заканчиваются возле густого леса, которому местные жители дали название «Чаща самоубийц». Разумеется, мне стало любопытно, за что лесу дали такое мрачное название, и я съездил и туда. Уже на опушке деревья и кустарники были настолько густыми, что сквозь них почти не пробивались лучи солнца. Воздух спертый, влажный, птицы не поют, цветочки не растут… «И только мы к плечу плечо врастаем в землю тут…» Слова песни из фильма «Белорусский вокзал» при виде этого мрачного пейзажа сами лезут в голову.

В общем, ситуация ясная. Через лес врагу не пройти, и наша главная задача — удержать дорогу, которая идет через холм и пространство слева от холма. Справа я поставлю пятьсот копейщиков из куни-сю — этого будет достаточно, чтобы никто не проскочил между рисовыми полями и редутом. А вот главная головная боль — это луга. Есть где разогнаться коннице, сосредоточить подкрепления. По сути, мне надо перекрыть своими полками километровый промежуток между левым фасом редута и опушкой Леса самоубийц. Именно тут встанут все мечники, лучники и копейщики. Строй получается жидковатый, разорвать его мощной атакой — раз плюнуть.

Спасти меня должен чеснок. Нет, не тот, который я клал в плов. А тот, что я заказал кузнецам. Три воза металлических ежей успели сковать кузнецы. И сейчас этот чеснок мои самураи разбрасывают по всему пространству от холма до леса. Уже темнеет, но я продолжаю разглядывать место будущей битвы.

Если двигаться по дороге на запад, то через пару километров мы пересечем ручей Аоки, который, собственно, и питает систему заливных полей. Несмотря на то что ручей, по словам местных, мелкий и его везде можно перейти вброд, аккуратные японцы перекинули через него мостик. Сразу за ручьем начинаются кленовые рощи. Скорее всего, там будет лагерь Огигаяцу, если ничего экстренного не произойдет. Все, солнце село. Пора на боковую.

Но нормально выспаться в ночь с понедельника на вторник мне было не суждено. Перед самым рассветом раздались тревожные крики, топот копыт — и я тут же открыл глаза. В шатер, светя факелом, вбежал Эмуро Ясино.

— Господин, вернулась разведка! — сообщил он мне с ходу. — Разъезды огигаяцу уже у ручья Аоки!

Вот это новость! Нориката идет ко мне ночным маршем?

— Труби тревогу, — приказываю я.

Тут же завыли раковины моллюсков, которые японцы используют вместо рогов. В палатку вошли слуги, и мой денщик начал помогать мне облачаться в доспехи. Латы надевались в следующей последовательности. Сначала нижнее платье-поддоспешник. Затем специальная шапочка-повязка — хатимаки. Обязательно перчатки из кожи и что-то вроде теннисных напульсников. Тоже из кожи. Они по идее должны смягчать удары по наручам. Далее идет верхнее кимоно и особые обмотки для икр. Наконец добрались собственно до лат — панцирь, сунэатэ, хайдатэ, наручи и — ура, финал — наплечники. Ноги втискиваю в деревянные башмаки, обшитые железными полосами, шлем в руки (его надевают перед началом боя), мечи на пояс — и можно идти на выход. Нет, нельзя. Чуть не забыл полуметровую кисточку на костяной ручке — командирский жезл дайме под названием «гунто».

В лагере царит суета, ко мне сбегаются военачальники и Бэнкэй. Хотя самураи и пытаются казаться невозмутимыми, все очевидно возбуждены, периодически на лицах появляются улыбки. То тут, то там слышатся шутки, резкий смех. Теперь понятно, для чего живут самураи. Вот ради этого дня! Я потихоньку тоже начинаю проникаться этим сугубо мужским воинственным ощущением сопричастности и товарищества. Тем самым изначальным духом, которого нам, мужикам, в моем мире здорово не хватает. Только попав сюда, осознаю, как нам недостает настоящего чувства локтя, наслаждения от обладания боевым оружием, да чего уж там, давайте честно. Войны нам не хватает! Крови и подвига! Эволюция миллионы лет обтачивала мужчин на предмет защиты своей семьи, племени, отбирала лучших в этом деле, а теперь все, что нам доступно, — это кричать под пивко фанатские кричалки на стадионах да иногда махать кулаками в спортзале во время тренировки по боксу или карате. Ах да. Еще выпустить кишки арабу в игре Call of duty. Тухлый суррогат, я вам скажу. Мы все больше деградируем и феминизируемся, сдаем позицию за позицией — плохо пахнуть потом, надо следить за ногтями (кое-кто из моих московских знакомых уже регулярно ходит к маникюршам, и вовсе не за тем, о чем мы могли бы подумать!). А сегодня мне приснился сон, в котором я погибаю, закрывая своих товарищей от взрыва гранаты. И знаете что? Я проснулся счастливым!

Смотрю на небо. Уже почти рассвело. Над нами ни облачка. Кто-то там наверху внял моим молитвам, и сегодня первый день, когда будет сухо. Вместе со свитой поднимаюсь на холм. В самой верхней точке вглядываюсь в даль. Вижу дорогу, мост, ручей, а за ручьем мелькают красные фигурки самураев. Здравствуйте, дорогие огигаяцу! Я вас ждал, как нетерпеливый любовник ждет свою возлюбленную, и вы пришли!

Мои самураи вешают за спины персональные знамена сасимоно. На спину крепится древко с небольшим прямоугольным флагом Сатоми — фиолетовый круг с двумя параллельными прямыми на белом фоне. На холм также вносят большое полотнище моего личного знамени нобори. Этот флаг выглядит как увеличенная версия сасимоно.

Тем временем слуги обустраивают мою ставку. Командный пункт огораживался маку — ширмами высотой в человеческий рост, которые подвешиваются на столбах, закопанных еще вчера в землю. На маку красуется личный мон (герб) дайме — все тот же фиолетовый круг с прямыми линиями внутри. Я сажусь на лакированный складной стул, накрытый тигровой шкурой. Откуда только взяли это богатство? Вокруг полевой ставки самураи расставляют большие сигнальные барабаны, медные гонги и трубы хорагаи, сделанные из больших морских раковин. Позади меня выстраиваются генерал, главы семей, капитаны-касиры. Рядом с военачальниками стоят двадцать гонцов и почти вся гвардия ордена Яцуфусы.

Нет, так дело не пойдет. На холме становится слишком тесно, и я начинаю отдавать приказы. Хосима и Арима с пятьюстами копейщиками из куни-сю отправляются на правый фланг. Задача — держать узкий проход между правым фасом редута и заливными полями во что бы то ни стало. Два тайдана мечников дзикисидана и около тысячи копейщиков — сборная солянка из замковых самураев и куни-сю — приказываю выстроить слоеным пирогом от холма до леса. Впереди копейщики, позади мечники. Командовать ставлю Таро Ямаду и Танэду Цурумаки. Что у нас еще осталось в запасе? Пять рё — конницы и две — лучников. Лучников под руководством Касахары Мотосуги ставлю также на левый фланг, перед отрядами Ямады и Цурумаки. Их цель — завязать бой и отойти под защиту копейщиков. Возглавлять кавалерию отправляю старого Абэ. Его задача — по моему сигналу ударить по врагам вдоль дороги, где нет чеснока, и постараться прорвать порядки огигаяцу. Конница с пиками — моя последняя надежда переломить ход схватки, если что-то пойдет не так.

Теперь редут. Хосе Ксавьер и его люди уже выставляют в бойницы пушки. Вокруг кулеврин идет деловитая суета, но сердце мое неспокойно. Холм — ключевая точка всей битвы. Здесь должны находиться самые лучшие войска. Позади артиллеристов ставлю сотню аркебузиров из ордена Яцуфусы. Стоя чуть выше пушкарей, они могут стрелять поверх голов португальцев. Ну и последнее — сохеи Бэнкэя. Монах уже полчаса осаждает меня с требованиями первыми начать бой и пустить его сохеев вперед. Даже успел поругаться с Хиро, который то и дело пытается притормозить гиганта.

— Нападать первыми мы не будем, — развенчиваю я надежды Бэнкэя. — Но у меня для вас есть самое важное задание из всех, что я сейчас роздал. Вы готовы встать в самом опасном месте и защищать ставку дайме?

Конечно, Бэнкэй согласен. Там, где дорога начинает подниматься на холм, — я ставлю тайдан сохеев. Именно они будут защищать редут. И именно на них придется главный удар огигаяцу. Только черта помянешь — а вот и он. За ручьем завыли трубы, и красный прилив самураев огигаяцу двинулся на нас.

Глава 13

РЕВОЛЮЦИЯ МЭЙДЗИ

У того не иссякают возможности, кто умеет ими пользоваться.

Сунь-Цзы

— Мои доблестные воины! — Я скачу вдоль строя кричащих и машущих оружием самураев и произвожу накачку полков перед битвой. — Проснулся бог войны Бисямон! На нашу землю пришли враги. Тайком, по-воровски убит мой отец, дайме Сатоми Ёшитака. И я, его сын Сатоми Ёшихиро, поклялся отомстить убийцам. Сегодня после победы мы не просто насадим головы врагов на наши пики и мечи — мы откроем себе путь к богатствам Эдо и всего Кванто! Но наша цель — не презренные деньги. Наш путь — вернуть Японии честь самурая. Пока страной богов правят жадные дайме, готовые ради власти отдать мечи любому прокаженному, в Японии не будет мира и процветания!

Разворачиваю кобылу и останавливаюсь у крайнего тайдана тибовских мечников. За мной пристраивается свита. Вижу, как на меня напряженно смотрят знакомые мне глаза — самурай-рубанок, обоерукий боец Танэда Цурумаки, еще сотни вояк…

— Я стою здесь, перед вами и перед лицом моих боевых товарищей клянусь! — Вы бы видели, как вытянулись лица у самураев. Еще бы: никогда ни один дайме не давал им клятв. — Даю вам пять священных обещаний. Первое! Наша война не закончится в Мусаси. Не закончится она и в землях Ходзе. Мы идем на Киото!

Потрясенные солдаты вскидывают мечи и копья, но я не останавливаюсь:

— Второе! Мы идем на Киото, чтобы вернуть императору власть. Время бесчестных сёгунов и дайме заканчивается, страной богов должен править потомок богини Аматэрасу.[54]

Мои слова тонут в громком вопле восторга солдат Сатоми. Я жду минуту, поднимаю руку, призывая к тишине.

— Третье! Любой дайме или сёгун, отказавшийся отдать власть императору, — наш враг, и мы заберем его жизнь и его земли. Четвертое! Отжившие методы и обычаи будут уничтожены, и нация пойдет по великому Пути Неба и Земли. И последнее, пятое. Познания будут заимствоваться у всех народов мира, и Империя достигнет высшей степени расцвета.

Самураи приходят в экстаз, и от их безумного рева моя кобылка Тиячи садится на задние ноги, а я чуть не вываливаюсь из седла. Рву поводья и побыстрее скачу к следующему полку, где выдаю ту же самую речь с тем же, если даже не с большим эффектом.

Идея устроить революцию Мэйдзи[55] на триста лет раньше мне пришла в голову в тот момент, когда армия огигаяцу начала замедлять свое движение, а умудренный опытом генерал посоветовал мне, пока есть время, произнести речь перед войсками.

Только вот не думал Хиро, что я выдам на-гора целую политическую программу обновления Японии. Надо было видеть его лицо, когда я первый раз озвучил Клятву из пяти пунктов. Дайме готов добровольно отдать власть?! Да еще императору… И требует этого от остальных князей!.. Расширенные зрачки, открытые рты… Шок. Вот правильное слово, чтобы описать лица моих военачальников. На эту-то реакцию я и рассчитывал!

Если в теле дайме я надолго и если надо капитально обустраиваться в Японии — а уж ехать на какие-нибудь Сейшельские острова и проводить жизнь в неге я не хотел, — значит, нужна программа действий. И в первую очередь — идея! Простая и доступная всем. Такая идея, которая бы захватила каждого японца безотносительно его происхождения и социального статуса. Нужен был вызов всей японской нации. Я подумал: а зачем изобретать велосипед, если нечто подобное в истории Страны восходящего солнца уже случалось? Не в прошлом, а в будущем. В будущем островной народ сплотится вокруг идеи реставрации власти императора. Ведь это сакральная для всех японцев фигура. Потомок богов, хранитель страны, символ единства нации.

Сейчас правит император Го-Нара, тридцати двух лет отроду, пять лет как взошел на престол. И можете ли вы поверить, но микадо до сих пор не коронован. А знаете почему? Сёгун не дает денег. Вернее, не сам сёгун, а регенты, которые правят от имени малолетнего Асикаги Ёсихару. Императорский двор так нуждается в средствах, что рассылает всем дайме письма с просьбами пожертвовать средства на коронацию Томохито Го-Нары. Подобное послание хранится и в семейном архиве Сатоми. Насколько я понял, мой отец выделил две тысячи коку, которые, однако, не дошли до адресата и канули, попав в загребущие руки регентов.

Основных регентов семь человек. От северных кланов в совет входят — Такэда Сингэн, Уэсуги Кэнсин, Имагава Ёсимото и Ходзе Уджиятсу. От южных кланов — Мори Тэрумото, Тёсокабэ Мототика (остров Сикоку) и Симадзу Такахиса (остров Кюсю, христианин). Как ни странно, Центральная Япония не представлена никем — вокруг Киото живет много мелких дайме, имеющих во владении по одной провинции и постепенно попадающих под власть религиозного клана Икко-Икки, который в свою очередь соперничает практически со всеми существующими крупными родами. Регенты собираются в столице два раза в год — летом и зимой. Все решения принимаются простым большинством на тайном голосовании.

На это-то я и решил сделать ставку. Центральной власти в Японии практически нет, все временные правители на ножах друг с другом, их свары и войны разоряют страну, а народ не безмолвствует. То тут, то там происходят крестьянские восстания. Популярность набирают фанатичные Икко-Икки, которые обещают японцам народовластие под религиозным соусом и избавление от тирании дайме. Самое время предложить альтернативу. Мало избавить острова от беспредела князей — нужна внятная и понятная большинству вертикаль власти с социальными лифтами и обратным перераспределением богатств. Вот ее строительством я и собирался заняться.

Анонс «Революция Мэйдзи» прошел более чем удачно, мой вброс сразу стал новостью дня у приближенных, плюс я планировал разослать голубиной почтой свою речь всем, до кого дотянусь. Во-первых, двумстам пятидесяти дайме страны (ага, пусть готовятся), во-вторых, в сотню крупнейших буддийских и синтоистских монастырей и храмов. И, конечно, я собирался проинформировать сёгуна с императором отдельным письмом.

Ну а пока у меня были дела поважнее. Меня вызывали на переговоры. Огигаяцу выстрелили в нашу сторону стрелой с белой повязкой. Так тут принято приглашать парламентеров. Ну что ж. Языком болтать — не мешки ворочать. Отчего же не пообщаться. От вражеских отрядов отделяются две фигуры и скачут к нам. Навстречу им, пришпорив лошадей, галопом несемся по дороге мы с генералом. Встречаемся посредине. Приглядываемся друг к другу. Справа гарцует Нориката Огигаяцу. Я его никогда не видел, но судя по тому, что у его спутника нет глаза, — это Ходзе Цунанари. Фактический правитель Мусаси. Нориката мне сразу не нравится. Крысиная мордочка, бегающие глаза, на голове плешь. Сам весь какой-то скользкий, безликий. Зато второй парламентер — личность! Отсутствие глаза и черная повязка совершенно не портят мужественного облика Цунанари. Открытое лицо, взгляда не отводит — с таким можно иметь дело. Оба военачальника одеты в красные доспехи, на головах шлемы с рогами. У пояса мечи в дорогих ножнах.

— Коничива, — первым начинает разговор Цунанари. — Вы, наверное, Сатоми Ёшихиро, а вы — Симодзумо Хиро, тайсе клана.

— Дайме Сатоми Ёшихиро! — Я интонацией выделяю первое слово. — Кто вы будете и что вам нужно в наших землях?

— Пусть будет дайме, — согласно наклоняет голову одноглазый. — Я — Ходзе Цунанари, сын и наследник дайме Ходзе Уджиятсу. А это, — небрежный кивок в адрес хорька, — Нориката Огигаяцу. Сюго Мусаси.

Ага, Нориката-то всего лишь сюго, то есть управляющий. Типа главного менеджера. Генерал манагер. Как в том анекдоте. Когда СССР распался и наши безъязычные новые русские начали вести деловую переписку на английском, они долго удивлялись, почему разные деловые письма из Штатов и Англии приходят за подписью одного и того же Генерала Манагера (General Manager). Блин, лезет же в голову всякая ерунда. Это наверное, от нервов.

— …А нужны нам ваши земли, — прямо ответил на мой второй вопрос Цунанари.

— А по какому праву?

— По праву сильного!

— Где права сила, там бессильно право, — отвечаю японской пословицей.

— Ишь ты, какой образованный, — шипит мне в лицо Нориката. — Твой отец тоже был шибко грамотный. Где он теперь? Червей кормит!

Я хватаюсь за меч, но Хиро стискивает мою руку, не давая вынуть клинок. Огигаяцу пугается и подает лошадь назад. А вот Цунанари — наоборот, поднимает пустые руки вверх, демонстрируя свои мирные намерения.

— Если это что-то поменяет, то я был против вылазки гвардейцев Бокудена, — пожимает плечами Одноглазый. — Но обезглавить ваш клан перед началом войны…

— …Которую вы даже не потрудились объявить, — вставляю свои пять копеек.

— Но обезглавить ваш клан перед началом войны… — гнет свое Цунанари, — …показалось моему отцу правильным ходом.

— Передайте своему отцу, что, посеяв подлость, пожнешь предательство. Остальное скажут наши мечи.

Я разворачиваю лошадь и слышу в спину удивленный возглас Одноглазого:

— А как же условия вашей капитуляции?! Вы действительно собираетесь сражаться с нами? Эй! Постойте. У нас одной тяжелой конницы больше, чем все ваши войска, вместе взятые…

Но мы не слушаем возгласов Цунанари, а скачем в ставку. Теперь все решит хладное железо. И люди, конечно. По пути меня пытается перехватить Бэнкэй, что-то кричит, но мне некогда: огигаяцу уже выдвигают вперед лучников, и стрелы начинают втыкаться в землю. В ставке я первым делом даю команду на ответный огонь. Рявкают пушки, выплевывая в противников первые ядра. Натягивая тетиву на луки, вперед выбегают люди Касахары Мотосуги. Как же их мало! И как хорошо, что два дня назад я приказал сколотить большие щиты. Теперь за ними прячутся и сохеи, и самураи от смертельного дождя из стрел.

Я вижу, что на левом фланге под прикрытием лучников скапливается конница огигаяцу. Судя по флагам, три-четыре тысячи. Каких только сасимоно нет — тут и шесты с навершием в виде солнца и луны. Плоды, сделанные из дерева или папье-маше. Медные диски, бунчуки с приколотыми иероглифами. Каждый отряд хочет выделиться и показать символикой, какой он крутой. Ядра пока не достают до кавалерии, зато несколько удачных выстрелов попадают в лучников, и в ставке врага тут же гудят трубы.

— Это Чешуя рыбы? Или Кольцо дракона? — гадает вслух о перестроениях огигаяцу генерал. — Нет, это, должно быть, Крылья журавля. Посмотрите, господин, конница на левом фланге, пехота на правом, лучники уходят во вторую линию… Надо ответить Головой тигра! Нет, лучше Крутящееся колесо.

Ага, щаз! Я не буду играть с Цунанари в эти огромные шахматы. Садиться за стол с гроссмейстером можно только в одном случае — если ты под конец можешь взять доску и отхреначить ею зарвавшегося «мастера». Лошадью ходи, лошадью! Вспоминаем фильм «Джентльмены удачи». Цунанари и Ко заведомо лучше меня двигают фигурки отрядов по этой доске. Умеют отдавать в нужное время правильные сигналы, имеют опытных генералов и полковников. А у меня людей с гулькин нос.

— Стоим, как я приказал. Никаких перестроений.

Генералу это не нравится, но он проглатывает.

Конница начинает свой разбег, а я подзываю к себе Хосе Ксавьера:

— Весь огонь — на кавалерию! Выбивайте военачальников. Они рядом со знаменосцами.

Эффективность стрельбы постепенно увеличивается. Я вижу, как ядра начинают прокладывать целые просеки в плотном строю конницы. И вот кавалерия Огигаяцу влетает на чесночное поле. Слышится дикое ржание, лошади встают на дыбы, падают, задние ряды врезаются в эту куча-малу. Образуется громадная давка, в которую раз за разом влетают артиллерийские снаряды. Ядра устраивают настоящее опустошение, каждое убивая десятки вражеских солдат, отрывая конечности и головы. Небольшой отряд конных самураев все-таки прорывается через поле с ежами и пытается с ходу ударить по копейщикам. Но те не лыком шиты и уже выставили стену из пик. Лошади отказываются идти на эту фалангу, а лучники начинают последовательно расстреливать остатки кавалерии огигаяцу. Довершает дело артиллерия. Весь левый фланг усеян трупами людей и коней. Очень много раненых с ампутированными руками и ногами. Даже здесь, на холме, я чую солоноватый запах крови и слышу крики о помощи.

Бледный генерал подходит ко мне и пытается что-то сказать, но только машет рукой и качает головой. Спасибо, что не устраивает мне проповеди а-ля айн про честь самураев и плохое оружие гайдзинов. Видимо, понимает, что убивают не пушки и не мечи, а люди.

Однако сражение еще далеко не законченно. Раздается бой барабанов, и пешие тысячи огигаяцу разворачиваются для фронтальной атаки. Три или четыре тайдана направляются прямиком на холм. Впереди идут аркебузиры. За сто шагов от сохеев они останавливаются и дают залп. Не очень точный и весьма жидкий. Теппо у Норикаты всего человек пятьсот, но даже их огонь причиняет ущерб сохеям. Щитов не хватает, и я вижу, как на землю падают десятки монахов в первых рядах. Если бы Цунанари и Нориката придерживались этой тактики и дальше, а не бросили своих мечников в рукопашную, — я не знаю, как бы дальше сложилось сражение. Однако над вражескими военачальниками продолжала довлеть идея численного превосходства. Пусть кавалерия потеряна, но воинов же больше! И в ход пошла элита элит — самураи ходзе с нодати. Тысяча отборных бойцов в красных доспехах и с огромными мечами сломя голову бросаются в атаку на сохеев.

Над полем боя слышны свирепые крики «банзай». Печально, что крик-пожелание долголетия (десять тысяч лет!) используется как подспорье в радикальном сокращении этого долголетия. Но вопли самураев совсем не испугали сохеев. Они запели какой-то гимн и сами бросились вперед. Красные фигуры захлестнули белых и тут же откатились волной обратно. Выяснилось, что боевые монахи бились в плотном строю и использовали уникальную технику. Блокируешь нагинатой удар меча от фронтального соперника — и тут же делаешь выпад вправо. Не трогай самурая перед собой — коли человека справа от тебя, когда он поднимет руку для удара. Подмышка — самое незащищенное место в доспехе, поэтому такая тактика хорошо работает против правшей (коих большинство в любой армии). А твой товарищ слева, если повезет, убьет стоящего перед тобой врага.

Полчаса длится схватка, и я вижу, что сохеи побеждают. В их порядках появляются бреши от самоубийственных атак ходзе, но самих самураев с нодати становится все меньше и меньше. Зато тайданов простых мечников огигаяцу значительно прибавляется. Они обходят тысячу монахов и справа, и слева.

— Танэда Цурумаки прислал гонца, — докладывает генерал. — Просит разрешения ударить слева по порядкам огигаяцу.

— Нет! — запрещаю я выход из строя. — Армия Норикаты еще не полностью втянулась в бой. У него значительные резервы.

Две тысячи свежих самураев стискивают солдат Бэнкэя справа и слева. Сохеи перестраиваются и отвечают вражеским солдатам встречным натиском. Мелькают нагинаты, я вижу, как размахивает своим молотом гигант Ясуи. Каждый его удар просто плющит доспехи противника.

Нориката продолжает бросать в пекло все новые и новые полки. Белая цепочка монахов мельчает и мельчает под приливными волнами самураев. Опять появляются ходзе с нодати. Их мало, но действуют они более эффективно. Наскакивают тройками, кидаются в ноги, подныривая под нагинаты. Просветы в рядах сохеев все увеличиваются, и от Бэнкэя прибегает посыльный.

— Господин! Тайсе просит срочно помочь свежими бойцами. Мы держимся из последних сил!

Поздно! Мечники огигаяцу окончательно прорывают строй монахов и бегут по направлению к редуту. Открывают огонь мои аркебузиры. Первый же залп воинов Яцуфусы отшвыривает назад с полсотни самураев. Враги валятся на землю как снопы, но продолжают напирать.

— Картечь! — кричу я Хосе Ксавьеру. — Стреляй картечью!

Португальцы закладывают в стволы порох, затем мешочки с железным дробом, закрепляют все пыжом. Быстро наводят, залп. Расстояние до полков огигаяцу — самое оптимальное: метров семьдесят. Я вижу, как коса смерти проходит по порядкам японцев. Сотни убитых. Еще выстрелы. Еще сотни погибших и раненых. Но, к моему ужасу, это не только не останавливает врагов, а еще больше ожесточает. Они продолжают бросаться к редуту. Вот уже бой идет возле пушек. Самураи огигаяцу, подсаживая друг друга, взбираются на бруствер и бросаются в сечу.

— Трубите общую атаку, — машу я рукой генералу.

Надо срочно спасать артиллеристов или их перережут мечники. Пока самураев сдерживают выстрелы аркебузиров Абэ, но те постепенно накапливаются на бруствере и скоро пойдут на штурм. К фасам редута подходят все новые силы противника, я вижу личные моны Ходзе Цунанари и Норикаты Огигаяцу. Неужели я слишком промедлил с вводом подкреплений?! А послушные капитаны ждали моего сигнала. Делать нечего, надо выиграть время. Я достаю свой тати Мурасамэ и с не менее громким криком «банзай» увлекаю гвардию в атаку.