Сэнгоку Дзидай. Эпоха Воюющих провинций Вязовский Алексей

Глава 3

ИЗ ЖИЗНИ ИМПЕРАТОРОВ

Кто наступает — уверен в небесном блаженстве, кто отступает — в вечном проклятии.

Девиз Икко-икки

Сто пятый император Японии Томохито Го-Нара быстрым шагом шел по комнатам и залам своего дворца. Самураи охраны лишь успевали раздвигать деревянные решетки фусума, которые отделяли коридоры от покоев, а покои от крытых галерей. Несколько раз пришлось ждать, пока слуги откроют ситоми — тяжелые железные створки, похожие на ставни. Спустившись в подвал, император почти пустился в бег. Дородному круглолицему Томохито было очень непросто мчаться по дворцу! Дело даже не столько в комплекции, хотя толстый живот, конечно, мешал. Дело было в церемониальной одежде. С утра слуги облачили императора в очень длинные шаровары нагабаками, которые полностью скрывали ступни и еще волочились вслед за ногами. Поэтому любая смена траектории движения требовала настоящего искусства — резким движением стопы было необходимо постоянно оставлять волочащуюся часть штанов строго позади, иначе можно было наступить на обшлага шаровар, запутаться и упасть. Одновременно при ходьбе Го-Наре приходилось подхватывать каждую штанину, подтягивая ее вверх при каждом шаге, чтобы дать место ноге для движения. А подхватывать штанины было крайне трудно, так как широкая парадная накидка катагина имела очень длинные рукава, которые почти касались пола. Не стоит забывать и о тяжелой ритуальной шапке китайского образца, которая все пыталась сползти на лоб и закрыть глаза. В общем, Го-Наре приходилось демонстрировать настоящие чудеса координации движений.

Последний пост пройден, император открыл потайную дверь и стал спускаться по длинной лестнице. Несколько пролетов — и вот Томохито входит в Соловьиный зал. Это помещение со специальными досками, которые «пели», когда на них наступали, велел построить еще дед Го-Нары — Го-Цутимикадо.

Сто третий император Японии очень опасался покушений и предпочитал ночевать в специальной секретной комнате сразу за поющим залом. Из спальни вел потайной подземный ход, через который Го-Цутимикадо планировал сбежать из дворца, если по его душу придут убийцы. И действительно, во время смуты городов Онин опытный ниндзя по имени Такоя смог проникнуть во внутренние покои императора, убить нескольких самураев охраны и даже найти проход в подвал, где спал Го-Цутимикадо. Однако поющий зал разбудил номинального правителя Японии, и пока убийца подбирал отмычки к двери, тот успел ускользнуть. Ниндзя был пойман, в ходе пыток откусил себе язык, захлебнулся кровью, но заказчиков не выдал. Впрочем, они и так были известны.

Наверняка «заказали» Го-Цутимикадо дайме клана Хосокава. Их еще называли восточниками. Разумеется, были и западники — кланы Сиба и Хатакэяма. Сто третий император имел глупость примкнуть к одной из враждующих сторон и объявить их врагов вне закона. За что и поплатился. Нет, ниндзя больше не удалось проникнуть во дворец Госё, но этого было и не нужно. Расстроенные провалом Хосокава собрали стотысячное войско и осадили Киото. Сиба и Хатакэяма не остались в долгу: вместе еще с одним кланом Оути мобилизовали уже сто шестьдесят тысяч самураев и попытались снять осаду. На протяжении полугода столица несколько раз переходила из рук в руки, и в итоге вся северная часть оказалась разрушена. Испуганный Го-Цутимикадо поспешил отречься от престола, враждебные дома тут же короновали его малолетнего сына и перенесли военные действия из Киото в провинции, где к тому времени также началась гражданская война. Шесть лет боевые действия шли с переменным успехом, но в итоге после смерти дайме Хосокавы восточники постепенно начали уступать западникам, и смута городов Онин закончилась победой нынешней династии сегунов Асикага.

И вот теперь внуку Го-Цутимикадо Томохито Го-Наре очень пригодилась тайная комната деда. В ней его ждал один очень важный гость, встреча с которым могла навсегда изменить политический ландшафт Японии.

Император прошел поющий зал, взял в нише свечу, зажег ее и аккуратно отворил последнюю дверь. За нею находилась маленькая комната, без окон и без какой-либо мебели — лишь простые рисовые татами и две дзабутон (квадратные подушки для сидения). Одна подушка уже была занята квадратной фигурой самурая, облаченного в церемониальные одежды. Несмотря на свечу, в каморке было темно, но Томохито разглядел белые накрахмаленные плечи парадной накидки камисимо и шаровары-хакама, больше похожие на юбку-брюки.

Пока император садился на вторую дзабутон, самурай сделал глубокий поклон лбом в татами и оставался в таком положении около минуты. После чего распрямился, и Го-Нара смог разглядеть лицо дайме Оды Набунаги. Высокий лоб с залысинами, традиционная косичка свернута вдвое и уложена мячиком на затылке. Под большим носом с горбинкой у Набунаги росли маленькие черные усики. Го-Нара затруднился с ходу отнести этого самурая к какой-либо категории людей, которые ему встречались раньше. Судя по плечам — воин, но шрамов нет. Руки тоже какие-то женские, с аккуратными ногтями и дорогими перстнями. Пахнет духами, но лицо жесткое, волевое. В общем, эдакий идеальный самурай, который хорош и с мечом, и в стихосложении, и даже икебану[60] сделать. Очень опасный человек. Может встать несокрушимой горой на пути врага, а может превратиться в быстрый ручей и утечь из рук неприятеля. Го-Нара припомнил, что он знает про дайме клана Ода. Молод, всего двадцать четыре года. После смерти отца был вынужден схватиться за власть со своим братом. Не только победил, но и жестко подавил мятеж. Пустил под нож около тысячи сторонников брата. И тут же начал воевать со своим соседом — Токугавой Иэясу, вассалом клана Имагава. Несмотря на помощь Имагавы, Ода смог одержать несколько блестящих побед. Спустя два года умудрился склонить Токугаву к измене, взял в заложники его единственного сына, и сейчас Токугава успешно громит войска бывшего сюзерена. Обезопасив правый фланг, стремительным ударом сокрушил клан Сайто и захватил большую и плодородную провинцию Мино. Ловко пользуется династическими браками. По слухам, обручен с дочерью сильного дайме Китабатакэ.

И терпеливый! Уже пять минут Го-Нара рассматривал в упор дайме, а тот замер статуей и даже не моргает. Вот уже чего-чего, а терпения императору было тоже не занимать. Бесконечные ритуалы синто, приемы иностранных послов, когда ты не можешь даже выглянуть из-за парадной ширмы и лицезреть гостей, — все это выработало в Томохито силу воли и долготерпение.

— Коничива, дорогой друг, — начал свою партию император. — Рад вашему визиту в мое скромное жилище. Я ценю вашу смелость. Пробраться в Киото, в столицу, наводненную шпионами вашего врага Имагавы, ради встречи со мной…

— Это мой долг как верного подданного вашего императорского величества! — еще раз поклонился Набунага. — Потом, информированность Ёсимото о делах в стране сильно преувеличена. В противном случае, регенты ни за что бы не допустили появления Клятвы пяти обещаний Сатоми.

— Кстати, о Сатоми Ёшихиро. Что вы думаете об этом молодом дайме и его прокламации?

— В теории идея возврата власти императору — замечательная мысль, — пожал плечами Набунага. — Отличный флаг, под которым можно собрать всех недовольных властью дайме, особенно крупных вроде Ходзе, Такэды. Думаю, что даже многие мелкие князья готовы поступиться своими правами ради того, чтобы не попасть в зависимость от крупных соседей. Лучше подчиняться абстрактному императору в столице, чем какому-нибудь фанатику бусидо Сингэну Такэде или беспринципному убийце Ёсимото Имагаве.

— Но есть какое-то «но»? — напрягся Го-Нара.

— Даже два, — кивнул Набунага. — Концепция реставрации власти императора, давайте будем реалистами, практически неосуществима. На трех крупнейших островах Японии правят около двухсот сорока дайме. Это двести пятьдесят или двести шестьдесят провинций, разделенных горами, реками и проливами. Как вы собираетесь управлять страной, если власть вдруг окажется у вас? Я не хочу показаться непочтительным.

— Давайте без церемоний. Я ценю вашу искренность, — подбодрил Оду император.

— У вас нет верных людей, которым бы можно было доверить власть в провинциях, — загнул палец дайме. — Нет единых законов, по которым бы жила страна. Сейчас крестьяне, торговцы, гайдзины — все подчиняются либо старым установлениям сёгуната, либо, что более вероятно, клановым указам. Кроме чиновников и законов, — Ода загнул второй палец, — у императора нет своей армии. Власть кланов держится на верности самураев. Кроме чиновников, законов и армии, — Ода загнул третий палец, — у императора нет денег. Налоги платятся в казну дайме, и ни один князь не отдаст ни одной монеты в столицу.

— Это понятно, — сморщился Го-Нара. — Я до сих пор из-за жадности регентов не коронован! А мой отец с семьей даже голодал! И был вынужден собственноручно печь рисовые пирожки, чтобы накормить нас, своих детей. Никогда не забуду и не прощу этого дайме. Какое второе «но»?

— Личность Сатоми Ёшихиро. — Набунага сделал вид, что не заметил, как спал с лица император. — Возник неизвестно откуда, мелкий восточный дайме — и сразу дает клятву, которую вот уже месяц обсуждает вся страна. Рассылает прокламацию всем князьям, настоятелям монастырей. Теперь уже нельзя сделать вид, что клятвы не было. Знамя поднято, и более того, амбиции Ёшихиро подтверждены делом. Перед отъездом я получил сведения от шпионов. Ходзе потеряли Эдо. После битвы при Хиросиме войска Сатоми ночью подошли к столице Мусаси и овладели замком. Говорят о предательстве самураев охраны, восстании ронинов внутри стен.

— Ну вот и моя армия, дорогой Набунага-сан, — улыбнулся Томохито. — Победоносная и верная.

— Хоть Ёшихиро и поднял императорский флаг над Эдо, — покачал головой Ода, — это не сделает его армию победоносной. Против него сплотятся все регенты. Один Ходзе может выставить от пятидесяти до ста тысяч самураев. Клан Сатоми обречен, и обречен именно потому, что замахнулся на власть регентов.

— Обречен Ёшихиро Сатоми, но не сама идея реставрации моей власти? — впился глазами в бесстрастное лицо Оды Го-Нара.

Набунага молчал, погрузившись внутрь самого себя. Казалось, дайме что-то прикидывает.

— Авантюра, конечно… — Набунага смотрел на свечу. — Если в столице все пойдет по наихудшему сценарию — погромы, поджоги, народные волнения — и император обратится напрямую к своим верным вассалам… Моя армия может совершить один быстрый бросок на Киото. Через земли Асаи, чей дайме пропустит меня и окажет помощь продовольствием.

— Масахито Асаи — мой дальний родственник по жене, — улыбнулся Го-Нара. — Я состою с ним в переписке и смогу убедить пропустить вашу армию. При наличии гарантий, конечно.

— Думаю, заложник с моей стороны устроит Масахито. Пять дней скачки — и двадцать тысяч всадников у ворот Киото. Вы договариваетесь с соседними кланами Хатакэяма, Хаттано и Хаттори о…

— Хаттори исключены, — перебил император Оду. — Эти себе на уме, хотят войти в число регентов при сёгуне. Я не могу обеспечить их нейтралитета.

— Двадцать тысяч самураев Китабатакэ у них на границе заставят вести себя смирно, — сказал как отрезал Набунага. — Я поговорю… с будущим тестем, чтобы он блокировал Хаттори за… должность в новом совете регентов.

— Вы хотите…

— Да, вам, ваше величество, тоже придется рискнуть. С началом волнений я жду указа о расформировании старого совета и сформировании нового.

— Со мной поступят как с дедом — заставят отречься или убьют. Потом, волнения уже начались. Вы слышали о нападении на храм Сэнсодзи? Обвиняют христиан. Кто-то видел, как толпу науськивал иезуит.

— Ерунда! Всех иезуитов в Киото — два человека. Это священник Доминго Перес и отец-инспектор ордена иезуитов Томас Верде. Тут какая-то интрига. Я не верю слухам, распространяемым в городе, что Клятву пяти обещаний придумали христиане. Что касается вашего убийства или отречения… Им не хватит времени. Такого решения быстро не примешь. Пока регенты, разъехавшиеся по провинциям, будут обмениваться письмами, согласовывать позиции, в столице начнется хаос. Мои агенты постараются поджечь усадьбы Такэды, Ходзе, Имагавы и Уэсуги. Сёгун слишком молод, войск у него нет, влияния на кланы тоже. Пока Великие дома будут думать, малые дома колебаться, столица будет наша. Вы тут же даете мне титул тайко,[61] объявляете четырех северных регентов вне закона, я поднимаю ваш флаг — и мы зовем под него всех мелких дайме.

— Придя к власти в столице, вы лишите меня влияния.

— Вы хотите гарантий?

— Да!

— Из пяти мест в новом Совете можете три пообещать своим сторонникам. Тому же Масахито Асаи. Или этому парню, Сатоми Ёшихиро. Это во-первых. Во-вторых, давайте обручим вашего малолетнего сына и мою трехлетнюю дочь. Дети могут до совершеннолетия жить в вашем дворце. Наконец, я сегодня же передам вашим людям сто тысяч коку в золотых монетах и векселях ямада хагаки. Только имейте в виду, канцлер двора — шпион Имагавы.

— Да, я знаю. Может быть, уже сейчас он составляет послание о моем странном отсутствии. Значит, договорились? Когда начинаем?

— В первый день суйё-би месяца фумидзуки[62] я выступаю на Киото. К этой дате все должно быть готово!

— Да будет так.

Мужчины кланяются друг другу и расходятся. Император — обратно в поющий зал, а Ода Набунага уходит в подземный ход. В комнате остается гореть свеча, которая дает очень слабый свет. Но даже в этом свете, если как следует приглядеться, можно увидеть странную черную тень в правом углу потолка. Зацепившись за стропила руками и ногами, как муха вниз головой, висит человек в черно-синем балахоне. После ухода императора и его гостя шпион ждет еще с полчаса, а потом, перебирая руками с надетыми на кисти железными когтями нэкодэ, медленно, по балкам, спускается вниз. Последние несколько метров до пола он преодолевает прыжком, сделав красивое сальто назад. Замерев на секунду, мужчина с коротким мечом за спиной слушает дворец. В подвальных помещениях царит тишина. Ниндзя задувает свечу и осторожно уходит вслед за Набунагой по подземному ходу.

Выйдя на поверхность в заросшем кустарником овраге, синоби быстро скидывает с себя черную куртку уваги, кольчугу мелкого плетения, пояс со множеством крючков и кармашков додзимэ, дальше на землю отправляются специальные брюки (игабакама), ручные накладки-перчатки тэкко, ножные обмотки асимаки, мягкие тапочки-носки — и наконец маска дзукини. Если бы кто-то мог в этот момент наблюдать за голым человеком, то он увидел бы ничем не примечательного японца средней субтильности. Единственное, что бросалось в глаза, — перевитое мускулами худощавое тело и черные кустистые брови.

В руках синоби появляется плетенный из коры рюкзак прямоугольной формы, и из него мужчина достает традиционную одежду крестьянина — соломенные сандалии, набедренную повязку фундоси, хлопчатобумажные шаровары и короткую серую куртку с поясом в виде платка фуросики.

Через минуту ниндзя было не узнать. В овраге стоял обычный сельский житель. Осталось сложить в рюкзак черный костюм с кольчугой, короткий меч сантиметров сорока с квадратной гардой, маленький серп на длинной цепи, несколько сюрикэнов[63] в форме пятиконечных звезд, наконец, кошачьи лапы нэкодэ — и можно идти.

Переодетый синоби быстро выходит на центральную улицу Киото, вливается в толпу таких же крестьян, торговцев и ронинов, после чего делает несколько кругов по перпендикулярным аллеям, проверяя, есть ли слежка. Не обнаружив постороннего внимания, мужчина входит во второстепенную харчевню, просит служанку подать суп мисо и лапшу. Ест, пьет зеленый чай, после чего просит подать письменные принадлежности. Быстро набрасывает письмо, запечатывает большим пальцем правой руки и после еды заносит послание в миссию португальских негоциантов, что находится в переулке Исибэ-кодзи.

Глава 4

РОМАН В ПИСЬМАХ

Небо молчит — за него говорят люди.

Японская пословица

Засыпаю под кваканье лягушек, просыпаюсь под их же брачные песни. Да что же это за такой японский будильник? Я понимаю, когда в походе были, шли мимо заливных полей — сам бог велел их кваканье слушать. А сейчас? Замок Эдо, монументальное сооружение, шикарные покои, достойные императора, с белоснежными татами, лаковой мебелью, расписными сёдзи и ширмами — и на тебе, я должен просыпаться под крики этих жаб. Выбираюсь из футона, выглядываю в окно.

Ага, вон они где угнездились. В замковом рву. Оттуда небось и москиты летят. Если бы слуги вечером не зажгли жаровни с благовониями — мошкара меня живьем съела бы. Одеваюсь, умываюсь, завтракаю и спускаюсь вниз, в приемный зал.

Несмотря на раннее утро, там меня уже ждет куча народу. Вижу военачальников, мацукэ, секретаря Сабуро и еще с десяток малознакомых людей. Наверное, местные. Захват Эдо прошел быстро, но сумбурно. В какой-то момент я даже потерял контроль за ситуацией. Гвардейцы Абэ стремительным наскоком овладели мостами в городе и вышли к воротам замка. Там уже вовсю рубились мои диверсанты-ронины. Им удалось открыть одну створку, и тут охрана на стенах подняла тревогу. Пришлось отбиваться от превосходящих сил гарнизонных самураев. Погибли почти все ронины (оставшихся в живых я щедро наградил и назначил на командные должности в армии), однако воинам ордена Яцуфусы удалось зацепиться за ворота. После чего подошли основные силы генерала Симодзумо Хиро, и крепость была взята. Не сразу, конечно. Все утро шли отдельные стычки как в самом городе, так и в замке, где в донжоне засели остатки огигаяцу. Мне сначала предложили их поджечь, но было обидно рушить красивую башню, и я дал слово отпустить осажденных.

Сам Нориката Огигаяцу был холост и бездетен (говорили, что и бесплоден тоже!), поэтому мне не пришлось принимать тяжелых решений о казни его семьи или сторонников. Те, кто хотел уехать, сделали это в течение дня. Остальные погибли еще раньше, во время битвы при Хиросиме. Все, что мне оставалось, — это дать команду сменить охрану пограничных фортов и застав, поставить своих людей на руководящие посты в администрации города и провинции, а также провести инвентаризацию трофеев (патрулирование Эдо и комендантский час, который тут оказался в новинку, само собой).

А трофеев оказалось много. Во-первых, вся казна дайме. Больше ста тысяч коку в золотых монетах, векселях и храмовых ассигнациях. Во-вторых, разведывательная информация. Нашлись подробные карты земель Ходзе, Такэды, Яманоути и Сатакэ с указанием количества войск, планов по боевому развертыванию. Особенный интерес представляла переписка Норикаты с Уджиятсу, Сингэном и другими дайме. Ее я тут же отдал Мураками для анализа и систематизации. С большим интересом выборочно прочитал архив Огигаяцу. Чего тут только не было. Отчеты разведчиков (по ним можно будет вычислить шпионов в моих землях), экономические расчеты по провинциям, досье на высокопоставленных персон. Нашел папочку и на себя. Молод, порывист, хороший мечник, души не чает в жене и ребенке, почтителен с отцом и дядей, покровительствует брату. После ухода в монастырь матери отношений с нею не поддерживает, находится под сильным влиянием тестя.

А отец моей жены Ёсиацу Сатакэ, оказывается, ой как непрост. Влияет на меня… Еще бы понять как. Вчера пришли новости, что тесть объявил войну Ходзе. А сегодня мне приносят письмо — Ёсиацу со свитой срочно выехал в Эдо. Жди и встречай родственников, зятек.

Писем вообще последнее время приходит куча. Во-первых, от японских дайме. Крупные князья, естественно, проигнорировали мою Клятву. Зато от мелких — отбоя нет. Послания аристократии можно условно разделить на три типа. Проклятия на мою голову (большинство). Осторожный интерес, вопросы, пожелания наладить постоянную переписку и даже дипотношения (с десяток, всем ответил). И наконец, три письма, которые меня порадовали от души. Вернее, даже четыре, но про последнее расскажу отдельно. Первое письмо — от настоятеля киотского храма Тайсэкидзи Набы Санэнаги. Предлагает помощь в агитации среди синтоистского священства. Вывесил мою прокламацию перед своим храмом, готов посодействовать финансово и идейно. Долго распинался, как здорово ложится моя концепция реставрации власти императора в синтоизм с его легендой об императоре Дзимму — праправнуке богини солнца Аматэрасу. Вертикаль власти получалась весьма стройной. Землей и людьми правят боги, делегируя свою власть японским царям. Не китайским! Это важно. Всю историю Япония постоянно что-то заимствует из Поднебесной. Буддизм, конфуцианство, бумагу, шелк, иероглифы… список можно продолжать и продолжать. Японская элита на Китай постоянно смотрит как на образец во всем — от чернения зубов и выбеливания лица (хорошо маскирует следы от кариеса и сифилиса) до медицины и военной стратегии (трактаты какого-нибудь Сунь-Цзы — местный бестселлер, имеется в библиотеке любого дайме). В общем, Наба был эдакий мягкий националист (не изоляционист!), и с ним можно было иметь дело. Тем более что мне был необходим кто-то из местных вменяемых попов, чтобы привести ситуацию с религией в Японии в порядок. Честно сказать, местный синкретизм (молимся и Будде, и Аматэрасу, медитируем в Пустоту и на Белый Лотос) меня порядком достал. Ну нельзя быть такими всеядными! Не тот век еще для религиозного либерализма. Рановато разрешать народу молиться любому пню. Мощный культ императора, божественного потомка Аматэрасу, — вот что нужно рядовым японцам! А все остальное идет лесом. Собственно, в таком духе у нас и завязалась переписка с Санэнагой.

Второе письмо пришло от моего потенциального союзника, правда, географически весьма отдаленного, могущественного правителя княжества Сацума — Симадзу Такахисы. Дайме клана Симадзу был фактически повелителем целого острова Кюсю. Более того, последние полвека Кюсю здорово христианизировался, и Такахиса, сам христианин, даже посылал своих сыновей учиться в Рим. Там самураи приняли сан и стали первыми японскими священниками в истории католицизма. Дайме предлагал мне дружбу, торговое соглашение и, что еще важнее, помощь в поставках современного вооружения. Видимо, иезуиты уже успели отослать ему голубя с кратким изложением наших переговоров. Идею с возвратом власти императору Такахиса поддерживал обеими руками, видимо, надеясь отсидеться на своем острове. Либо проимператорские силы возьмут верх, либо регенты скрутят наглого Сатоми, а там, глядишь, как в анекдоте про Ходжу Насреддина: или ишак умрет, или падишах. Насколько я помнил из истории, отсидеться у Такахисы не вышло. После того как к власти окончательно пришел Тоётоми Хидэёси и вынес всех на Хонсю — следующим ходом бывший генерал Оды Набунаги устроил вторжение стопятидесятитысячной армии на Кюсю. Это стало началом конца независимости клана Симадзу.

По здравом размышлении я принял предложение о союзе. Дело было даже не в порохе и не в огнестрельном оружии, которое мне, разумеется, было нужно. Кюсю — важный форпост на пути к Китаю. Еще не завоеван крупный японский остров Окинава (тот самый, где спустя четыреста с лишним лет американцы устроят свою военно-морскую базу). Сейчас на острове существует относительно независимое государство Рюкю во главе с королем Сё Хаси. Рюкю активно торгует со всеми близлежащими странами — корабли королевства свободно заходят в порты Китая, Японии, Кореи, Вьетнама, Сиама, Малакки, Суматры, Борнео… Кстати, Сё Хаси имеет титул вана, пожалованный ему императором Китая, как говорится, за вклад в дело развития двусторонних взаимоотношений. А на самом деле за то, что, во-первых, не позволяет вако устраивать базы на Окинаве, а во-вторых, платит Китаю дань. Вектор внешней экспансии Японии после объединения страны под властью императора мне был очевиден. Империя Мин под натиском маньчжуров вот-вот падет. Следуя мудрому афоризму Ницше «Падающего — толкни», Япония вполне может успешно захватить все земли, начиная от Тайваня, вплоть до Пхеньяна. Планы захвата Кореи мне не казались циничными или наполеоновскими. Ведь если посмотреть историю, то станет понятно, что Корея всегда была эдакой азиатской Польшей. Недогосударством, постоянно теряющим свою независимость.

Сначала в сто восьмом году до н. э. древний Чосон завоевывают войска китайской династии Хань. Корея номер раз прекращает существовать. Корея номер два, сплав королевств Силла, Пэкче и Когурё, в десятом веке распадается на составляющие самостоятельно. Дальше бедных корейцев завоевывают монголы. Восемьдесят лет ига. В шестнадцатом веке армия Хидэёси высаживается на корейском полуострове и захватывает Сеул. В результате вторжения японцев новое государство Чосон чуть-чуть не прекращает существование. Спасает ситуацию иностранная помощь одновременно маньчжуров и китайских армий династии Мин. Девятнадцатый век — новая война между Китаем и Японией. И опять на территории Кореи. Только в этот раз японцы побеждают и устанавливают протекторат над страной, убивая попутно корейскую королеву. Двадцатый век. Русско-японская война. И опять под раздачу попадает Корея. Япония окончательно аннексирует азиатскую Польшу. Тридцать пять лет, до разгрома Японии союзниками, Корея находится в статусе колонии. Проводится политика ассимиляции и японизации населения. Финал известен. Корея волей чужих держав разделена на две страны, которые вот-вот сцепятся друг с другом. Вывод? Семилетняя война между Кореей и Японией в шестнадцатом веке — историческая неизбежность. Слишком слаб и нестабилен сосед. Либо его завоюют маньчжуры, либо, что скорее всего, — победитель в гонке под названием Сэнгоку Дзидай. А если стадо быков нельзя повернуть, надо что сделать? Правильно, его возглавить! И установление союза с кланом Симадзу — первый к тому шаг.

Пишу дайме Такахисе пространное письмо, где описываю свое видение ситуации, мягко зондирую почву на предмет династического брака. Брат Хайра еще не женат — можно прокрутить варианты.

Третье послание было от посла Китая при японском императорском дворе — Чжоу Ли. Иностранный дипломат восхищается моим призывом вернуть власть Го-Наре, готов всячески способствовать победе сил добра, спрашивает, какую помощь может оказать династия Мин в деле установления божественного порядка на японских островах. Ага, так я и поверю этим слащавым заверениям. Китайцы явно гнут свою линию. Если в Японии свергнут сёгуна и регентов, а Го-Нара станет единственным владыкой страны, то можно будет опять потребовать признать вассалитет династии Мин и платить Поднебесной дань. Такие заходы послы Китая делают уже не в первый раз, регулярно получая отлуп, но продолжая гнуть свою линию (например, в официальной переписке императора Японии продолжают называть всего лишь королем государства Ва).

В ответном письме осторожно зондирую почву относительно если не отмены, то хотя бы смягчения политики «хайцзин», то есть указа о запрете на морскую торговлю с иностранцами. Мягко намекаю, что если китайский император сделает первый шаг и, например, разрешит заход в порты кораблей самых лояльных к династии представителей японской аристократии, то в случае победы этих самых представителей в междоусобной драке дайме благодарность победителей будет безграничной. Как лично к Чжоу Ли, так и к Китаю в целом. В качестве примера вкладываю в письмо рапорт моего брата о разгроме пиратской базы в Аве. Дескать, глядите — клан Сатоми уже делом доказывает свою приверженность правилам, установленным императором Чжу Хоуцуном (а скорее всего, его дворцовыми евнухами, из которых, по сути, состоит правительство и секретные службы). Поколебавшись минуту, добавляю к письму и рапорту вексель ямада хагаки (синтоистского храма в Исэ) на десять тысяч коку. Если уж играть по-крупному, надо ходить с козырей. Подкуп чиновников — обычное дело в Китае, а после захвата Эдо и казны Норикаты я стал обладателем запасов золота почти на двести тысяч коку. И хотя мне в ближайшее время предстоят огромные расходы по найму новой армии, вооружению и экипировке самураев, я вполне мог себе позволить дать взятку китайскому дипломату. Ведь если удастся получить разрешение на заход моих кораблей в порты Поднебесной, я в десятки и сотни раз окуплю затраты. Во-первых, большие доходы принесут закупки шелка, фарфора, пороха — всего того, что в Японии либо не умеют делать, либо по каким-то причинам не могут. Во-вторых, я планировал начать сманивать искусных мастеров, которые скоро массово побегут из страны из-за нашествия маньчжуров. Опасность от монголов такова, что правительство Поднебесной возобновит брошенное несколько сот лет назад строительство Великой Китайской стены.

Последнее письмо было самым важным. Я это понял сразу, как только взял послание в руки. Начнем с того, что оно было запечатано с помощью стилизованного изображения шестнадцатилепестковой хризантемы — символа императорского дома Японии. С обратной стороны на бумаге была нарисована цапля танко, держащая в клюве и лапах три королевские ценности, принесенные на землю богом Ниниги-нох-Микото и лично переданные своему внуку Дзимму Тенно — меч, зеркало и бриллиант. Первый земной император в свою очередь передал их сыну, тот — внуку, и так они дошли до нынешнего монарха Го-Нары. Собственно, это и было его письмо. Начиналось оно пафосно: «От имени 105-го Императора Японии Го-Нары, Сына Неба и Земли, Морей и Гор, Мы приветствуем нашего верного вассала Сатоми Ёшихиро, сына дайме Сатоми Ёшитаки…» Томохито писал о себе в третьем лице, используя самые патетичные иероглифы из всех возможных, но общий смысл послания я понял. Во-первых, я замечен, мои лозунги взяты на вооружение. Во-вторых, Го-Нара завуалированно дал понять, что по всей стране у нашего движения есть сторонники. В-третьих, скоро стоит ожидать больших перемен. В-четвертых, наши главные враги — северные и южные регенты, которые пойдут на все, чтобы удержать власть. И последнее. Я должен оказывать любую помощь лицам, предъявившим перстень Го-Нары с изображением хризантемы.

Последнее требование мне показалось несколько наивным. Кто же такие вещи открытым текстом пишет в письме, которое может перехватить кто угодно? У всех более-менее продвинутых дайме есть специальные службы сокольничих, которые занимаются перехватом чужих почтовых голубей. Впрочем, видимо, ситуация у Го-Нары была пиковая, раз он решил организовать заговор таким образом. В том, что меня втягивают в мятеж против пока еще законной власти сёгуна, которому, кстати, дед Томохито выдал мандат на правление Японией, — не было никаких сомнений.

Все, что я тут делал до сих пор, пока укладывалось в пограничные войны. Ну да, эксцентричный дайме, носится с идеей реставрации власти императора, поднял его флаг над Эдо. На деле пока лишь замечен в мести за отца (имеет полное право!) да захвате провинции Мусаси (а кто не захватывал чужих провинций?). Но внимание к моей пока еще скромной персоне самого Го-Нары все меняет. Это уже не выскочка — прихлопнуть и забыть. Тут на кону стоит вся страна. Ставки очень высоки. Что же мне ответить Томохито? Разумеется, начать с верноподданнических заверений, намекнуть, что все указания государя я выполню неукоснительно. Что же еще? Надо попросить какую-нибудь должность при дворе! Это придаст мне легитимности в глазах сотен японских дайме, и они уже не смогут так легко отмахиваться от моих посланий.

Уфф. Заканчиваю с корреспонденцией, запечатываю последнее письмо и отдаю его Сабуро. День начинается тяжело и тяжело продолжается. Не успеваю закруглиться с каллиграфией, как тут же на меня обрушивается такое количество дел и посетителей, что диву даешься, как вообще дайме тут имеют свободное время. Или они делегируют полномочия нижестоящим чиновникам? И вопросы-то все какие-то с подковыркой. Ну, допустим, военных я отпускаю быстро. Произвожу глав семей, а также капитанов Мотосуги, Ямаду, Цурумаки в генералы, Хиро — в фельдмаршала, рёкугун генсуи по-японски. Приказываю начать мобилизацию в провинции, найм ронинов в новые полки. Решаем, что численность армии должна достигнуть тридцати тысяч человек. Выделяю на все это средства, доспехи (благо добыча позволяет вооружить почти всех новобранцев). Обещаю обоим Абэ — молодому и старому — новые фитильные ружья для экипировки еще тысячи теппо. Согласовываем срок обучения новых аркебузиров (должны быть готовы к августу), места дислокации подразделений, вопросы снабжения. Военные уходят, входят штатские. Это главы семи кабунаками — объединений торговцев, руководители десяти дза — союзов ремесленников и четыре новых коор-бугё — сити-менеджеров Эдо, назначенных мной вчера. Справа занимает свое место казначей Сабуро Хейко, который все больше выполняет функции главы правительства.

Пока вся эта толпа рассаживается, отдуваясь пьет чай, поданный слугами, — я мысленно вытираю пот. Сейчас они врежут по моей некомпетентности. Надо их чем-то опередить. Объявляю о двукратном снижении налогов. Для всех — крестьян, торговцев, ремесленников всех трех провинций. Бурные аплодисменты. Нет, это я шучу, хлопать тут не принято, но низкого благодарственного поклона я заслужил. Жду минуту, пока все вернут свое тело в вертикальное положение, сотрут восторженное выражение с лиц, и добавляю ложку дёгтя в эту бочку. В обмен на снижение налогов требую новых методов ведения хозяйствования. Для каждой касты я напишу свои установления — что и как крестьяне, торговцы и ремесленники должны делать по-новому. А пока прошу меня простить: дела! Быстро сваливаю из приемного зала. Надо срочно изучить тему и проехаться по Эдо. Посмотреть, чем живет народ да и что за провинция мне досталась от Норикаты.

Однако тут же возникает новая проблема. Глава моей охраны Эмуро Ясино рапортует, что у ворот замка собралась большая толпа жителей. Кто-то вывесил рядом со стенами текст моей Клятвы, и теперь там аж целый митинг образовался. Люди бурно обсуждают прокламацию, спорят, и пару раз дело чуть до потасовки не дошло. Около тысячи человек закрывают проезд. Эмуро интересуется, надо ли разогнать этих бездельников или пускай читают дальше мои обещания? Разгонять запрещаю, интересуюсь — можно ли выехать из крепости другим путем? Оказывается, есть боковые ворота, и через них мой кортеж отправляется на инспекцию Эдо.

Глава 5

ГЕЙШИ, СУШИ, ЯКУДЗА

Если ты уразумеешь одно дело, тебе откроются также восемь других.

Хагакурэ

Первым делом я захотел составить общее представление о городе. Для этого наш кортеж взобрался на взгорок, откуда открывался хороший вид на Эдо. Охрана, а в этот раз, помня тибовские приключения, я взял с собой кроме Эмуро Ясино еще пятьдесят гвардейцев, уже ничему не удивляется. Хочет дайме посмотреть на город — кто же ему может запретить? А Ясино так еще со спокойной физиономией взялся меня просвещать, благо он уже был не раз в Эдо. Оказывается, начальника моей охраны здорово помотало по Японии. Был он и на Кюсю, и на острове Сикоку, и даже в столице Киото. Эмуро оказался бывшим ронином, которого приютил мой отец. Интересуюсь его плечом.

— Все зажило, господин, беспокоиться не о чем, — благодарно смотрит на меня Ясино. — Акитори — очень хороший врач, я надеюсь, что скоро он сможет присоединиться к нам.

— Некоторые раненые не могли двигаться с армией, поэтому я приказал им оставаться в Хиросиме. Почему некоторые кварталы Эдо отделены стенами друг от друга? — меняю я тему разговора.

— Так распорядился Нориката, — пожал плечами начальник охраны. — У него была странность, что касты — самураи, монахи, крестьяне, ремесленники, торговцы — не должны смешиваться. Каждая дза и кабунаками имеют свой квартал. Самураи живут слева от замка, торговцы — вон те две центральные улицы, ремесленники — сразу за торговцами и так далее.

Наверное, такое компактное расселение помогает собирать налоги, контролировать лояльность горожан, подумал я про себя.

В городе путем умножения я насчитал порядка тысячи домов, принадлежащих воинскому сословию (интересно, где теперь их хозяева?), и примерно пять тысяч построек обыкновенных жителей. Десять кварталов, или мати, — по одному на каменщиков и строителей, кузнецов и оружейников, красильщиков (на отшибе — оно и понятно: запахи), ткачей, варщиков сакэ (их оказалось около ста семей!), купцов и менял. Были свои участки в городе у гейш, рыбаков (на берегу моря) и одно гетто (по-другому не назовешь) у париев — эта.

Ну что ж. Картина ясна. Эдо — город ремесленников и торговцев. Тысяч пятьдесят человек. И как только мы его пятью тайданами взяли? Ведь он в шесть-семь раз больше Тибы!

Осмотр начинаем справа налево. Въезжаем в первый квартал. Он отделен рвом и стеной. Через ров перекинут аккуратный мостик. Тут живут и работают строители. К ним в Японии относят все сопутствующие профессии — плотников, штукатуров, гончаров (стены делают из глины и соломы), циновщиков и даже специалистов по производству бумаги. Ее, кстати, производят из волокон внутреннего слоя дерева под названием «шелковица», а вовсе не из тряпок, как это сейчас происходит в России и Европе. Бумаги требуется очень много, и в основном не для писем, стихов и книг, а как элемент дизайна домов. Климат тут жаркий, и в домах внутренние перегородки сёдзи делаются из бамбука и бумаги. Едем по главной улице. Прямо на нее выходят мастерские камнетесов. Мастера вырезают из камня то ли собак, то ли, если судить по гриве, львов. Подъезжаю, интересуюсь. Все валятся ниц, но я уже привыкший к местным нравам и просто жду. Люди встают, окружают наш отряд, и начинается беседа. Вперед протискивается глава местного дза, жилистый старик по имени Лю. Он оказывается корейцем, сбежавшим в Японию после начала междоусобной войны.

Беру его на заметку, выясняю, чем занимается дза. Резчики выполняют заказ синтоистского святилища — священникам срочно потребовались на вход статуи полубогов, охраняющих храм. Недавно в Эдо банда гокудо, больше известная в народе как якудза, ограбила молельню, и вместо того чтобы нанять охрану, попы решили защититься с помощью потусторонних сил. А что! На набожных воров, может, и подействует. С любопытством расспрашиваю корейца о якудза. Оказывается, да, в Эдо есть организованная преступность. Очень напоминает российскую действительность начала девяностых годов. Во главе стоит местный «вор в законе» — оябун. Ему подчиняются «центровые» и «смотрящие» — кумитё. Дальше идут бригадиры — сятэй. В бригадах состоят рядовые якудза и молодежь (вакасю). Причем последняя — самая опасная категория. Отморозки. Не соблюдают никаких правил, могут убить просто так, и главное — не режут фаланг пальцев при «залете». А это, оказывается, важно! Если преступник нарушил воровской закон — а в Японии все, включая уголовников, соблюдают определенные правила и ритуалы, — то он при своих товарищах отрезает себе фалангу. Сначала на мизинцах, потом на других пальцах. И, таким образом, постепенно исключается из профессии! Ведь чем меньше у тебя фаланг, тем хуже ты можешь держать в руках мечи, ножи и прочий воровской инструмент. Такое вот самоочищение касты.

Стоило начать корейцу рассказывать про местных якудза, как сразу посыпались жалобы от всех остальных. Кого-то ограбили на улице, кого-то обчистили шулеры… Выясняется, что у банд есть четкая специализация. Есть разновидность банд под названием тэкия. Занимаются скупкой и торговлей краденым, вымогательством, рэкетом, крышеванием торговцев и ремесленников. Именно тэкия — главная головная боль Эдо. Те же строители платят оябуну за каждый полученный заказ. По-русски выражаясь, откатывают процент.

Другая разновидность банд — бакуто, или игроки. Все притоны, весь игорный бизнес — под их контролем. Последний писк моды городской преступности — в Эдо появилась первая опиумная курильня. Опиум контрабандой возят из Китая. Кореец с хмурым видом сообщает, что уже несколько достойных глав семейств подсели на эту заразу. Наконец, третий вид якудза — гурэнтай, или «силовые» группировки. Налеты, разбой, заказные убийства — вот чем занимаются представители этой банды.

Делаю себе в памяти пометку заняться преступным миром. Ликвидировать его не получится — ни одной стране мира не удалось решить проблему уголовников, — но вот отморозки мне в городе и провинции точно не нужны! Аккуратно перевожу разговор на проблемы строителей. Все уже знают о снижении налогов и опять начинают кланяться, благодарят. Однако мое обещание о «новых установлениях» — пугает. Жизнь тут медленная, методы работы давно сложились, и никто не горит желанием встать в авангарде прогресса. И действительно, представьте, что вы мастер-камнетес. В раннем возрасте родители фактически продали вас в рабство мастеру. Вы стали подмастерьем. Десять лет овладевали всеми навыками, доводили их до автоматизма. Жили в доме мастера и были в сыновнем (то есть неоплатном) долгу перед ним. После окончания обучения работали еще лет десять на своего патрона, учили тайный язык, обрастали заказчиками. Наконец решили открыть свое дело. Получили рекомендацию двух мастеров, вступили в дза. Оплатили входной взнос (немаленький), авансировали налоговый платеж (дайме плевать, пойдут у вас дела или нет, — свои деньги он хочет получить вперед). Еще несколько лет пахали на себя. Много не скопили, ибо налоги велики, свободного ценообразования нет (цены диктует дза). И вот теперь вам предлагают рискнуть и внедрить новые методы работы. Вы пойдете на это? Сомневаюсь.

Вот именно это сомнение я вижу на лицах строителей. Что же делать? Начнем с малого.

— Мастер Лю, — обращаюсь я к корейцу, — замок Норикаты ваши бригады строили?

— Да, господин.

— Сколько времени ушло на земляные работы?

— Где-то полгода рыли фундамент, — чешет в затылке Лю.

— Смотрите, вот с таким устройством, — быстро рисую на песке простенькую тачку в разрезе, — скорость земляных работ увеличилась бы вдвое.

Вытаращенные глаза, скептическое переглядывание. Строители явно сомневаются, но кое у кого из молодых на лицах появляется интерес. Договариваемся с Лю о тестировании моего нововведения на постройке усадьбы одного из городских коор-бугё. Уже выезжая из квартала, сталкиваемся с бригадой строителей, возвращающихся домой. Человек двести — у всех растрепанные волосы, грязная одежда, рукава кимоно закатаны на локтях. Большинство идут сгорбившись, засунув руки за пазуху. Позади бредут ученики и подмастерья, несут бамбуковые лестницы, стройматериалы, включая обрезки бревен, стружку. Охрана слегка напряглась, но все прошло спокойно. Строители поклонились и продолжили свой путь.

Следующая остановка — квартал красных фонарей. На самом деле он называется Ёсивара, и свернул я к нему вполне сознательно. Во-первых, это было ближайшее место, где можно познакомиться с силами правопорядка. Если в Эдо такая беда с преступностью, то я хочу знать, кто и как с ней борется. Во-вторых, путешествуя по городу, я заметил, что жители усердно готовятся к празднику — развешивают цветные фонарики, украшают улицы и дома связками цветов. Оказывается, сегодня вечером начинаются гуляния, посвященные празднику О Бон. Три дня, когда японцы и все буддисты поминают усопших. Именно для них вешают фонарики, чтобы души родственников могли найти дорогу домой. Эмуро именно поэтому посоветовал мне заглянуть в Ёсивару — там, как ни странно, был центр всех торжеств. И действительно, кроме чайных домиков, на верандах которых, зазывая клиентов, сидели нарядные гейши с отбеленными лицами, в квартале была сконцентрирована, так сказать, культурная жизнь Эдо. Тут и танцовщики с веерами, глотатели мечей, несколько театральных помостов, где давали спектакли из жизни дайме. К своему удивлению, в одной из постановок я узнал если не себя, то что-то очень близкое. Тихонько подобравшись к выступавшим, мы с Ясино с изумлением следили за ходом действия, где молодой актер, играющий самурая с символами клана Сатоми, под хохот зрителей гоняет деревянным мечом толстого дайме с моном клана Огигаяцу. При этом декламируя мои клятвы покончить с властью князей. Затем на сцену выходит процессия, которую возглавляет, очевидно, император Японии (в руках бутафорское зеркало и «бриллиант»), и начинает награждать героя. Когда же только успели?! Только сегодня тезисы вывешены кем-то на стене замка, а уже в обед комедианты дают представление с элементами Клятвы.

Кстати, об обеде. Пора перекусить. Глаза разбегаются от количества харчевен и забегаловок. Выбираю одну, заходим. Охрана начинает выдавливать из местной ресторации посетителей, которые и сами рады, кланяясь, сбежать, но я останавливаю порыв самураев. Поиграем немного в демократию. Сажусь за стол. Прибегают все служанки и сам хозяин заведения. Заказываю на всех соевый суп-пасту мисо, тофу (соевый сыр), бобовую похлебку, лапшу удон. Пятьдесят человек охраны рассаживаются по столам, в корчме становится тесно. Хозяин мечется, пытаясь угодить всем.

Пока ждем, прошу принести риса, уксуса, соли и морепродуктов. На столешницах лежат бамбуковые циновки макису, и я решаю похулиганить. В глиняной миске смешиваю рис с уксусом, добавляю соли, пока рис пропитывается, нарезаю квадратиками унаги но кабайяки (филе угря). Выкладываю на циновку листья водорослей нори, сверху слепленный в плоскую лепешку рис, на рис водружаю куски угря. Плотно сворачиваю все в длинную колбаску, убираю циновку, посыпаю сверху тобико (икрой летучей рыбы), режу ножом на дольки. Ролл унаги готов!

У Эмуро Ясино и самураев культурный шок. Все осторожно пробуют ролл, после чего, несмотря на всю свою японскую сдержанность, начинают громко восторгаться.

Даю попробовать продукт хозяину. Тот закатывает глаза и стонет от удовольствия. Умоляет дать рецепт. Пока мы обедаем, записывает подробно, как делать суши, сасими, роллы. Как подавать посетителям (обязательно на деревянной подставке, с хреном васаби, соевым соусом и маринованным имбирем гари). Название блюд? Я почесал в затылке: о! Обед дайме Сатоми! Угорь по-Сатоми, треска по-Сатоми и так далее. Кушать японцы любят, готовить тоже умеют — глядишь, через годик мои рецепты разойдутся по стране, а лишний раз напомнить о себе, пусть и через еду, будет нелишним.

Закончив с приемом пищи, мы отправились к ёрики. Так зовут местных полицейских. В каждом квартале для них был построен специальный дом, где они вели прием горожан, разбирали тяжбы и держали преступников. Профессия ёрики была наследственной, поэтому полицейские хорошо знали свой квартал, живущих в нем граждан, потенциальных преступников.

Мы подъехали к плоскому одноэтажному зданию как раз в тот момент, когда во дворе происходило судебное разбирательство. На помосте сидел молодой парень с самурайской косичкой и короткой стальной палкой с двумя изогнутыми шипами над рукоятью вместо традиционных мечей. Я поинтересовался у Ясино, зачем ёрики носят эту дубинку. Как оказалось, это вовсе не дубинка, а дзиттэ — символ местного полицейского. Но символ практический. С самого раннего детства ёрики учатся обезоруживать вооруженных мечами самураев, захватывая клинок шипами дзиттэ. И ёрики достигают в этом поразительных успехов. Полицейские не боятся выходить с одной палкой против сразу нескольких преступников. Еще стражей закона учат специальным методам быстрого связывания злоумышленников. За пальцы рук, за кисти, с кляпом и без. В общем, японцы были бы не японцами, если бы и скручивание уголовников не превратили в искусство.

Увидев нас, все — ёрики, его помощники, посетители — тут же вскочили с циновок, начали кланяться. Я прекратил суету, попросив продолжить разбирательство, как будто меня нет. Рассматривалось дело кузнеца по имени Сукедзоро против ронина Мики Хиратэ. Последний заказал месяц назад у оружейника меч, тот его сделал, но в оплату получил лишь треть цены. Конечно, кузнец возмутился, с руганью отказался отдавать клинок, после чего был бит жилистым и сухощавым ронином. В доказательство чего оружейник показал многочисленные синяки.

Я пригляделся повнимательнее к Хиратэ и понял, что этот боец себя в обиду явно не даст. Невысокий, лет тридцати, со впалыми щеками, он производил впечатление хорошего мечника. Мозоли на кистях в правильных местах, взгляд расслабленный, но видит все, что происходит по бокам и как будто даже сзади. Стоило мне только прибрать поводья кобылы, как он сразу обернулся.

Суть дела была в следующем. Указами предыдущего дайме стоимость меча устанавливалась кратной его длине. Качество клинка в расчет не принималось. Формально был прав Хиратэ, который оплатил установленную стоимость. Но меч был оценен кузнецом дороже — отделка, ножны… И уж конечно ронин не имел права бить кузнеца. Ёрики по имени Сигезо Сасагава велел обеим сторонам встать на сирасу (белый песок), который символизировал чистоту правосудия, и огласил вердикт. Клинок доставался Хиратэ по установленной предыдущими указами цене, за побои на ронина накладывалась пеня в размере четверти коку. Большие деньги! Судя по потертому кимоно, Хиратэ вряд ли имеет такие средства. Тихонько прошу Эмуро внести деньги от меня, а самурая привести в замок. Даст присягу клану и вольется в мои войска, как и тысячи других ронинов, в самое ближайшее время.

В целом судебная система мне показалась разумной. Разбирательство прошло быстро, в соответствии с законами, которые установили власти, виновный наказан. Если подкорректировать указы Норикаты и выпустить новые, отлаженная машина местного правосудия будет работать без сбоев. Конечно, внедрять прогрессивные методы судопроизводства — прокуратуру, адвокатуру, присяжных — нет смысла, однако кое-какие мысли, как усовершенствовать клановую юстицию, у меня появились.

Уже смеркалось, и последним пунктом на сегодня у меня было запланировано посещение окия — домика гейши. Как понять, какой чайный домик из сотен представленных в Ёсиваре самый лучший? Конечно, тот, на веранде которого сидит больше всего красивых гейш! Вот в такой окия я с охраной и направился.

Глава 6

ПРАЗДНИК О БОН

Чем красивее роза, тем длиннее у нее шипы.

Японская пословица

Посещение борделя меня, честно сказать, разочаровало. Нет, начиналось все хорошо, мы заходим в окия — девушки стреляют глазками, смеются, закрывая лица рукавами кимоно и веерами. Несколько гейш ох как хороши, несмотря на белые лица и попытки заслониться и не презентовать товар в выгодном свете. Впрочем, местные дамы — вовсе не товар. Нет, сначала, пока они молодые девочки-ученицы, — ими, конечно, торгуют (могут продать в другую окию). Но, после того как гейша раскручивается и получает постоянных клиентов, — все меняется. Они начинают править бал, за ними выстраивается очередь клиентов. Это, кстати, еще связано с тем, что владелец чайного домика обычно отказывает особо ретивым «ходокам». Как мне объяснил Эмуро Ясино, если ты выбрал себе гейшу, то вынужден встречаться только с ней! Иначе могут даже побить. Вот такая странная проституция.

На стене дома висит табличка с именем хозяйки и ее «подопечных». Так, почитаем. Владелица: Киёмидзу Хисо, имена девушек Таако, Табиса, Тачина, Тачико и еще с десяток гейш на букву «Т». Рядом с каждой указана цена за палочку и цифровой рейтинг. Три серебряных монеты момми за одну палочку брала Тачико. Курс серебра к золоту колебался от шестидесяти к одному, и, даже не зная единицы стоимости услуг, я поразился расценкам.

Навстречу нам выбежала о-тяя — владелица окия, та самая Хисо с таблички.

— Ах какая честь, господин дайме, что вы зашли к нам, — защебетала пожилая женщина. — Прошу внутрь, самая лучшая комната для вас!

Раз просят, почему бы не зайти. Тем более что для этого я и пришел. Да и любопытно посмотреть чайный домик изнутри. Мы с Эмуро разуваемся на входе, обуваем шлепанцы и начинаем экскурсию. Все очень традиционно — деревянный квадратный дом с небольшим японским садиком внутри, крытые галереи, раздвижные стены, ширмы. Мы проходим кухню, где готовят повара, большую гардеробную. В стенах множество ниш, где стоят красивые икебаны из ирисов и лилий. Центральная комната выложена белыми татами, на полу множество подушек и коротконогий столик. Рассаживаемся. Пьем чай, заедаем вагаси — сладкими рисовыми пирожными. Начинается разговор. Интересуюсь, в чем считается оплата гейш. Мама объясняет, что у девушек — почасовая фиксированная оплата. Подсчет времени ведется с помощью ароматических палочек. Палочка горит определенное время, как только она гаснет, зажигается новая. После вечеринки о-тяя считает количество огарков и выкатывает клиенту счет. В среднем палочка тлеет минут двадцать, если ты провел с какой-нибудь Тачико часа четыре, то придется выложить шесть серебряных монет! Или полкобаны. Одна кобана — три коку, то есть вечер с гейшей в среднем обходится в полтора коку!

Я еще раз впечатлился расценками. Целую семью крестьян год можно кормить на те деньги, что самураи оставляют за вечер в чайном домике. А ведь кроме фиксированных цен гейши еще получают чаевые, называемые «цветочными деньгами»!

Все девушки делятся на несколько классов. Наверху находятся о-каа-сан — самые квалифицированные гейши. С ними нельзя спать, можно только наслаждаться их искусством ведения беседы, игры на японской лютне (сямисэне) и флейте (фуэ), пением и традиционным танцем, искусством ведения чайной церемонии. Чуть ниже стоят майко — девушки, готовящиеся стать гейшами. Они прислуживают во время церемонии, попутно учась в процессе. Вот с майко как раз можно спать, и стоит это относительно недорого — всего одна серебряная монета за ночь. Ниже всех — сикоми. Обычно это девочки-подростки, которых недавно продали в окия. Их услуги не продаются, и они в основном находятся на подхвате — сбегай, принеси…

Беседу со мной Хисо повела очень ловко. Сам того не замечая, я разболтал ей в ответ на рассказы про гейш множество всяких вещей. Она искусно выведала у меня под ахи и вздохи детали битвы при Хиросиме, обстоятельства захвата Эдо. Хорошо, что я вовремя себя одернул и перевел разговор на праздник О Бон. Я собирался отблагодарить своих генералов и устроить им следующим вечером пирушку с гейшами. Для чего сделал Хисо заказ сразу на всех ее дам. Двадцать две девушки гейши и май-ко обошлись мне со скидкой в тридцать коку!

Обычно подобные торги ведут жены самураев, но, сославшись на отсутствие Тотоми, я расплатился лично. И ведь никто не посмотрел на меня косо! Институт брака в Японии не подразумевает сильной любви и чувственных наслаждений. Женят пары родители, да еще обычно в детском возрасте. Соответственно, когда юноша и девушка взрослеют и начинают супружескую жизнь, отношения мужа и жены больше напоминают выполнение служебных обязанностей. Особенно если это касается семей самураев, где взаимная любовь — вообще редкое явление. Вот и спускают пар мужчины в веселых кварталах. А если уж ты втрескался по уши в гейшу — выкупай ее контракт (несколько тысяч коку) и живи с ней как с наложницей. Подобное в японском обществе дозволяется.

На улице стемнело, толпы горожан праздновали О Бон (ради него я распорядился отменить комендантский час и убрать патрули) — пора было ехать в замок. Приняв рапорты генералов, поужинав, я отправляюсь на боковую. Еще один день прошел. Я жив, здоров и даже уже не так тоскую по дому.

Утро встречает нас бодрым рассветом. Жабы молчат, зато поют птицы. Настроение у меня просто замечательное, и я решаю искупаться. Традиционная японская баня поднадоела, и мы с охраной идем плескаться в замковый ров. Можно было бы прогуляться до моря, но не хочется ронять авторитет дайме. Увидят рыбаки, начнутся пересуды… А так мы, раздевшись, принялись бултыхаться, как дети. К моему удивлению, хотя все самураи, включая Эмуро Ясино, умели плавать, никто ни разу в жизни не нырял. Пришлось показывать им «бомбочку», «солдатика», обратное сальто со стены — благо ров глубокий и позволяет экстремальные прыжки. Наплескались по самое не могу.

После купания — завтрак и новая порция писем. Уже проходя мимо голубятни, я увидел несколько птиц с зелеными и красными лентами вокруг лапок. Значит, будут новости из Тибы.

Так и оказалось. Первое послание пришло от жены. Тотоми сообщала, что все здоровы, рады моей победе и молятся за меня всем существующим богам. Самое важное шло в конце письма. Во-первых, брат, выполняя мой приказ, взял штурмом монастырь Хоккэ. У тысячи Хайры потерь почти нет, сопротивление оказали около ста насельников — их расстреляли из луков и перекололи копьями.

Настоятель Дайдзёдзи убит, захвачено много ценностей — большие запасы бумаги, хлопка и шелка, риса, золота и серебра. Монастырские крестьяне с наделами переданы в собственность местных самурайских семей. Бунтов не будет, так как жена получила мой указ о снижении налогов. Более того, после того как крестьяне узнали, для чего монастырь покупал у них детей, а в Хоккэ оказалось около двухсот подростков, в основном девочек и девушек, то перед воротами обители начался чуть ли не стихийный митинг. Выяснилось, что насельники, публично ратуя за воздержание и скромность, сами вели развратный образ жизни, сожительствуя с отроками мужского и женского пола. И хотя на островах к половым развлечениям с подростками относятся очень толерантно (до сих пор в современной Японии один из самых низких порогов в мире возраста сексуального согласия — 13 лет), — монахи явно переборщили с развратом. За что и поплатились.

Есть и ложка дегтя. При штурме «моя» мать покончила с собой, вонзив кинжал в горло. Несколько минут обдумываю, как отнестись к этой новости. Сатоми Акико я ни разу не видел, сыновних чувств к ней не испытываю. Она выбрала свой путь, много лет жила рядом с извращенцами из секты Белого Лотоса, не мне, конечно, ее судить, но… В общем, даю команду устроить похороны и поминки и переключаюсь на следующие известия.

Вторая новость — айн запустил домну. Это уже вторая печь: первая дала трещину и была перестроена. Прошло уже несколько экспериментальных плавок, качество пока не очень хорошее, но выход железа увеличился в разы по сравнению с сыродутными способами, а из чугуна уже даже отлили колокол. Есть проблемы с рудой и углем, кузнецы сделали большой заказ по всем соседним провинциям. Айн просит прислать чертежи пушек, которые я хотел бы получить. Рисую. Заодно прикладываю описание прокатного пресса и механического молота. Благо привод от водяных колес сделан, можно двигать прогресс дальше.

Третье. Масаюки Хаяси усердно мотается по клановым землям, закладывает ямчуговые станы и уже организовал пороховую лабораторию. Несколько человек день и ночь изучают химию, ставят опыты. Пока методом тыка, смешивая разные ингредиенты, выпаривая, поджигая и нагревая. Тут я Хаяси ничем помочь не могу: сам в химии ни в зуб ногой. Делаю себе пометку заказать в Европе трактаты по алхимии. Кое-что можно будет найти в них, что-то получится открыть самостоятельно.

Четвертое. Филипп Родригес начал строительство храма в Тибе. Проводит массовые проповеди, но горожанам его рассказы о Христе не очень интересны и даже смешны. Дело в том, что иезуит, как оказалось, все-таки не очень хорошо знает японский. Португалец для описания христианского бога несколько раз использовал китайское слово Дайнити, которое означает вполне конкретного бога — Будду Махавайрочану. После того как на одном из диспутов буддийские монахи высмеяли Филиппа, тот начал употреблять латинский термин Deus — и опять провал. «Дэус» по-японски произносился как «Дэусо» и созвучно словосочетанию «дай усо» (великая ложь). А менее требовательная публика — крестьяне — на проповеди португальца просто не ходила. Ведь заканчивается период посадки риса. День год кормит.

Последнее, что сообщает жена. Ко мне под охраной выехали пленники вако — это третий сын дайме северного клана Датэ и английский мореплаватель по имени Джон Фарлоу, которого смыло за борт, когда его корабль шел мимо японских островов. Фарлоу попал к пиратам и провел в заточении больше года. Успел выучить язык и даже пару сотен иероглифов. Это отличная новость! Значит, англичане и голландцы прорвали испанскую блокаду Азии и прошли проливом Магеллана! Политическая ситуация меняется, надо действовать. Предложу англичанину заняться строительством моего флота. Деваться ему все-равно некуда — иезуиты его отправят на костер, а других европейцев в Японии нет.

Пишу ответное послание со всеми необходимыми распоряжениями. Айну даю указания дальше плавить железо, внедрять новые технологии. Брат Хайра за месяц должен закончить мобилизацию в обеих провинциях и выдвинуться к Эдо. Рассчитываю на три-четыре тысячи самураев. Рисую для жены сердечко и объясняю его значение. Глупость, конечно, но приятно. Пусть чувствует мое к ней отношение.

Еще несколько писем приходит от моих управляющих в Тибе и Итихаре. Школы организованы, принято в первый класс больше тысячи детей. Не хватает учебников, учителей. Коор-бугё также докладывают, сколько земли в этом году обработали крестьяне, что посажено и в каких объемах. В деревнях начали открывать фельдшерские пункты, но никто не знает, как, от чего и кого лечить. Сколько за это брать денег. Врачей тоже очень мало. В общем, мое прогрессорство начинает спотыкаться на банальных вещах — нет кадров, нет систематизированной базы знаний… Проще перечислить, что есть. Есть деньги, есть энтузиасты. Буду думать, что делать, а пока отправляюсь в город. Надо до обеда закончить инспекцию Эдо.

Однако нормальной поездки не получилось. Не успел я добраться до местной типографии, как прискакал гонец. Тесть со свитой на подъезде к городу. А, ладно, успею! Быстро осматриваю производство, знакомлюсь с мастерами. Печатают тут с помощью деревянных форм, на которых вырезают текст. Самые главные и ценные специалисты — резчики, которые могут перенести рукописный оригинал на деревянную панель. После чего панель окунают в раствор из ламповой сажи, клея и еще некоторых компонентов и прикладывают к бумаге. Очевидно, что процесс можно и нужно усовершенствовать. Предлагаю владельцу мастерской выплавлять литеры основных иероглифов из меди, после чего набирать их на доске в зависимости от текста. Так быстрее и удобнее — не надо начинать резать новую доску при ошибке. Наборный шрифт должен произвести переворот в типографском деле. Но еще большее удивление у японцев вызвало мое предложение печатать на обеих сторонах листа. Не знаю почему, но до такой простой идеи тут еще не дошли.

Быстро прощаюсь и скачу в замок. Еле успеваем все подготовить — выстроить роту самураев в парадных (то есть самых лучших) доспехах, организовать массовку из слуг, стоящих на коленях. Пока ждем, обсуждаем с генералами возможность создания единой униформы для всех солдат. Описываю военачальникам принципы маскировки на местности. Темно-зеленые кимоно с коричневыми пятнами, окраска доспехов в защитные цвета — в общем, все то, что должно скрыть от наблюдателей передвижение армии по пересеченной местности. Все это вызывает бурные дискуссии. Самураи сопротивляются идее единообразия — все хотят выделяться на поле боя. Но суть моего приказа скорее даже не в маскировке (массовый камуфляж просто бесполезен из-за особенностей тутошнего вооружения — все дистанционное оружие действует по площадям), а в экономике. Я хочу загрузить заказами местных швей и таким образом оживить торговый оборот. Пока есть время, рассказываю про заплечные мешки а-ля сидор с лямками и завязывающейся горловиной. Напираю на то, что любому солдату моей армии нужен шанцевый инструмент, как минимум лопатка. О да! Вот сейчас эта идея падает на унавоженную почву. После битвы у Хиросимы все отлично понимают важность полевых укреплений. Мой фельдмаршал Симодзумо Хиро начинает спорить с генералами. Сейчас интендантская служба сведена в армии к минимуму — в основном снабжение припасами, а теперь требуется создание полноценного войскового хозяйства.

А вот и родственники пожаловали. У меня вновь дежа-вю. Опять отряд в красных доспехах, опять одиннадцать самураев, и впереди мощный мускулистый мужчина. Не гигант, как мой дядя, с располагающим, мужественным лицом, глубоко запавшими глазами и ранней сединой. Вот ты какой, Ёсиацу Сатакэ. Что я знаю о тесте? Жестокий и удачливый воин, самураи дали ему прозвище Демон Ёсисигэ. Несколько раз громил Ходзе, Яманоути и другие окрестные кланы. Под контролем две провинции — Хитачи и Симосукэ. Ежегодный доход больше трехсот тысяч коку. Богат, но ненавидит роскошь. Спит на простой циновке, подложив под голову седло. Аскет, фанатичный последователь бусидо. Женат, трое детей. Все — дочери. На одной из них, старшей — Тотоми, — я женат уже два года как. До этого я год провел в столице Симосукэ городе Мино, где мы, собственно, с Тотоми и женихались. Гуляли по красивым садам, читали друг другу стихи. Все это я выяснил, расспрашивая своего главного шпиона.

Кстати, о мацукэ. В самый последний момент, когда тесть с охраной уже спешивался, ко мне пытался пролезть Мураками. «Писатель» сделал попытку на ухо рассказать какую-то срочную весть о посторонних голубях в Эдо, которых перехватила его служба, о зашифрованных посланиях. Но мне было некогда.

Кланяемся с тестем друг другу, приглашаю пройти в замок. Там уже все готово для вечеринки. Немного раньше приходится начать, чем я думал, но у нас все готово. Гейши, сакэ, музыка. Мои генералы, главы семей знакомятся с людьми Ёсиацу, а мы с тестем присаживаемся отдельно на помосте и начинаем друг друга разглядывать.

Глава 7

ПОХИЩЕНИЕ

Я никогда не видела человека, который бы стал долгожителем благодаря соблюдению запретов.

Сикибу Мурасаки

Разглядывание затягивается. На узком лице Ёсиацу видно недоумение, переходящее в задумчивость. Тем временем пирушка набирает обороты. Наштукатуренные гейши исполняют групповой танец с веерами. Ловко подбрасывают их, ловят, кидают друг другу. Срывают бурные аплодисменты в виде стука руками по татами. Вокруг самураев суетятся слуги и премиленькие майко. Ученицы, на мой просвещенный взгляд, выглядят намного более привлекательно, чем гейши. Во-первых, на них нет париков. Во-вторых, я все никак не могу привыкнуть к выбеленным лицам и черным зубам. А на майко о-тяя явно сэкономила с косметикой. Учениц легко отличить от гейш. Пояс кимоно у них завязан спереди, что позволяет легко самостоятельно его развязать (понятно для чего). У гейш же сложный узел на широком поясе оби, свисающем до пят, завязан сзади. Кроме того, в волосах много заколок, шпилек, гребней с подвесками. Различается и цвет кимоно.

Следующий пункт программы — пантомимы. Гейши изображают небольшие смешные сценки из жизни города. Вот идет пьяный монах, он пытается помочиться, но падает на самурая, которого изображает барышня с двумя прутиками — длинным и коротким. «Самурай» виртуозно ругает «монаха», отталкивает от себя, а тот валится на «крестьянина» в круглой соломенной шляпе. А я-то и не заметил, что дамы пришли не с пустыми руками: у них с собой театральный реквизит. Опять бурный восторг, все хохочут и колотят ладонями по полу.

Слуги вносят еду и сакэ. Девушки тут же рассредоточиваются по клиентам. Нам с Ёсиацу достаются аж четыре гейши. Они наливают выпивку в маленькие, как наперстки, пиалы, разминают плечи, шутят и пытаются выведать секрет роллов. Моя кулинарная инновация уже известна по всему Эдо. В харчевню, которую я посетил, стоит очередь желающих попробовать новые блюда. Я отшучиваюсь, искоса поглядывая на тестя. Физиономия дайме еще больше вытягивается от удивления.

Насытившись и приняв на грудь, самураи опять требуют зрелищ. Гейши выбегают в центр комнаты и делятся на две группы. Всех присутствующих мужчин также заносят либо в правую, либо в левую команду. Начинается игра… «Крокодил»! Да, именно та самая молодежная игра, популярная в двадцать первом веке. Оказывается, и тут известна подобная забава, причем правила практически не отличаются. Девушки попеременно из правой и левой команд вытягивают из корзины бумажки со словами. Подруги переворачивают песочные часы, и гейша должна минут за пять показать, что именно было написано на листке. Произносить слово, показывать губами — нельзя. Отгадавшая команда получает бутон розы. Подвыпившие самураи с азартом бросаются в игру. Поднимается гвалт, то и дело слышится смех, выкрики.

Наших гейш, участвующих в «Крокодиле», заменяют ученицы. Мою шею готовится разминать совсем молоденькая девчонка лет пятнадцати-шестнадцати. Кукольное личико с широкими скулами, алые губки бантиком, карие глаза, темно-каштановые волосы.

Взгляд грустной и все повидавшей женщины. На щеках — ямочки, и это искупает все (например, невзрачную подростковую фигуру без волнующих дамских округлостей). Обожаю девушек с ямочками. Одета в простое белое кимоно с красным поясом. Пока все увлеченно следят за игрой гейш, знакомимся. Ученицу зовут Саюки. Ей пятнадцать лет, десять из которых она живет в окии Хисо. Девушка с поклоном начинает массировать мою шею и вдруг как от удара током отдергивает руки. Ее лицо краснеет от стыда, и она еще раз низко кланяется.

— Саюки! Что случилось? — Я с удивлением рассматриваю смущенную ученицу.

— Господин, у вас на шее, вот тут, — она трогает участок кожи рядом с правой сонной артерией, — бугорок. Это диза-ди.

Действительно, на шее есть небольшая, еле заметная выпуклость вроде желвака.

— И что? — Мы беседуем так тихо, что никто на нас не обращает внимания. — Что за диза-ди такой?

— Мой дедушка, — почти шепотом говорит Саюки, — учил меня в детстве искусству нинсо. В чайном домике я много практиковалась и теперь могу читать по лицам людей их будущее. И прошлое тоже. И мне очень страшно от того, что я увидела. Бугорок диза-ди, две треугольные морщинки над левой бровью и лопнувший глазной сосудик. Вы не Ёшихиро Сатоми, вы…

— Тихо! — Я быстро прикладываю палец к ее губам. Внутри меня все переворачивается от страха и напряжения. Еще никогда я не был так близко к провалу. Рядом увлеченно смотрит игру мой тесть, недалеко сидят его вассалы.

Неужели с помощью какой-то прикладной физиогномики можно… да нет, бред. Мистика. Девчонка просто угадала. Гейши очень чувствительны к поведению мужчин. А мои движения, разговорная речь с фразочками из будущего, глупое прогрессорство — все это наводит на определенные выводы. Наблюдательная ученица просто заметила несоответствия между типичным образом самурая и той ролью, которую я играю. Что же делать? Надо взять паузу.

Расспрашиваю Саюки о нинсо. Оказывается, этому искусству больше тысячи лет. Передают его от учителя к ученику. Мастер нинсо может отличить на взгляд сто оттенков кожи человека, двести тридцать видов морщин, пятьдесят один наклон головы, больше сотни положений туловища. А уж мимических выражений лица — так больше пятисот! Правая половина тела и лица — это сам человек. Его прошлое, настоящее и будущее. Левая часть — люди, которые с ним были или будут связаны.

Я сначала не поверил, что такое количество деталей можно запомнить, и уж тем более как-то трактовать, но Саюки предложила проверить на практике свои знания. Я указывал на самураев, а она мне рассказывала о них все, что видела. Первый — фельдмаршал Хиро.

— Сорок семь лет… — Один взгляд на военачальника — и Саюки начинает в быстром темпе выдавать на-гора: — Женат, есть молодая наложница. Двое детей. Голос — третий баритон. Вместе с морщиной даза-лю это означает, что он слаб в постели. Девятый цвет кожи — пьет настойку на чернокорне, чтобы вернуть себе мужские силы. Верен вам, господин, проживет долго, до шестидесяти трех лет.

Похоже на правду. Ну про наложницу Кёко Саюки могла где-то услышать, возраст и дети тоже не секрет. Про импотенцию просто выдумала, чтобы произвести впечатление. Дальше. Пусть будет… пусть будет… ну вот хотя бы мой забывший о всех проблемах с чужими голубями хмельной шпион.

— Мураками. — Я указываю на «писателя».

— Двадцать лет. Мацукэ. Слишком молод для своей должности. Сидит на коленях, сместившись на правую ногу вперед. Седьмой цвет кожи правой щеки. Любит мужчин, равнодушен к женщинам. Спал со своим учителем. До сих пор любит его. Тоскует по своему любовнику. Покончит с собой через три дня.

Ух ты! Нет, я не могу поверить, что по положению тела можно судить о гомосексуальности, разве что ему больно… Нет, даже думать противно! Тем более что его наставник Гэмбан пропал несколько лет назад. В общем, все это бред, игра воображения. А как можно предугадать самоубийство? По цвету щеки? Еще раз бред, абсурд и нелепица!

— Цурумаки, — показал я, внутренне робея, на нашего лучшего мечника и своего учителя кэндо. Вдруг у него с моим реципиентом[64] что-то было? Как у Мураками с Гэмбаном. Тьфу! Я даже плюнул про себя. Баба! Купился на это шоу гомосеков и уже поверил цыганке?! Мысленно отвесил себе оплеуху и решительно повторил:

— Цурумаки.

— Тридцать два года. Длинные мозоли на больших пальцах обеих рук. Отличный мечник, может фехтовать как правой рукой, так и левой. Пахнет пятым кислым запахом. В сорок лет начнутся болезни почек. Один камень уже растет в мочеточнике. Влюбится в Тачико, оставит нашей маме Хисо много денег. Попытается выкупить контракт, не получится. Когда деньги на свидания закончатся, может вспылить и убить кого-то в окии. Скорее всего, Тачико. У нее очень неприятное пятно за ухом. Уже третий день растет. И прыщик на верхней губе. Сейчас его из-за помады не видно…

— Эмуро Ясино. — Меня охватывает азарт.

— О! Это очень интересный человек. Ясино — прославленный ниндзя из провинции Кога!

— Что за вздор! — Я облегченно вздыхаю: наконец Саюки прокололась. — Это мой вассал, спас меня, раненного из засады. Служил еще моему отцу верой и правдой!

— Если бы он вас спас, то дышал бы обеими ноздрями, — качает головой девушка. — А сейчас у него работает только правая, да и цвет век поменялся от третьего к четвертому тону.

— Ну ладно, — решил я включиться в эту игру. — А почему ниндзя?

— Если приглядеться, то можно увидеть между всеми пальцами обеих кистей старые, маленькие шрамики. Дедушка рассказывал, что пальцы ниндзя провинции Кога разрабатывают, вставляя между ними листки бумаги. Учитель дергает листок вниз, а ученик должен успеть сжать руку и поймать бумагу. Часто они не успевают, и листок разрезает кожу.

Шерлокхолмщина какая-то. Японский дедуктивный метод. Я пригляделся к рукам Ясино и, разумеется, никаких старых порезов не заметил. Как вообще можно увидеть что-то между пальцами далеко сидящего человека?!

— Хорошо, а почему прославленный?

— На правом запястье Ясино давний след от укуса леопарда. Только один человек в школе Кога-рю жил с леопардом, чтобы овладеть «звериным» стилем боя. Его знают во всей Японии и зовут…

— Саюки-кун, ты не утомила своей болтовней господина дайме? Скорее принеси еще сакэ! — За всеми этими загадками я и не заметил, что игра в «Крокодила» закончилась и вернулись две мои гейши, которые сейчас с фальшивыми улыбками строго смотрели на ученицу. Та низко мне кланяется, шепчет на прощание «Берегитесь Хандзо!» и убегает из комнаты.

Тем временем Ёсиацу Сатакэ подвигается ко мне ближе и предлагает поговорить наедине. Ага, созрел, значит, для разговора. Косясь на Ясино, я первым выхожу из зала. Вслед за мной идет тесть. Куда бы податься? Решаю подняться в верхнюю комнату донжона. Уже темно, слуги зажигают фонари. Сёдзи задвинуты, мы одни.

— Ты очень изменился, Ёшихиро, — сразу берет быка за рога Ёсиацу. — Я хорошо помню тебя по жизни в Мино. Я помню, за кого выдавал свою дочь. И я не узнаю тебя. Клятва пяти обещаний, бесчестная победа при Хиросиме… Кто ты, Ёшихиро?! В тебя вселился ками?[65] Вот послушай, что мне пишет Тотоми… — Дайме клана Сатакэ достает из рукава свиток с письмом и зачитывает. — Так, ну это личное… ага, вот. «…Не знает, как правильно завязывать кимоно, расспрашивал иезуита о летосчислении по христианскому календарю — один из слуг Родригеса наш шпион и подробно пересказал беседу, придумал, как записывать и считать цифровые иероглифы коротко и быстро, еще десяток странностей…» Я не могу понять твою Клятву. Японец не мог придумать подобное. Мои соседи пишут мне, что мой зять сошел с ума или продался португальцам, но я не верю в это. Сегодняшний японец не мог догадаться отдать власть императору. Но вот завтрашний, еще более верный и преданный богам потомок — так и должен был поступить!

А мой тесть — проницательный человек. Что же мне ему ответить?

— Сражение с Огигаяцу. Как ты мог догадаться использовать пушки? Это против всех законов бусидо!

— Ёсиацу-сан, — поежился я под прямым, словно копье, взглядом тестя. — Меня ударили пикой по шлему, я потерял сознание, а после того, как очнулся, ничего не помню. Откуда-то мне в голову приходят странные мысли и идеи. Вот, например, я недавно понял, что огнестрельное оружие рано или поздно вытеснит традиционное снаряжение самураев. Тот, кто первый будет готов к этому, — победит в Войне провинций!

— Как ты сказал? Войне провинций? Очень удачное выражение. Ты знаешь, что регенты объединились против нас? Три дня назад Яманоути, вассалы Уэсуги, вторглись в мою провинцию Симосукэ. Дайме клана Асина Морикиё Асина вчера прислал письмо. Он сожалеет, но вынужден объявить мне войну. Чем купили его Ходзе и Уэсуги, не знаю, наверное, пообещали отдать домен Хитачи. С севера и запада на меня идут три армии! Больше ста тысяч человек, Ёшихиро!

— Три?! А кто третий?

— Сам Уэсуги Кэнсин! Во что ты втравил меня?! Еще месяц назад я был в ладах со всеми, честно управлял кланом. А теперь меня и мою семью ждет смерть или позор бесчестья! И перед тем как моя голова будет насажена на кол и оплевана врагами, я хочу, я требую правды!

— Говорю же, меня ударили по шлему…