Сэнгоку Дзидай. Эпоха Воюющих провинций Вязовский Алексей

Глава 12

ЗНАКОМСТВО С МИКАДО

Ум — это цветок проницательности. Впрочем, бывает, что цветущая ветвь не приносит плодов.

Наосигэ Набэсима

Работа дайме напоминает жонглирование стеклянными тарелками — в воздухе уже штук десять летает, а помощники справа и слева подкидывают и подкидывают тебе новую посуду. Руки мельтешат все быстрее, глаза пытаются уследить за всеми предметами, пот заливает глаза, но остановиться нельзя. Одни дела и посетители сменяются другими, спать ложишься за полночь и сразу отрубаешься от усталости.

Однако есть и свои плюсы. Попади я в тело какого-нибудь крестьянина — разве смог бы познакомиться и даже подружиться со сто пятым императором Японии?! Конечно нет.

Уже на подъезде к Эдо я увидел, что произошло нечто неординарное. Громадные толпы народу, повсюду флаги с шестнадцатилепестковой желтой хризантемой. Симодзумо Хиро меня просветить не мог — его уже больше недели не было в городе, а гонцов в секретную точку, где состоялся обмен, послать было невозможно (генерал в самый последний момент узнал точное место). Но прояснилось все очень быстро. Наш отряд был замечен с крепостной стены, тут же ударил колокол — и из ворот высыпала масса конных самураев. И во главе группы скакала… моя жена! Нет, как же приятно после двух месяцев расставания увидеть единственного в этом времени родного человека. Ан нет, ошибся. Не одного. Вон и братец поспешает. А за ним — айн собственной персоной, видны лица двух европейцев. Целая делегация. Как обычно в таких ситуациях, началась суета, приветствия, я пытаюсь одновременно принести свои соболезнования в связи с гибелью отца Тотоми, рассказать о своих приключениях в деревне ниндзя (укороченную версию, конечно), поприветствовать Филиппа Родригеса, познакомиться с англичанином Джоном Фарлоу, но самая главная и прямо убойная новость меня ожидает впереди: в моем замке уже три дня обитает сбежавший из столицы император Японии Го-Нара! Впервые за всю историю Японии наследник богини Аматэрасу покинул Киото, причем тайно, на корабле своего дальнего родственника мелкого дайме Усами Хатэкаямы. Вместе со всеми регалиями и наиболее верными аристократами.

Разумеется, первым делом я поспешил отдать визит вежливости номинальному правителю Японии. Пока ехал к замку, окруженный свитой, меня тепло приветствовали горожане Эдо. Все улицы были забиты японцами, которые, встав на колени, кланялись нашему кортежу. Приятно, черт побери! И видно ведь, что не формальные поклоны — народу я действительно по душе. Детвора машет флажками, люди подкидывают вверх соломенные шляпы… Вот я и в крепости. Вокруг огромное количество самураев. Вижу множество знакомых. Улыбается глава наших лучников Касахара Мотосуги, подмигивает лучший фехтовальщик клана — тайсе Танэда Цурумаки. Отдельно стоят главы семей — Самаза Арима, мои гвардейцы — Хотта и Хосокава Абэ. Ого, а гвардия-то уже одета единообразно. Коричневые кимоно с зелеными полосами-«разговорами». На плечах погоны со звездочками, о которых я рассказывал моим военачальникам, пока мы ждали прибытия дайме Сатакэ. Не вижу старика Хосиму, зато в наличии наш франт Масаюки Хаяси. Опять выбеленное лицо, черные зубы. Оно и понятно — как же этому щеголю пропустить аудиенцию у императора. Наверняка по знатности он может претендовать на персональную встречу. Опять приветствия, поклоны.

Наконец я в парадном зале Эдо. Помещение изменилось до неузнаваемости. Фарфоровые вазы с икебанами из цветов, шелковые ширмы с росписью и даже помпезный трон из черного дерева, украшенный золотом и серебром. На троне сидит полноватый круглолицый молодой мужчина в церемониальных одеждах. В правой руке держит меч, в левой — бронзовое зеркальце, на груди — ожерелье из драгоценных камней. В центре колье — огромный бриллиант. Такие ожерелья в будущем актрисы на церемонии вручения «Оскара» будут носить. Впрочем, кажется, все три предмета являются наследными регалиями императорского дома и передаются от отца к сыну еще со времен седой древности. Церемониймейстер объявляет мое имя и титул (оказывается, я — владетель Восточных земель клана Сатоми).

Надо соблюсти ритуал. Падаю ниц, замираю, прижав лоб к татами. Император первый приветствует меня, просит удалиться присутствующих аристократов. Го-Нара хочет приватной беседы? Что ж, я его понимаю. Сначала приглядываемся друг к другу. Лицо императора мне нравится. Внимательные глаза, высокий лоб с залысинами. А вот дальше начинаются чудеса.

Император снимает свою официальную черную шапочку, отставляет в сторону зеркало и меч, снимает драгоценности с груди и напоследок стягивает парадное кимоно с огромными рукавами (под ним оказывается тонкий белый халат).

— Удивлен? — на «ты» и без церемоний обращается ко мне Го-Нара, маня пальцем за собой.

Удивлен — это еще мягко сказано. Чтобы глава государства, пусть и номинальный, вот так легко в присутствии незнакомого человека, подданного, устраивал стриптиз?!

Идем в соседнюю комнату — кабинет Норикаты Огигаяцу, который я приватизировал под свои рабочие апартаменты после захвата Эдо. Пока меня не было, столяры успели по моим чертежам сделать нормальный письменный стол на ножках, стулья со спинками и подлокотниками, выдвижные ящики под документы. Го-Нара, ничуть не смущаясь, садится во главе стола, я пристраиваюсь рядом. На лакированной столешнице лежит пачка рисовой бумаги, кисточка фудэ, брусок черной туши и, конечно, сама тушница судзури — прямоугольный камень с выемкой внутри. В выемку налито немного воды для разведения туши.

А император-то уже тут освоился по полной. Вон, каллиграфией занимается. Я внимательно посмотрел на Го-Нару. Японец ответил мне таким же сосредоточенным взглядом. Немного поиграли в гляделки. Первым не выдержал он:

— Я рад видеть вас, Ёшихиро-сан, — по-простому начал император.

— Взаимно, Первейший. — Я изобразил поклон, сидя на стуле.

Вообще у императора много титулов — и сейдзё («его праздничное высочество»), и но-мико («сын Солнца»), и микадо («хозяин» и «божество» одновременно). Часто используются китайские титулы бандзё («мириада колесниц»), гё («повелитель четырёх морей») и теней («сын Неба»). Но я решил воспользоваться эпитетом Первейший, дабы сразу дать понять: Сатоми Ёшихиро властную вертикаль понимает правильно, готов занять пост «нумер два» в местной иерархии.

Постепенно разговорились. Сначала, как водится, о вещах несущественных — я, на правах хозяина, поинтересовался, как добрался Го-Нара, здоров ли… Тот в свою очередь расспросил меня о приключениях в горах, родственниках и жизни клана за последние месяцы. Выдал ему сокращенную версию и тут же перевел разговор на новости, которые случились в мое отсутствие. Император не побрезговал ролью докладчика и грамотно ввел меня в курс дел.

Политическая ситуация в Японии накалилась до невозможности. Юг охвачен войной между кланом Симадзу и кланами Мори-Тёсокабэ. До боевых столкновений еще не дошло, но в провинциях Кюсю и Хонсю вовсю идет мобилизация. Дайме «ставят под ружье» подданных — всех, кого можно. Самураев, наемников-ронинов и даже (тут Го-Нара специально выделил это голосом) крестьян! Какой позор. В центре острова Хонсю — беспорядки. Мелкие дайме под шумок сцепились друг с другом, устраивают внезапные атаки на соседей, а столица охвачена бунтом. Чернь громит дворцы регентов, те в ответ ввели войска. Молодой сёгун вслед за императором морем сбежал во владения Имагавы. Последний сейчас «на коне» — именно благодаря его интриге был разгромлен и убит самураями клана Асина перспективный военачальник Ода Набунага. В провинциях Оды началась схватка за власть между генералами Набунаги — Тоётоми Хидэёси и Токугавой Иэясу. Вроде бы побеждает последний.

В общем, история Японии явно двинулась по другому пути, и я оказался тем человеком, который раздавил в прошлом несколько килограммов бабочек, из-за чего все пошло наперекосяк. Никакого сожаления — впереди еще пара контейнеров мотыльков маячит.

Север Хонсю также в пожаре войн. Обезглавленный клан Сатакэ сражается на два фронта — с Уэсуги Кэнсином и его вассалами Яманоути на западе и домом Асины на севере. Дайме Асина, во владении которого была всего одна провинция, зато какая — Фукусима (да, та самая, где впоследствии будет построена печально известная атомная станция), — решил под шумок прихватить бесхозные земли Сатакэ. Ёсиацу Сатакэ не оставил потомков по мужской линии, и формально главой клана должна стать моя жена. Надо этот вопрос внимательно изучить и постараться поддержать союзников. Делаю себе пометку в уме и продолжаю вникать в ситуацию.

А обстановка вокруг моих провинций тоже тяжелая. Ходзе закончили мобилизацию, и пятидесятитысячная армия выступила к Мусаси. Моим же генералам (и тут я отдал должное осведомленности императора) удалось поставить под знамена около тридцати тысяч самураев. Что, конечно, значительно больше того числа, с которым я начинал кампанию, но почти в два раза меньше, чем у Дракона Идзу. Ход с пушками и проволочными ежами уже не пройдет — надо срочно выдумать что-то новенькое.

— Ёшихиро-сан, давай откровенно и без церемоний, — тем временем как к равному обратился ко мне Го-Нара. — Еще три месяца назад я был декоративной фигурой в японском обществе. Все почитают, но никто не слушает.

— У английских гайдзинов, — кивнул я, — иногда говорят про монархов: царствует, но не управляет.

— Откуда… Впрочем, и так ясно, — хрустнул пальцами император. — Ты много общался с иезуитами. Отсюда все твои знания. В принципе я не против христианства. Но хочу услышать честный ответ на вопрос. А вопрос звучит так, — наклонился ко мне Го-Нара. — Это иезуиты тебе подсказали Клятву пяти обещаний?

— Нет! В Европе, откуда приплыли южные варвары, действительно феодальная раздробленность, войны провинций закончились несколько столетий назад, и у власти стоят монаршие дома. Сильная королевская власть повсеместно — неизбежное явление. Так будет и в Японии. Я считаю, что лучшее владычество над японским народом будет у того, кому сами боги завещали хризантемовый трон, чем какой-нибудь выскочка из крестьян.[71]

— Ты считаешь, что я могу управлять Японией лучше, чем сёгун или дайме?

— Если правильно поставить дело, подавить феодальную вольницу, вместо дайме главами провинций назначить губернаторов (самых лучших чиновников), дать всем жителям островов один закон и жестко требовать его исполнения…

— Ты хочешь уравнять крестьян, торговцев и самураев?! — прервал меня Го-Нара.

— Нет, сословное общество останется. Но каждое сословие будет допущено к управлению в той мере, в какой необходимо. Например, местные налоги. Кто, кроме купцов, лучше знает, какие сборы и как лучше платить на рынке Эдо? Если в мой провинции Симоса начнется эпидемия чумы, разве не лучше будет разрешить главному врачу клана установить карантин? Я говорю о местном самоуправлении. Там, где возможно, вопросы управления нужно отдавать на откуп общине и мастерам. Конечно, самые важные сферы, такие как дипломатия, армия, суды, дороги, почта и образование, — должны остаться в ведении императорской власти. Возможно, стоит подумать о том, чтобы точнее установить сословия в Японии, например, не только крестьяне, торговцы и самураи-аристократы, но добавить еще две-три общественные группы — духовенство (куда включать представителей всех религией), а также мастера. В городах широко распространились дза — союзы ремесленников. Они тоже должны иметь своих поверенных в делах страны.

— И что эти поверенные станут делать?

— Три раза в год выбранные представители от всех сословий будут собираться в столице и рекомендовать вам те или иные законы. Если вы согласны с проектом, то после вашей подписи и печати закон становится обязательным для всей страны.

— Какие законы могут придумать неграмотные крестьяне? — поморщился император.

— Какие бы ни придумали, это лучше, чем они брались бы за косы и серпы и поднимали восстание!

— Умно. Такой подход меня устраивает, — кивнул Го-Нара. — Какое место ты хочешь занять в новой системе власти?

Ага, пошла торговля.

— Сделаем так. После нашей победы при императоре появится правительство, состоящее из министров. Каждый член правительства будет отвечать за ту или иную деятельность — министр обороны, министр наук, регионов и так далее. И будет Великий министр — Дайдзёдайдзин, который с вашего одобрения будет назначать членов правительства, заниматься управлением. Я хочу этот пост. Но я хочу его не для себя, а для блага страны, которой буду служить до самого последнего дня. Клянусь вам в этом!

Я слез со стула, развел тушь в тушнице и корявыми иероглифами написал Клятву пяти обещаний на бумаге. После чего сжег ее в жаровне, стоящей рядом, а пепел высыпал в чашку с чаем. Одним глотком все выпил, встал на колени и замер в позе ниц.

Го-Нара тоже встал, подошел ко мне и помог подняться, выказывая личное уважение. Больше того, после того как мы встали друг напротив друга, микадо сделал глубокий поклон и, выпрямившись, сказал:

— Я принимаю твою клятву, Ёшихиро, и в ответ клянусь, что стану тебе не только сюзереном, но и верным другом и помощником в твоих великих делах!

Ну что сказать? Засмущался я, конечно, почувствовал себя неловко — не каждый день император Японии кому-то кланяется и дает обещания. Чтобы скрыть конфуз, я перевел разговор на технические детали нашего теперь совместного дела. Вернее, Дела с большой буквы. Попросил подготовить несколько указов: о назначении меня Дайдзёдайдзином, о расформировании совета регентов и объявлении дайме Такэды, Имагавы, Уэсуги и Ходзе вне закона. С южными кланами мы решили не спешить и посмотреть, чья возьмет — Симадзу или Мори-Тёсокабэ. Возможно, с победителем удастся договориться, и они примут наши условия. Сомнительно, конечно, но тем не менее. Второй указ я собирался разослать всем мелким дайме. Пиар — неотъемлемая часть власти.

Мы с Го-Нарой договорились, кто чем занимается в ближайшее время, разделили покои замка (император милостиво вернул мне кабинет Норикаты) и отправились заниматься делами.

А их накопилось о-го-го сколько! Ко мне в рабочие покои уже выстроилась целая очередь посетителей. Уже вечерело, и я решил принять только двоих. Уж больно соскучился по жене и даже немного по сыну, которого она привезла с собой в Эдо.

Первым в кабинет попал айн. Амакуни был не один — вместе с ним в комнату, таща поднос с какими-то предметами, зашел Масаюки Хаяси. Пока кузнец рассказывал об успехах, я косил одним глазом на медный лист, закрытый шелком, под которым лежал десяток круглых шаров в форме яблок или груш. Усилием воли я загнал свое любопытство внутрь и начал слушать айна. А послушать было что. За три месяца Амакуни умудрился построить вторую домну, отлить и отстрелять две чугунные пушки. Увы, качество еще страдало и оба орудия разорвало. Мы тут же обсудили, как делать стяжку вокруг стволов, вопросы сверления и цементирующих добавок. Кузнец обещал продолжить эксперименты и не позднее чем через месяц дать рабочий экземпляр. Попутно айн отлил несколько сотен котлов для моей армии (кипячение воды резко снизило небоевые потери, и генералы оценили нововведение), сковородок и всякого сельхозинструмента. Тут же на бумаге я начертил образец стального отвального плуга, который мог бы отбрасывать землю в сторону, погребая сорняки и остатки предыдущего урожая, одновременно вытаскивая питательные вещества на поверхность. Для рисоделия подобный плуг был не нужен, но я ведь не собирался ограничиваться Японией. Следующий этап после завоевания островов — Корея! Выход стали из домен был еще маловат, но кузнец обещал подумать, где в плуге можно сэкономить на дорогом металле не в ущерб качеству. Попутно пришлось «изобрести» дышло и специальную упряжь, в которую можно было бы «одевать» местных волов.

Самая главная проблема, которая стояла перед Амакуни, — дефицит железной руды и угля. Из-за войны кланов традиционные торговые маршруты с севера оказались перекрыты, однако у меня появилось несколько мыслей, как решить эту проблему. Я пообещал айну в ближайшее время найти способ обеспечить его домны сырьем. Тем более что заказ на оружие резко вырос и совсем скоро понадобится много мечей, наконечников для копий и стрел, а также доспехов. Пока обходились трофеями, взятыми на поле боя в Хиросиме и в арсеналах Эдо, но армия росла очень быстрыми темпами — несколько недель, и запасы подойдут к концу.

Слово взял Хаяси. Наш аристократ отчитался о запуске нескольких ямчуговых станов. Селитра созреет еще не скоро, но кое-какой результат работы его пороховой палаты уже есть. Масаюки посмотрел на меня торжествующе и сдернул покрывало.

Ух ты! Гранаты. Я схватил чугунный цилиндр и начал вертеть его в руках. Зажигалась ручная граната от фитиля примерно пяти сантиметров длиной, который вставлялся в деревянную пробку, затыкавшую затравочное отверстие. Вынул пробку. Внутри цилиндр под завязку был забит зернами пороха.

— Португальцы поделились? — Я кивнул на гранату.

— Фарроу, — проглотил «л» Хаяси. — Пока ждал вас в Тибе, много рассказывал о себе. Я некоторые вещи, связанные с войной и порохом, записал, обсудил с Амакуни, он отлил корпус, мои самураи забили гранату порохом, вставили фитиль. Ну а дальше начались трудности. Взрывается либо слишком рано — одному моему слуге оторвало руку, — либо слишком поздно. Корпус может разорваться на много осколков, а может всего на два.

Хм. Я повертел гранату в руке. Современные были ребристыми, а это цельнолитая. Вот в чем проблема.

— Корпус надо надпиливать вдоль и поперек. — Я показал пальцем на цилиндре, как именно нужно ставить засечки. — Тогда разрываться будет на много осколков. Что касается скорости взрыва… Давайте попробуем внутри оставить небольшую полость и надеть на фитиль пулю. Фитиль будет оставаться обращенным назад вплоть до удара гранаты о землю. Граната падает, пуля продолжает по инерции движение и втягивает фитиль внутрь корпуса.

Оба, Амакуни и Хаяси, посмотрели на меня уважительно. Пообещали усовершенствовать ручной снаряд в ближайшие дни, чтобы новоявленные гренадеры, которых я решил набрать из гвардии, могли приступить к тренировкам.

Уже окончательно стемнело. Слуги зажгли фонарики, и я, окруженный многочисленной охраной из самураев-псов, которую ко мне приставил бдительный Хотта Абэ, прошел на женскую половину. Торжественный ужин в узком кругу, много сакэ и расспросов. Много ахов и слов восхищения моим мужеством (а чего я такого особенного сделал, кроме того что вытащил из пропасти Хандзо?).

Финал вечера — я обучаю Тотоми европейскому поцелую губы в губы. Оказывается, японцы совсем не знают о подобных ласках. Жена сначала здорово смущалась, но потом раскраснелась, взяла инициативу в свои руки и даже развила ее в те области, о которых я только мог мечтать.

Глава 13

ДЕНЬ ЗНАНИЙ

Имеет значение не сама смерть, а решимость умереть.

Хагакурэ

Сегодня первое сентября — День знаний. Нет, это День знаний в той, оставленной мной реальности. Здесь же, в средневековой Японии, научный багаж даже самых образованных людей весьма скуден. Школ мало, университетов — пересчитать по пальцам одной руки, астрология — почтенная дисциплина, которой доверяют десятки тысяч японцев (прямо как читатели гороскопов в «Комсомольской правде»: «Завтра Луна в асценденте с Меркурием, опасайтесь злых собак и денежных проблем…»).

Двигать прогресс у меня пока получается лишь маленькими шажочками, по чуть-чуть. Я не тороплюсь. Социальное развитие общества не менее важно, чем технические новинки. Поспешишь со станками — получишь луддитов,[72] поторопишься с антибиотиками — начнется голод.

Утро первого дня осени выдалось пасмурным и ветреным. На островах начинался сезон тайфунов, тучи висели прямо у крыши — рукой можно дотянуться.

Закончив водные процедуры и позавтракав, я спустился в рабочий кабинет. Опять двадцать пять! Десятки людей в приемной. На входе меня отлавливает мой бессменный секретарь, он же казначей, Сабуро. В руках корреспонденция за время моего отсутствия. С полсотни писем, и всем нужен срочный ответ. Ладно, займусь ими после.

У меня же из головы с утра не вдет та девчонка-предсказательница, ученица гейши. Как же ее звали? Саюки! Как точно она угадала с Хандзо, да и меня чуть не расшифровала. Надо с ней подробно побеседовать — узнать, случайность это или за мистикой стоит вполне конкретный материализм. Майко вполне могла быть внедрена в домик гейш с какой-то целью. Ну, например, конкурирующий клан ниндзя хотел сорвать задание Хандзо. Хотя нет, не сходится. Эдо я захватил недавно, а работала она в городе явно дольше, чем я тут появился. Впрочем, агентурная работа на островах поставлена на широкую ногу (я уже имел возможность убедиться в этом на своей шкуре), поэтому нужно проявить бдительность.

Приказал послать в Ивовый мир за Саюки. Пока ждал, начал разбираться с письмами, но внутри зрело какое-то нехорошее напряжение.

Возвратились мои самураи. Первый провал: девчонка сбежала сразу после той вечеринки. Владелица чайного домика Хисо-сан уже подала майко в розыск. Я потребовал срочно вызвать ко мне мацукэ. Черт-те что творится.

Все отводили глаза, Сабуро заикаясь начал нести какую-то чушь, дескать, меня ждут гайдзины, срочные вопросы.

— Где Мураками?! — спросил в лоб.

Второй удар посильнее первого. Не пережив позора с моим похищением, Мисаки покончил жизнь самоубийством. Да еще так экзотично: разрезал живот крестом — горизонтально, после чего вертикально. Умирал молча в своей комнате, даже не попросив о последней помощи кого-то из самураев. Да… Не уберег я главы шпионов. Чувствовал же, что должность не для него, но никаких мер не принял. Как отреагирует Гэмбан на смерть своего любовника? Ведь у этого пожилого мужчины, кроме рыжеволосого парня, о котором он в водном зиндане отзывался с такой любовью, нет никого на свете. Сэппуку Мураками и для меня тяжелый удар — я успел привязаться к пусть и недалекому, но верному самураю. Из-за всех этих моих грязных игр с ниндзя гибнут хорошие люди, а ведь я даже дань памяти отдать Мисаки не могу — его тело сожгли сразу после самоубийства. Хорошо денек начинается! По старому русскому обычаю прошу принести сакэ и устраиваю поминки сам с собой. Заодно поднимаю чарку за погибшего тестя. Не слишком ли дорогая цена за сотрудничество с Кога-рю?!

Чтобы отвлечься от этой паскудной мысли, продолжил разбирать корреспонденцию. Первым в стопке лежало письмо от лидера религиозного движения Икко-икки (Союза простодушных) — Сузуки Дзуцураи. Приверженцы буддийского учения Дзёдо Синею, основанной монахом и философом Синраном, приветствуют в моем лице движение за «очищение Земли» от власти дайме и сёгунов. Дзуцураи с ходу пытается завербовать меня своей философией, но я все эти околобуддийские рассуждения быстро пролистываю, пытаясь добраться до сути. Первое, что понятно: Икко-икки — эдакие средневековые социалисты. Вся власть народу, долой аристократов, мир хижинам, война дворцам. Второе. Товарищи воюют с кланом Такэда. Сингэн осадил несколько замков в провинциях Этидзен и Кага, разрушает храмы Союза простодушных, гоняет их в хвост и в гриву. Читаю обширный список притеснений и обид. Печалька.

Простодушные, ясное дело, всем этим шибко недовольны и предлагают мне союз против регентов. Почесав в голове, пишу ответное письмо. Согласен на временное объединение под флагами императора. Требую публично признать мою Клятву пяти обещаний (намекаю, что в четвертый пункт «Отжившие методы и обычаи будут уничтожены, и нация пойдет по великому Пути Неба и Земли» можно вполне запихнуть их фанатичную доктрину). Бегло просматриваю досье на Икко-икки, которое собирали мацукэ Сатоми. Ага, недалеко от Киото у простодушных есть база — храм Ямасина Мидо. Прошу разрешения пользоваться этим опорным пунктом для своих нужд. Похоже, это все, что пока можно выжать из Икко-икки, которым сейчас ой как несладко. Идея республики, основанной на религиозном учении, мне не близка и, более того, опасна для моих планов, так что придется с этими простодушными держать ухо востро.

Следующее послание от Набы Санэнаги, настоятеля храма Тайсэкидзи. Наша переписка дала эффект, и киотский бонза развернулся по полной. Вербует в мои ряды монахов, горожан, запасается оружием. Готовит восстание (благо войска Имагавы зверствуют в столице, тем самым создавая для нас нужный фон). Это мне на руку. Сообщаю ему о том, что император в наших рядах (буквально), дальнейшую связь будем держать через верных людей, все сообщения следует шифровать.

Третье письмо — от Симадзу Такахисы. Сообщает о том, о чем я и так уже знаю: началась война южных кланов. Гонения на христиан по всей Японии набирают обороты, вот-вот придет Антихрист и наступит Армагеддон. Эту апокалиптическую бредятину — Симадзу чем-то пичкают иезуиты, дабы поднять его боевой дух, — я пропускаю и сразу перехожу к концу. Ага, брак моего брата и одной из дочерей Такахисы согласован. Свадьба в декабре. Годится. Фитильные ружья числом пятьсот штук высланы португальской галерой. Тоже ноль убитых.[73]

Третье письмо радует меня больше всего. Взятка сработала — посол Китая Чжоу Ли сообщает, что эдикты императора Китая в отношении захода японских кораблей в порты Поднебесной отменены в части, касающейся моего клана. Купцы Сатоми отныне могут невозбранно торговать с Китаем, участвовать в ежегодной ярмарке в Кантоне и иметь судебную защиту в случае возникновения коммерческих споров. Отлично. Теперь у меня есть хороший пряник для моих негоциантов.

Количество писем от мелких дайме увеличилось в разы. Уже около десяти аристократов принимают мою Клятву и готовы присягнуть императору лично. Названия кланов — Хатано, Такаока, Сакаи и проч. — мне ни о чем не говорят, и я откладываю конверты в отдельную стопку. Пусть Го-Нара поработает, спишется с князьями, разузнает, какую помощь те могут предоставить нашему движению. Да и его печать на письмах выглядит очень солидно.

После разбора корреспонденции наступает время совещаний. Первым в мой кабинет попадает Филипп Родригес. Священник излучает энтузиазм — строительство храма в Тибе заморожено, все помыслы иезуита об Эдо. Ах какой большой город, как много в нем японцев — потенциальных новообращенных. Всеми правдами и неправдами пытается выбить разрешение развернуть миссию в столице Мусаси. Нет, дружок, так не пойдет. Сначала деньги, потом стулья. Первый корабль с моими заказами прибыл. Португальцы привезли из Макао семена растений, несколько свиней, овец, китайский шелк и фарфор. А кроме того, порох, один компас, линзы, зеркала… Подаю Родригесу второй список необходимых мне вещей. Вернее, людей. Теперь я делаю ставку на переманивание мастеров. У Хандзо выбил адреса стекольщиков, которые сделали ему аквариум, Чжоу Ли в своем письме поделился координатами пороховых дел мастеров. Вот они-то мне и нужны. А еще десяток других специальностей.

Первый корабль уже стоит под разгрузкой в порту Эдо, я требую ускорить отправку второго. Проводим расчеты, сверки. Заказ влетел в копеечку — больше пятнадцати тысяч коку! Моя казна стремительно тает. После оплаты товаров разговор заходит об англичанине. Иезуит давит на меня, пытаясь добиться его ареста или хотя бы высылки. Аргументы банальны: он — пират. Да, половина, если не больше, всех английских и голландских моряков — приватиры. Что ж, теперь их всех на виселицу? Только потому, что это не нравится португальцам, трясущимся за свое монопольное положение в Азии. Сворачиваю разговор обратно на закупки. Прошу принести мне купленные линзы. Осматриваю стекла, расфасованные в отдельные коробочки. По форме напоминают чечевицу. Шлифовка хорошая.

Выглядываю в приемную. Ага, вот кто мне нужен: Масаюки Хаяси. Зову к себе и ставлю задачу вместе с кузнецами сделать мне подзорные трубы. Рисую принцип расположения линз, трубку. Глаза ученого загораются воодушевлением — теперь я могу быть спокоен за результат.

Следующая порция посетителей — генералы и главы семей. Стелим карты на стол, начинаем планировать военную кампанию против Ходзе. Разведка у нас хворает, информации мало, но кое-что известно. Дракон Идзу наступает тремя параллельными колоннами. В основе его армии — пешие самураи с мечами, несколько тысяч теппо, много лучников. А вот конницы негусто, всего несколько полков. Войска Ходзе в недельном переходе от Эдо, уже взяты пограничные форты (Хиро не стал защищать их и оттянул пограничников к столице). Основная масса сил наступает по широкому тракту Токайдо вдоль побережья. Местность плоская, как стол, где устраивать генеральное сражение — совершенно непонятно. Хотя… в двух дневных переходах от Эдо начинается холмистая местность, тракт несколько раз виляет между взгорками. Решаем расположиться и закопаться в землю на трех возвышенностях. Немного спорим, брать ли пушки. Военачальники против — шутка, повторенная дважды, уже не шутка. Ходзе выучили урок и не попрут вперед напролом под выстрелы картечью. А если не вперед, то как? Будут маневрировать. Вот это-то мне и нужно! Есть одна задумка, как испортить жизнь Уджиятсу. Генералы уходят, прошу остаться Самазу Ариму.

Толстяк вопросительно на меня смотрит, а я тем временем зову в кабинет брата Хайру и англичанина. Джон Фарлоу краснощек, мясист, волосат. Вихры стянуты в морскую косичку. Выбрей лоб — получится самурай. Мужчине лет тридцать пять — сорок. Он крепко сбит, имеет сломанный нос и несколько шрамов на руках. Одет в домотканые штаны, башмаки и кожаную безрукавку на голое тело. Смотрит нагло, вызывающе. Японцы так себя не ведут. Знакомимся. Я решаю сразу поставить его на место.

— Здесь, — показываю рукой на кипу бумаг на столе, — отчеты моих людей. Они утверждают, что ты пират и тебя надо повесить! Этого же просят мои союзники-португальцы.

— Проклятые иезуиты… тра-та-та, — нецензурно ругается моряк. — Да я их голыми руками порву, тра-та-та та-та-та… Слушай, дайме…

Тут Хайра делает кругообразное движение рукой и бьет ребром ладони по шее Фарлоу. Тот хватается за кадык и падает на пол. Хрипит, пытаясь вдохнуть воздух.

— Это Япония, Джон, — слегка пинаю ногой моряка. — Тут надо вести себя вежливо! Неужели ты еще не понял этого? Хайра, хватит!

Я останавливаю брата, который собрался добавить англичанину, и даю время тому прийти в себя.

— Так, давай еще раз. Ты в чужой стране, здесь свои правила и обычаи. Будешь следовать им, а также выполнять мои распоряжения — будешь жить. Рассказывай, как ты попал на острова, откуда родом, кто по профессии.

Джон Фарлоу оказался вторым помощником капитана с фрегата «Леди». Порт приписки — Бристоль. Полтора года назад этот английский корабль смог пройти проливом Магеллана и попасть в Азию. До этого все попытки Британии и их союзника Голландии попасть из Атлантического в Тихий океан оканчивались неудачей. Но в этот раз англичане хорошо подготовились — выкрали португальский руттер, в котором описывался маршрут из Европы к японским островам. Недалеко от Хонсю «Леди» попала в шторм, и второго помощника смыло в море. Фарлоу повезло — он смог уцепиться за обломок мачты, и в таком виде спустя сутки его выловили пираты из залива Ава. Около года провел Джон в плену вако. Выучил язык, женился на японке, и его даже стали брать в походы. И вот незадача. Налаженная жизнь в очередной раз дала трещину. Имя этой трещины — Хайра Сатоми, который во главе моих самураев разгромил базу вако и захватил пиратские корабли. Теперь в Аве будет первая военно-морская база Японии.

Сообщаю о своих планах Фарлоу. Дабы замотивировать морячка, при нем выдаю брату золото. Хайра должен нанять работников бить сваи, строить пристани, тесать лес для будущих кораблей. Прямо как Петр Первый, я заявляю: верфи — быть! И быть флоту японскому. Кладу Джону зарплату сто коку в год золотом. От этой новости его подбрасывает вверх. Не всякий хатамото получает такие деньги — Фарлоу явно неплохо ориентируется в финансовых реалиях Страны восходящего солнца.

Все, морячок готов. Жарко убеждает меня, что начальствовал над стапелем в Бристоле и знает весь процесс создания военного корабля. Решаем начать с простеньких флейтов с высокой мачтой, короткими реями. Это позволит сократить площадь парусов, а значит, и команду, необходимую для их обслуживания. Тем более что моряков-то у меня и нет. Те вако, что перешли на службу в клан, ходили только под веслами. Джону придется их учить, так же как пару сотен моих самураев, которых я своей волей отписал на флот.

Знакомлю Фарлоу с Аримой — теперь им вместе работать. Джон будет мастером корабельного дела, а Симаза — завхозом при нем. Заодно вникнет в процесс постройки флейтов и обучения экипажа. Брату же поручаю оснастить корабли пушками, выучиться стрелять из них и подготовить канониров и абордажную команду.

Фу-у. Третье совещание закончилось, меня можно выжимать. Быстро обедаю — и опять за дела. Теперь у меня в кабинете сидят главы торговых домов Сатоми Нийо Джинья и Самуёши Таиша, а также трое крупных купцов из Эдо. В самых лучших традициях России конца двухтысячных разговор я начинаю с наезда. Прессовать толстосумов я решил ради их дальнейшей покладистости. С ходу заявляю, что, по моим данным, торговцы в моих провинциях утаивают доход от коор-бугё. Беспроигрышный ход. Скажите, какой коммерсант платит государству все от и до? — у такого человека, наверно, нимб вокруг головы должен быть. У моих толстосумов нимбов не наблюдается, они бледнеют, потеют (все толстяки, как на подбор), глаза бегают. Меняю гнев на милость — готов простить грехи при условии вхождения в капитал нового императорского (!) банка. Кратко рассказываю, что такое банк вообще, принципы работы. Они просты — берем свободные средства в депозиты под один процент, выдаем кредиты нуждающимся под другой, больший интерес. Разницу кладем в карман. Кредиты выдаем не просто так, а под залог недвижимости, товара в обороте, причем в меньшем размере, чем стоимость залога. Если заемщик не возвращает кредит, изымаем активы (ради этого я готов принять несколько специальных указов). Решение о займах принимается коллегиально кредитным комитетом. Начать предлагаю с мини-кредитов. В этом деле, как ни странно, нам может помочь опыт Индии-Бангладеш двадцатого века.

Жил в семидесятых годах в Бангладеш банкир по имени Мухаммед Юнус. Образование он получил в США, но после окончания института вернулся в одну из беднейших стран мира. В одна тысяча девятьсот семьдесят четвертом году в Бангладеш случился голод. Сотни тысяч бедняков не могли найти работу и существовали на грани выживания. Будучи в своей деревне, Мухаммед выдал из собственного кармана двадцать долларов женщинам, которые изготавливали мебель из бамбука. Обычные банки отказали предпринимательницам из-за высоких рисков невозвращения ссуженных средств. С этого пошла история микрокредитования в мире. В семьдесят шестом году Юнус открыл банк «Грамин», который стал специализироваться на выдаче микрокредитов беднякам. Выяснились поразительные вещи. Во-первых, неимущие люди были значительно более аккуратны в вопросе возвращения денег, чем средний класс и богачи. Во-вторых, ссужать нужно женщин — у них риск невозврата минимален. Наконец, в Азии отлично работает принцип круговой поруки. А главное — микрокредиты, выдаваемые в основном под традиционные ремесла (ткачество и т. п.), резко ускорили экономики сельских регионов. В две тысячи шестом году Мухаммед Юнус за свои заслуги и усилия по созданию экономического и социального развития снизу получил Нобелевскую премию мира.

Я не видел причин, почему бы мы не могли повторить успеха бангладешца, выдавая сельским общинам Мусаси, Симосы и Кадзусы мини-кредиты под внятный бизнес-план. Где-то, как в Симосе, есть зачатки текстильной промышленности (особенно в районах, где располагался сожженный братом монастырь Хоккэ). Где-то, как в Кадзусе, есть отличные порты для заморской торговли. Мусаси — огромный сельскохозяйственный регион, где я бы хотел попробовать выращивать пшеницу, картофель… На все это нужны средства, и желательно частные. Ибо если все финансировать из казны, как я делаю сейчас, то, во-первых, казны не хватит. Во-вторых, государство никогда не сравнится по мотивации с конкретными людьми, которые готовы рисковать, пробовать новое, добиваться невозможного. Собственно, на этом (мотивации) и погорел Советский Союз эпохи застоя: «Они делают вид, что платят нам, — мы делаем вид, что работаем». Повторять исторических ошибок я не хочу. Начнем с частно-государственного банка, после чего перейдем к рыночной экономике в той мере, в которой это вообще возможно в Средневековье. Дабы подсластить пилюлю и простимулировать выдачу первых займов, показываю торговцам письмо посла Чжоу Ли. Восторгам купцов нет предела — все сразу готовы снаряжать корабли в Китай. Тут же мне дают согласие на организацию банка. Быстро и легко скидываемся по сорок тысяч коку. Капитал имперского банка сразу выглядит солидным — двести сорок тысяч коку, или восемьдесят тысяч кобан (полторы тонны золота!).

Последним, кого принимаю после торговцев, оказывается Акитори Кусуриури. Человек, который смог поднять на ноги Цунанари Ходзе и которому я обязан жизнью. Я привык отдавать долги и награждаю нашего аптекаря жалованьем в размере тысяча коку в год, дарую ему титул Главного врача клана. Пораженный Акитори лепечет, что он просто выполнял свой долг, низко кланяется и пытается замереть в положении ниц надолго. Меня же интересует прогресс в медицине, поэтому я усаживаю Кусуриури на стул и начинаю расспрашивать. В целом ситуация развивается в нужном ключе — набрано сорок докторов, которые проходят хирургическую практику, идет сбор лекарственных трав. Португальцы из Китая привезли семена среднеазиатских дынь — они уже высажены и сразу после созревания будут использованы под производство пенициллина. Нужная плесень, как считает Акитори, найдена — теперь дело стоит за выделением из нее активного вещества. Благодарю аптекаря, желаю ему дальнейших успехов и наконец закругляюсь на сегодня с делами.

Вечер опять завершаю на женской половине. Впрочем, к фривольностям я сегодня не расположен, и мы просто беседуем с женой в приятной и спокойной обстановке. Деликатно расспрашиваю ее, как она восприняла смерть отца, что дальше будет происходить с кланом Сатакэ. Междоусобицы пока нет, но это до тех пор, пока генералам Ёсиацу приходится отбиваться от соседей. Что будет дальше — непонятно. Дабы отвлечь Тотоми от мрачных мыслей и воспоминаний, предлагаю заняться ей одним важным делом. Я решил построить небольшой воздушный шар — самый простой аэростат с наполнением горячим воздухом. Для этого мне нужна оболочка. После захвата Эдо среди трофеев было обнаружено много шелкового полотна. Дороговато, конечно, пускать элитную ткань на монгольфьер, но, увы, более дешевый хлопок недостаточно плотен и, кроме того, слишком тяжел. Да и шелк придется пропитать клеевой краской.

Я предлагаю жене мобилизовать городских ткачих и сшить мне яйцеобразную оболочку девяти-десяти сяку в диаметре. Объяснил Тотоми, что воздушный шар будет подниматься вверх силой теплого воздуха, который мы получим, сжигая в жаровне солому и шерсть. К аэростату нужно сделать маленькую плетеную корзину в расчете на одного человека. Скорее всего, подростка. Использоваться он будет в разведывательных целях.

Жена сразу загорелась идеей, начала расспрашивать меня, требовать подробностей. Вот и хорошо — будет меньше грустить и горевать. Засыпая, подумал, что мой День знаний прошел на пятерку. Впрочем, отметку мне будет ставить здесь сама жизнь и вписывать ее в дневник кровью.

Глава 14

СУМО И ТЕАТР НО

В ситуации «или/или» без колебаний выбирай смерть. Это нетрудно. Исполнись решимости и действуй.

Хагакурэ

«Раз японцы обожают ритуалы, то почему бы не сделать приятное моим самураям?» — подумал я, сидя в бамбуковой клетке, и по возвращении в Эдо отдал приказ устроить парад. Несколько раз отрепетировали, сделали пару прогонов — и вот я на центральной площади города принимаю смотр войскам. Сижу на своей смирной лошадке, позади в шахматном порядке выстроились полки, за ними толпятся горожане, а перед нами поротно проходит гвардия, салютуя приложенной к виску ладонью. Последнее особенно понравилось рядовым солдатам. Раньше вояки на все приказы говорили «хай» и кланялись военачальнику. А теперь лихо вскидывают руку к голове, которая, кстати, вовсе не голая, а либо в шлеме, либо в специальной налобной повязке. На повязке — несколько иероглифов, которые складываются в девиз: «Только император».

Идти нога в ногу у самураев, конечно, еще пока не получается, но я этого и не требую. Зато у нас есть классное звуковое сопровождение — огромные боевые барабаны тайко. Барабанщики задают такой энергичный ритм, что я с трудом спокойно могу усидеть в седле. Хочется дать шпоры коню, выхватить меч и… эх, мечты, мечты. Дайме редко когда самостоятельно участвуют в схватках. Мое махалово на горже[74] редута в Хиросиме — редкое исключение. Я тут поставлен высшими силами (или законами природы) вовсе не для геройства, а для… чего? Мне вот забыли сообщить, для чего именно, но я не отчаиваюсь. Пытаюсь методом тыка узнать свою сверхзадачу.

А пока я провожаю войска на войну с кланом Ходзе. Генерал Симодзумо Хиро вместе с гвардией, португальскими пушками и вспомогательными войсками должен окопаться на холмах близ небольшого форта Киёсу — последнего укрепления на пути в Эдо. Через пару дней я с оставшимися полками, обучение и обмундирование которых еще не закончено, выступаю навстречу Дракону Идзу.

Оставшиеся после парада двое суток пролетели очень быстро, но интересно. Перед ключевой битвой с Ходзе я решил устроить себе отпуск. В конце концов, я заслужил право отдохнуть. В четверг в честь прибытия императора в Эдо отдал распоряжение устроить соревнования по сумо. Я знаю, что Го-Нара ежегодно проводил при дворе состязания борцов и неравнодушен к этому виду единоборств. О любви микадо к сумо говорил хотя бы тот факт, что в его свите, прибывшей ко мне на корабле Хатэкаяма, оказался популярный столичный сумотори.

Во дворе замка поставили квадратный помост полметра высотой. Сверху рабочие положили глину, утрамбовали ее, после чего посыпали тонким слоем песка. Заметил, к своему удовольствию, что некоторые подмастерья для переноски материалов используют тачки.

Дальше на помост зашел судья — по совместительству синтоистский священник — и выложил из рисовых плетенок круг примерно пяти метров в диаметре. Начертил мелом в центре две белые полосы, обозначающие стартовые позиции сумотори.

Постепенно двор заполнялся болельщиками. У многих в руках флаги с хризантемой. Внутрь замка допускались только самые заслуженные и известные горожане Эдо. Специально для них и для членов клана Сатоми плотники сколотили лавки. А для нас с Го-Нарой даже целую ложу. Раскланялись с императором, расселись.

Тотоми весело шутит с микадо, машет служанкам веером, чтобы принесли сакэ и закуски. Я знакомлюсь с придворными (кугэ),[75] которые прибыли с Го-Нарой. Тут и мастер чайной церемонии, и личный врач… А уж маркизов, графов и виконтов — пруд пруди. Любопытно, что все титулы базируются на китайских чинах. Так, например, косяку (маркиз) происходит от китайского титула «хоу», что означает чиновник старшей степени II класса. Бароны (дансяку) происходят от китайского титула «нань» — чиновник младшей степени IV класса. Вот такие интересные заимствования одной культуры из другой.

Удивляет также то, что, сбегая из Киото, император со спокойной душой оставил свою жену из древнего рода Фудзивара и двоих детей во дворце. Неужели он так уверен, что регенты не подделают его отречение и не возведут на престол малолетнего сына?! Фигура микадо, конечно, сакральная для японцев, но не настолько, чтобы прощать предательство интересов правящего класса. Надо будет выяснить этот вопрос у Го-Нары, а пока на помост выходили сумотори.

Четверо огромных японцев с бычьими шеями, покатыми плечами и колоссальными животами. Одеты в широкие пояса маваси, обмотанные в несколько слоев вокруг голого тела и между ног. Конец пояса закреплен за спиной элегантным узлом. Волосы собраны в круглый пучок. Видимо, такая прическа обладает свойством смягчать удар по затылку, например, при ударах головой о землю.

Поклонились в пояс императору и мне. Насколько я помню правила, коснувшийся первым земли любой частью тела, кроме стоп, проигрывает схватку. За пределы круга также нельзя выходить. Судья сразу признает вышедшего побежденным. Можно бить, толкать, бросать. Нельзя наносить удары по глазам и гениталиям. Последние (имеются в виду яички), по слухам, борцы умеют втягивать в тело.

Начинаются соревнования. Тяжеловесы разбиваются на пары, и первая двойка принимается разбрасывать соль на помосте. Вот такой ритуал отпугивания злых духов.

Богатыри встают в стойку, наклоняются вперед, касаясь кулаками пола, и по сигналу судьи бросаются друг на друга. Мелькают руки, меняются захваты, наконец правый сумотори красивой передней подсечкой роняет своего визави и получает порцию приветственных криков от зрителей. Вторая схватка проходит дольше первой. Борцы пытаются вытолкать друг друга из круга, пыхтят, рычат и даже пускают газы от напряжения. В итоге побеждает более толстый японец. Го-Нара оживленно комментирует поединки, показывая отличное знание приемов (а их больше восьмидесяти видов!). Наконец финал. В него вышли столичный сумотори Омата против местного борца Нимгэя. Омата выглядит потолще и потяжелее, зато Нимгэй потехничнее. Именно он снес подсечкой соперника.

Походили по импровизированному рингу, попугали друг друга. Зрители в экстазе, вопят и улюлюкают. Сигнал, клинч, Нимгэй быстро-быстро шлепает противника открытыми ладонями по лицу, сбивая с курса, Омата же пытается схватить Нимгэя за маваси. Но каждый раз тому удается вывернуться. Только кажется, что пощечины — это женское оружие. Сейчас я вижу, что от каждого шлепка столичный борец почти теряет равновесие и мотает в недоумении головой. Еще пару минут в подобном темпе — и Омата получит нокдаун. Однако приезжий сумотори меняет тактику. Он начинает ставить блоки и вдруг внезапно подныривает под руку Нимгэя, хватает за набедренную повязку и кисть, после чего рывком поднимает соперника на «мельницу». Крутанув местного борца на плечах, Омата с силой бросает его на землю, падая следом сверху. Помост дрожит от удара, а зрители разочарованно гудят. Постепенно разочарование у публики переходит в негодование. Нимгэй корчится на полу от боли — похоже, своим броском Омата сломал ему ребра. Борца уносят с площадки.

Я уже слегка принял на грудь, и только этим можно объяснить мой глупый порыв. Скидываю с себя кимоно и одним прыжком выскакиваю на помост. Все окружающие в шоке. Моя голова дотягивается лишь до подбородка киотского сумотори. А вешу я наверняка раза в полтора меньше. Но судья даже не пытается меня отговаривать. Показывает рукой правую от себя черту и приглашает занять стартовое место. Омата криво улыбается и встает напротив. Из ложи, с искаженным от страха лицом, что-то кричит жена, машет рукой Го-Нара, но я уже весь в схватке. Что мы имеем? Профессиональный борец, килограммов сто двадцать весом. Мощные мышцы, отличная растяжка (эти толстяки спокойно встают на шпагат). Что я могу ему противопоставить? Толкаться? Да он меня сомнет в блин первым же рывком. Бить на отходе? А такую тушу вообще можно пробить?

— Я буду нежен, Ёшихиро-сама, — ставит кулаки на землю Омата.

Нет, ну каков наглец! Едва дождавшись разрешающей отмашки судьи, яростным рывком я врубаюсь в тело сумотори. Мое плечо попадает в грудь не успевшего подняться из стойки борца, и его слегка ведет влево. Я тут же еще ниже подсаживаюсь под гиганта и удваиваю усилия. Омата пытается скинуть мои руки и упереться сам, но никак не может поймать равновесия. На каждое его движение я отвечаю новыми пиханиями, причем стараюсь каждый раз менять направление, раздергивая японского титана в разные стороны. Со стороны, наверное, это выглядит как бой Давида и Голиафа, однако киотский Голиаф все никак не может прийти в себя после моего резкого старта и поймать точку опоры. А дальше мне везет. Случайным движением на возврате своей руки я ловлю кисть борца за мизинец и с хрустом ломаю его. Омата кричит от боли, пытается выдернуть руку из захвата, я бросаюсь вплотную к сопернику, выворачивая за сломанный палец кисть вверх и вбок. Сумотори разворачивается ко мне боком, пытаясь облегчить боль, и я легко его выталкиваю за пределы площадки. Победа!

Двор замка взрывается от криков, меня приветствуют император, жена, самураи, а я стою с дрожащими от напряжения и усталости ногами и думаю, как бы не свалиться на землю. Эх, сейчас бы лечь в кроватку да придавить минут шестьсот.

Как бы не так. Вторую половину дня приходится посвятить синоби. Да, большая часть клана Кога-рю под личиной странствующих циркачей и акробатов прибывает в Эдо. Мне привозят послание Хандзо, в котором тот рассказывает о своих успехах в Одаваре.

Наш план сработал, спекуляция рисом принесла больше ста пятидесяти тысяч коку дохода! Дзёнин получает столько золота и серебра, что просто вывезти драгоценный металл из земель Ходзе становится большой проблемой. Сумасшедшая прибыль так бьет по голове Хандзо, что я даже между строчек вижу, как он низко кланяется мне каждый раз, когда пишет слова благодарности. Но, как говорится, «спасибо» в карман не положишь и на хлеб не намажешь. Я в ответном письме требую свою долю. Сколько я обещал синоби? Сто тысяч коку? Значит, пятьдесят сдай в казну! Это честно. А порядочность — основа любых отношений. Кроме того, напоминаю об обещании сжечь рисовые склады Одавары.

Размещаю «артистов» в городе, даю первые задания. Гэнины отправляются в разведку к наступающей армии Дракона Идзу. Мне нужны точные данные — кто, что, куда. Выдерживаю тяжелый разговор с Гэмбаном, который приехал вместе с труппой. Цугара прячет глаза, расстроенно качает головой. Я не пытаюсь скрыть свою вину — честно признаю, что допустил ошибки. Не внял призывам Мураками о чужих голубях в городе, не дал указаний провести тщательную проверку замка (сейчас уже, конечно, мои самураи-псы несут дежурство у входа и выхода из подземного хода). Аккуратно обращаю внимание Цугары на то, что ставки в игре необычайно высоки. В Эдо, которую мы решили с Го-Нарой переименовать в Восточную столицу («То кё» — Токио), теперь живет священная особа, Первейший. От работы службы безопасности зависит не только моя жизнь, но и будущее всей страны. Не время копить обиды друг на друга — время трудиться на благо Земли богов. Эта апелляция к патриотизму срабатывает, и Гэмбан соглашается стать моим мацукэ.

Ну вот и последний день перед моим отбытием на войну. Опять вечеринка с близкими людьми. Правда, теперь вокруг полно охраны. Так и едем в театр, окруженные самураями с мечами и ружьями. Да, я решил наконец приобщиться, так сказать, к культурной жизни. Она тут сосредоточена на подмостках в Ивовом мире. Тотоми выбрала самый почтенный театр, Сабуро арендовал его на весь вечер — и вот я, жена и Го-Нара со свитой прибываем в храм Мельпомены. Обычная суета, поклоны актеров, хозяина, который лично выбежал нас встречать (поди, не каждый день к нему приезжает его праздничное высочество).

Император оказывается не только большим любителем сумо, но и заядлым театралом. В Киото лично ставил спектакли как режиссер и даже играл в постановках. Тут же начинает меня вводить в курс дела, ибо я первыми же репликами показываю свою полную провинциальность и неосведомленность.

Программа выступлений на сегодня включает в себя исполнение пяти классических пьес и трех комедийных сценок кёгэн в промежутках между ними. Антрактов не предусмотрено, зато в зале можно спокойно пить и есть — между рядами ходят специальные официанты, разносящие сакэ и рисовые пирожные. По словам Го-Нары, сам театр но — наследник искусства сань-юэ, завезенного в Японию из Поднебесной почти тысячу лет назад. Китайский вариант уличных представлений включал в себя цирковые номера с жонглированием, акробатами; показ фокусов; исполнение музыки, песен и танцев; мимические сценки с переодеваниями, декламацию стихов. Собственно, почти все эти художества я могу вживую наблюдать на сцене.

Под протяжную музыку флейт на подмостках появляются шикарно разодетые актеры в масках. Удивительно, но брови, которые обычно располагаются над глазами, у масок нарисованы почти у корней волос. Первая пьеса посвящена божествам синтоистского пантеона. На сцене появляется пожилой мужчина, который рассказывает историю святыни — золотого веера богини Аматэрасу. После чего перед зрителями предстает и сама Аматэрасу (ее, вернее, его — все женские роли исполняют мужчины — спускают вниз на специальных канатах, изображающих лучи Солнца). Богиня в стихах проповедует мир, здоровье и долголетие. Финал — совместный танец Творца Японии и всех актеров.

Вторая пьеса — история духа воина-героя из кланов Тайра. Привидение самурая сообщает нам обстоятельства своей смерти (довольно кровавые), повествует о загробных страданиях и просит священников помолиться за упокой души. Тут же, конечно, появляются буддийский бонза и синтоистский поп, читают стихотворные молитвы.

Третье представление — женское. Оно еще называется «пьеса, исполняемая в парике». Опять на сцене дух, правда, теперь женского пола. Дамочка плачется зрителям о своей несчастной любви к принцу Гэндзи. Этот «японский донжуан» соблазнил ее, дочь самурая, после чего бросил. А та, вместо того чтобы отомстить, кончает жизнь самоубийством. Девушки в зале плачут, жена тоже шмыгает носом. А по мне, все эти стихотворные сопли унылы до безобразия.

Четвертая и пятая части тоже не впечатляют. Поднимается тема сумасшествия, а также проделок злого духа в образе ведьмы. И все это длится больше пяти часов подряд! Единственное, что меня примиряет с этой тягомотиной, — забавные пантомимы, исполняемые между пьесами. Не исключено, конечно, что я все еще плохо вписан с местный культурный контекст, но, судя по тому, что некоторые из моих самураев также откровенно зевают во время представлений, не я один тут страдаю от скуки. Наконец эта тоска смертная заканчивается, актеры выходят на поклон, и мы можем отправляться восвояси.

Глава 15

ВЕРНУТЬСЯ ИЗ БОЯ

Горе тебе, если ты знаешь только победу и не ведаешь поражения. Это сослужит тебе дурную службу.

Токугава Иэясу

Перед самым отъездом жена подарила на прощание нэцкэ — костяного пузатого человечка с удочкой. Сказала, что это Эбису — покровитель рыболовов и торговцев, бог удачи и трудолюбия. Я вообще-то рассчитывал на Бисямона — бога богатства и процветания, который изображается в виде могучего воина с копьем, в полном самурайском доспехе. Бисямон является покровителем военных, но Тотоми решила иначе. Вот теперь сижу на военном совете, слушаю своих генералов и автоматически тру животик Эбису. Уж очень нужна нам удача, ибо ситуация складывается почти безвыходная.

Наши войска расположились треугольником на трех небольших холмах, вдоль которых проходит Токайдийский тракт. Основание фигуры смотрит в сторону вражеской армии — на одной возвышенности находится деревянный форт под поэтическим названием Киёсу, на второй — недавно отрытый редут, который мы называем — Большой (пятьдесят шагов в длину). Есть еще и Маленький — тот, который в острие треугольника.

Пушки разделили не по-братски. Киёсу и Большой получили по 9 орудий, Маленький редут — всего 4 штуки. Лагерь войск разбили посредине геометрической фигуры. Между укреплениями окрестные крестьяне построили засеку из бамбука. Вот такая полевая крепость выросла меньше чем за неделю на пути к Эдо.

Спустя сутки появился авангард Ходзе, а еще через день — вся армия Дракона Идзу. Вернувшиеся ниндзя сообщили, что к пятидесяти тысячам самураев Уджиятсу присоединились десять тысяч конницы Такэды. Самого Сингэна, слава богам, не было — всадников возглавлял один из его военачальников. Но мне от этого было не легче. Против шестидесяти полков Ходзе я мог выставить лишь тридцать, большую половину из которых составляли ронины, молодые самураи да крестьяне-асигару, вооруженные копьями. Мой козырь — пушки и теппо с фитильными ружьями — в первый день так и остался невостребованным. Противник изобразил несколько фронтальных атак, которые заканчивались тут же, как только орудия открывали огонь. А под покровом тьмы Ходзе совершил обходной маневр с обеих сторон треугольника и отрезал меня от тракта, а заодно и от снабжения и подмоги. Вот такой я классный командующий. Понадеялся на вариант битвы «Хиросима номер два», а противники не идиоты. Сделали нужные выводы и теперь изматывают наши порядки новой тактикой. Наскакивают в рассыпанном строю, обстреливают из луков и ружей, которые также нашлись у Дракона, и тут же при малейшей опасности попасть под бомбардировку — откатываются назад.

Важно понимать, что и лучники, и мечники, не говоря уж о коннице, копейщиках и аркебузирах, — это все узкоспециализированные отряды, которые годами оттачивают свое мастерство против конкретных уязвимых мест противника. Конница, особенно тяжелая — как бык корову, кроет лучников и мечников. Просто сносит со своего пути всех железным паровозом. Мечники взрезают строй копейщиков — как нож консервную банку. Теппо, защищенные гуляй-полем, замечательно выкашивают тяжелую конницу.

Несколько залпов — и цвет самурайства отправляется на Небеса. Копейщики, даже яри-асигару из крестьян, также отлично сдерживают конницу. В общем, камень-ножницы-бумага. Моя артиллерия принесла в этот отлаженный механизм и круговорот некоторый диссонанс, с которым, правда, ходзе быстро научились бороться. Выстраивай войска рассеянным строем, вперед пускай лучников — и вот уже пушки не так эффективны на поле боя.

В итоге мы тратим порох, силы на постоянное дежурство, а полки Уджиятсу меняют друг друга, отдыхая позади первой линии. На четвертые сутки подобной чехарды ходзе совершили внезапный налет на Малый редут.

Единственное, что нас спасло, — это воздушный шар. До моего отъезда швеи Эдо успели соорудить из шелка оболочку шара; корзину из соломы умельцы сплели уже на месте, и каждое утро я приказывал поднимать монгольфьер на тросе вверх. Первый подъем чуть не закончился аварией. Польстившись на славу братьев Монгольфье, я решил первый полет совершить самостоятельно. Но то ли теплый воздух из жаровни утекал через оболочку, то ли я оказался слишком тяжел — вместо того чтобы воспарить вверх, аэростат поволокло под порывами ветра по земле и я чуть не воспламенился от вывалившихся углей. Следующая попытка состоялась на другой день. Старик Абэ выбрал мне самого легкого и глазастого подростка из своей «псовой» школы, я вооружил парня подзорной трубой производства Хаяси, и мы легко подняли кадета вверх на сорок-пятьдесят метров. Юноша осматривал порядки Ходзе и кидал вниз записки о ситуации, привязанные к камням. Подобный способ разведки поразил всех без исключений — от синоби до генералов. Огромные толпы самураев скапливались возле воздушного шара каждым утром.

И на пятый день аэростат окупил все затраты. Наш молодой паренек углядел сосредоточение пятнадцати пехотных полков в низине недалеко от Маленького редута и тут же нам об этом сообщил. Я еле успел перекинуть подкрепления, как началась атака. Тысячи самураев с огромными мечами нодати с безумными воплями раз за разом кидались на наши укрепления. Земляной вал несколько раз переходил из рук в руки, и только после того как я подтянул теппо с аркебузами, нам удалось переломить ситуацию и отбросить ходзе. За пять часов битвы мы потеряли больше трех тысяч человек убитыми, около тысячи были ранены. У Дракона потерь было в два раза больше. Хиро с помощниками насчитали перед валом больше пяти с половиной тысяч трупов элитных мечников. Все-таки картечь в упор — великое дело. Кроме того, свой вклад в победу внесла новая тактика использования аркебузеров. Чтобы задействовать огневую мощь фитильных ружей в полной мере, я выстроил стрелков в шестишеренговом строю, оставив между линиями достаточные промежутки. Первая шеренга, произведя залп, бегом отступала в тыл, где сразу начинала перезаряжать ружья. На ее место выдвигалась вторая шеренга, потом третья, и так далее. Таким образом достигалась непрерывность стрельбы и ее концентрация.

Следующая неделя прошла невесело. Мы хоронили убитых, в том числе тела врагов, Акитори вместе со своими врачами лечил увечных солдат, я раз за разом поднимал воздушный шар в воздух, но все без толку. Уджиятсу, получив мощный отпор, не рисковал идти на повторный штурм и сел в осаду.

Ситуация сложилась в итоге патовая. Дракон не может взять нас приступом, а мы, проигрывая в численности, не можем разбить его войска в одной, решающей битве. Но потенциально положение моих войск было значительно хуже. Во-первых, начал сказываться недостаток продовольствия и чистой воды. Правда, последняя проблема была частично снята после двух сильнейших тайфунов, обрушившихся на нас. Я тут же приказал расстелить полотно воздушного шара, вырыть колодцы, куда собирать дождевую воду. Но ежедневный рацион пищи пришлось все-таки сократить. Во-вторых, пошли небоевые потери. Началась газовая гангрена от ранения стрелой в руку у нашего главного артиллериста Хосе Ксавьера. Недостаток дров привел к тому, что в полках перестали кипятить воду. Тут же самураи принялись маяться животом. Несколько случаев диареи привели к смертельному исходу. Я уже начал опасаться холеры — ведь при такой скученности войск любая эпидемия выкосит нас быстрее, чем все самураи Ходзе, вместе взятые. Единственное, что меня утешало, — положение Дракона оказалось еще хуже. Два тайфуна подряд здорово потрепали его пехоту и конницу. По сообщениям моих ниндзя, которые регулярно пробирались в стан врага, несколько сот человек утонуло в дождевых потоках, два табуна лошадей разбежались после особенно сильных ударов грома, и их до сих пор ловят по всей округе, а мобилизованные крестьяне-асигару Ходзе начали разбегаться из пяти полевых лагерей Уджиятсу.

Вот так и сидим друг напротив друга, пухнем от безделья. От ничегонеделания начал учиться играть в го — японский аналог шахмат или скорее даже шашек. Доска с клетками, белые и черные фишки, роль которых выполняют камешки двух цветов. Задача — своими камнями окружить голыши соперника. Каждая фишка должна иметь хотя бы одно дамэ (точку свободы) — соседний по вертикали или горизонтали, но не по диагонали, незанятый пункт. Как только противник лишает твой камень точки свободы — он может снять его с доски. Игра требует стратегического мышления, умения видеть всю доску и быстро реагировать на шаги соперника. Кроме того, в го запрещается делать ходы, которые приводят к повторению позиции, раньше встречавшейся в партии. Это заставляет здорово напрягать мыслительную мышцу. В полках нашлось немало гроссмейстеров игры, а я привнес в процесс соревновательную систему. Разбил участников на пары, составил список, объяснил олимпийский принцип игры на выбывание — и вот уже весь лагерь болеет за своих фаворитов. Даже образовался небольшой тотализатор. Победил — кто бы мог подумать — глава гвардейцев Хотта Абэ. Однако го быстро приелась.

Тогда я открыл для японцев лучшую игру будущего — футбол! А что, в бытность студентом я немало времени провел, пиная кожаный мяч. Правила просты. Нарисовал песком линии поля на траве, штрафную, круг в центре. Из бамбука сделали ворота, сетку взяли у запасливых рыбаков, мобилизованных в армию. Проблема возникла с мячом. Ни каучука, ни тем более резины в Японии нет. Пришлось вырезать мочевой пузырь умершего вола и набить его травой с камнями. Обшили пузырь хлопковым полотном, я сделал несколько ударов, подач и навесов — вроде годится. Не шедевр, но, как говорится, на безрыбье и рак рыба.

Долго объяснял генералам основные принципы игры. Мои самураи конкретно тормозили: «Почему вратарю можно играть руками, а полевым игрокам нет?», «Зачем делить соревнование на два матча?», «Для чего нужны штрафные, а также желтые и красные карточки?» (я их заменил на черные и белые листки бумаги), «Можно ли выходить на поле с индивидуальным флагом-сасимоно?» Последнее предложение, высказанное практичным Самазой Аримой, оказалось очень кстати. Ведь разноцветных маек с номерами днем с огнем не найти. Как игрокам команд отличать друг друга? Поэтому я разрешил сасимоно, тем более что по одиннадцать футболистов решили выставить девятнадцать полков из тридцати и соревнования приобрели характер противостояния тайданов. Пехота против конницы, артиллеристы (португальцы тоже организовали команду) против гвардии. Я решил избрать себе роль судьи. Вместо свистка вооружился колокольчиком.

Сначала все шло не очень гладко. Футболисты бегали толпой за мячом безо всякой организации. Пришлось останавливать первый матч, собирать капитанов команд и рассказывать про защиту, полузащиту и нападение. Вроде усвоили, игра пошла поживее, и лучники даже забили гол. Первый тайм закончился, я пошел напиться воды и еле успел остановить дуэль между форвардом лучников и вратарем мечников. Самураи уже вытащили клинки и собирались, как говорят футболисты, «доиграть в раздевалке». Молодых парней разняли и посадили под арест на время разбирательств. Провел еще одну порцию накачки капитанам. Наконец финальный свисток, пардон, звонок — и второй тайм первой футбольной игры на планете Земля закончен. Зрители довольны, игроки бурно обсуждают перипетии схватки.

Всю следующую неделю лагерь бурлил от футбольных страстей. Организовалось еще с пол сотни команд, поле не простаивало даже ночью — солдаты наловчились гонять мяч даже при свете полной луны. В итоге чемпионат клана Сатоми выиграли… португальцы! Да, именно ватага с Пиренейского полуострова оказалась самой быстрой, техничной и удачливой. Они же и получили приз — золотые монеты-медали на шею. Серебро завоевали гвардейцы Абэ, бронзу — мечники Танэды Цурумаки.

Но, увы, всему приходит конец. Японию настиг очередной тайфун, и начались затяжные дожди. Ситуация с едой стала совсем критической.

В один из вечеров я возвратился после обхода постов в свой шатер и обнаружил там… Хандзо! Легендарный синоби, как ни в чем не бывало, сидел на моем седле и грел руки у переносной жаровни. Его рябое лицо выглядело уставшим, но в глазах обитали смешинки.

— Э… — только и смог выдавить я. Да что же это такое! Как только ниндзя выкидывает свой очередной фортель — я тут же теряю дар речи.

— Приветствую, мой повелитель, — картинно привстал Хандзо и отвесил поклон по-португальски, с маханием рукой и оставлением ноги назад. — Наслышан о новой забаве императорского любимчика.

— Надо чем-то солдат занимать, — раздраженно пожал я плечами. — Хандзо-сан, а как ты попал в мою палатку? Десять гвардейцев по всему периметру охраняют подходы.

— Очень просто. Меня провел сюда один из охранников.

— Очередной внедренный агент? Ты даже успел поработать и со школой Абэ?!

— Это было нетрудно — они гребут сирот без проверки со всей провинции. Но учат хорошо: несколько моих парней прошли в школе неплохую базовую подготовку.

— Не эти ли парни тебе сообщили о выздоровлении златоглавого сынка Дракона?

— Допустим. И что с того? Тебе не нужно меня бояться — мы теперь партнеры!

Во как повернул. Партнеры. Как там говорил Леня Голубков: «Я не халявщик, я — партнер!» Кстати, а не нацелить ли сеть ниндзя на организацию МММ-1538 в землях регентов? А что, подорвать финансовое состояние противников — первое дело. Распространить слухи, что представители какого-нибудь торгового дома принимают золото на два месяца под сто процентов, пустить актеров-гэнинов по рынкам, биржам с занимательными рассказами, как удвоить свои деньги за шестьдесят дней или «как купить жене сапоги, ничего не делая»… Должно сработать. Да и в плане внутренней контрразведки синоби — бесценные агенты. Только в противовес им нужно усилить мацукэ Гэмбана, который сейчас восстанавливается в Эдо. И будут две спецслужбы конкурировать друг с другом, следить, как бы не было предательства в войсках, диверсий… Но насколько я могу доверять Хандзо?

— Только давай сразу договоримся, дзёнин: я тут главный. Мой приказ — для тебя закон.

Ниндзя убрал усмешку с лица, поклонился.

— Кстати, что с золотом?

— Пришлось зарыть под одной из башен Одавары. Слишком много слитков, опасно было везти. Везде патрули, облавы. Моему гэнину удалось поджечь сарай рядом с армейским складом. Ветром огонь понесло на посады крепости. Случился большой пожар, тысячи жителей Одавары погибли в пламени, еще больше — потеряли свои дома. В столице Сагами начался бунт. Но у Дракона в Одаваре немало войск, он сумел подавить восстание черни. Как только в город вошли самураи, я тут же спрятал золото и помчался к тебе.

— Я ждал тебя раньше. У нас тут дела, знаешь ли, не очень!

— Уджиятсу отказался играть по твоим правилам?

— В общем, да.

— У него хорошая советчица — Кико-сан. Это она тебя просчитала. Еще несколько недель без подвоза еды — и твои самураи не смогут выйти на решающую битву. Приходи, бери голыми руками.

— А ты хорошо осведомлен о наших дела. У тебя есть какой-нибудь план?

— Есть план, как же без него.

Лежу в овраге, полностью окутанном утренним туманом, и тихонько читаю по памяти стишок Ивана Демьянова:

В числе других объектов поглотил старик у Демьянова и небольшое стадо…

Наш японский туман исчезать не хотел. Но съел он действительно немало. Коров на островах нет, зато есть бамбуковая ограда полевого лагеря Ходзе, ручей, который протекает рядом, роща, поля… Если бы не эта спасительная белая завеса, план Хандзо вряд ли бы удался. А так у меня внутри забрезжила надежда. Первый ее проблеск появился после того, как ниндзя изложил свой замысел:

— Убегая из Одавары, я по дороге убил важного генерала из клана Такэда. На постоялом дворе подсыпал в рыбный суп яд — и весь отряд самураев с их важным военачальником отправился на Небеса. Я переоделся в доспехи генерала, взял его жезл и поскакал в лагерь Уджиятсу. В лицо генерала никто не знал, мои гэнины легко сыграли роль охранников, и нас беспрепятственно пустили внутрь периметра. Побродил немного по стану Ходзе, разнюхал все и теперь знаю, где основное убежище Дракона. У него их два. Но основное — это святилище Догэна возле ручья Ину. Для регента там целый укрепленный лагерь построили. Если внезапно напасть на ставку Уджиятсу и убить дайме, военачальников, то армия Ходзе может развалиться на части. Всадники Такэды откажутся подчиняться неизвестно кому, начнется дезертирство крестьян-асигару… В общем, стоит рискнуть.

Захватывать лагерь Уджиятсу решили немедленно. Для этого мероприятия я выделил триста гвардейцев, вооруженных гранатами. Были, конечно, сомнения, смогут ли воины-псы правильно применить новое оружие, — ведь каждый самурай имел возможность всего один раз бросить боевую гранату и еще раз пустую оболочку. Увы, запас ручных снарядов у нас был невелик, и пришлось понадеяться на удачу. Чтобы снизить фактор случайности, я решил, вопреки всем возражениям моих генералов, отправиться на эту важнейшую вылазку во главе отряда. Правда, Хиро удалось навязать мне компанию Хотты Абэ и Танэды Цурумаки. Что-то им такое перед отходом сказал Симодзумо, что всю дорогу оба следовали за мной шаг в шаг. Впрочем, понятно, чем именно накачал наш фельдмаршал рёкугун генсуи своих генералов. Мол, без дайме можете не возвращаться — сразу делайте себе харакири.

Кроме самураев, в наш отряд вошли тридцать ниндзя Кога-рю в полной боевой выкладке. Черными тенями они скользили в авангарде, и именно им мы обязаны быстрому и бесшумному снятию часовых Ходзе. Некоторых Хандзо приказал просто усыпить (гэнин подбирался к охраннику и выдувал из трубки белесый порошок прямо в лицо), некоторых распорядился захватить живыми (этих караульных оглушали дубинками, обмотанными тряпками, и тут же потрошили на предмет информации). Сведения дзёнина подтвердились — Дракон Идзу сегодня находился в лагере в святилище Догэна.

Благодаря искусству синоби мы беспрепятственно прошли сквозь порядки Ходзе и затаились в овраге неподалеку от ограды. Шпионы во главе с самим Хандзо должны были пробраться в лагерь и открыть ворота. После чего по плану гвардейцы врываются внутрь и забрасывают спящих самураев гранатами. Сигнал к атаке — мигание фонаря над оградой. Меня начала бить дрожь. Невольно прислушался к шепоту позади себя. Оглянулся. Один молоденький самурай очень тихо читает товарищу свои предсмертные стихи:

Вот! Как бы дело ни пошло, этот человек подготовился к встрече с вечностью. А с каким багажом стою у Порога я? Увы, небогатым. Учеба в институте и «торговля воздухом» в японском банке в двадцать первом веке и три с половиной месяца в чужом теле и в чужой жизни в шестнадцатом столетии. Ни своих детей, ни своих идей. Открытия? Прогресс? Тоже воровство. Ничего своего.

Во что я верю? Пока учился в МГУ — как и все, в удовольствие и потреблизм. Ошибаются те, кто думает, что главные религии современности — это христианство, ислам или буддизм. Главная вера землян — это фрейдизм! Да-да! Именно Фрейд первый открыл и озвучил в статье «Недовольство культурой» догмат о том, что судить о смысле жизни людей нужно вовсе не по словам (сказать-то можно что угодно!), а по делам, по поступкам. К чему стремятся все без исключения? Разумеется, к счастью. Но, как правильно заметил старик Зигмунд, счастье в двадцатом веке выродилось в удовольствие. Именно за ним гоняются мужчины и женщины, старики и дети. Мы наслаждаемся пищей, сексом, природой, искусством, интеллектуальными задачами, социальным статусом и даже любовью. А значит, сделал вывод Фрейд, люди — запрограммированные машины по получению удовольствия. И не надо этого стесняться, бояться или дичиться. Наслаждения даны нам природой или богом для того, чтобы показать верный путь. Побудить к правильному поведению и отвратить от неправильного.

В такой системе координат я жил двадцать четыре года. Но три месяца в эпохе Воюющих провинций показали мне, что удовольствия — это еще не все. Куда деть долг, верность, альтруизм и самопожертвование? Разве мать, спасая ребенка ценой жизни, испытывает удовольствие? Разведчик, который хранит молчание под пытками, — наслаждается жизнью?

Сигнал! Я очнулся от раздумий и вместе со всеми вскочил на ноги. В предрассветной мгле маячил желтый фонарь. Вперед! Сначала быстрым шагом, потом бегом наш отряд стремительным рывком выскочил к воротам. Они были открыты, но возле них шла схватка. Несколько самураев окружили одного-единственного оставшегося в живых синоби и со всех сторон наносили удары мечом. Ниндзя вертелся ужом, парировал выпады — и только наша помощь спасла гэнина от смерти. Вот мы и внутри. Я вижу множество палаток, тлеющие костры, в центре лагеря каменная пагода с двускатной крышей. Из палаток уже выбираются раздетые японцы, почти все с обнаженными клинками, но их пока слишком мало, чтобы сдержать наш напор.

Гвардейцы поджигают фитили и кидают в разные стороны гранаты. Первые взрывы. Лагерь окончательно просыпается, начинается паника, суматоха. Воины-псы продолжают кидать ручные снаряды, но кое-кто не выдерживает и вступает в схватку. Идет рубка, самураи обмениваются беспорядочными ударами, а вокруг взрываются гранаты. Осколки выкашивают десятки неприятелей, рвут в клочья палатки и шатры с находящимися внутри людьми. Лагерь заволакивает пороховым дымом.

Мы с Танэдой и Абэ, кашляя, двигаемся к центру. Несколько раз на нас выскакивают обезумевшие самураи с копьями и мечами. Но ни один не смог добраться до меня. Одного красивым выпадом свалил Цурумаки, второго бойца опрокинул близкий взрыв гранаты, а встать ему уже не дал Хотта, пригвоздивший ходзе к земле копьем.

И вот мы у святилища Догэна. Великий буддийский святой и дзенский мыслитель и подумать не мог, что часовня его имени может стать местом смертельного боя. Тут проходит последний рубеж обороны Ходзе. Несколько десятков пехотинцев в синих кимоно и высоких шлемах противостоят полусотне моих «псов». Исход ясен, но сеча затягивается. Бойцы Уджиятсу ах как хороши, виртуозно владеют длинными мечами тати, нагинатами. Первые потери с нашей стороны. Мое тело рвется на помощь, но разум говорит «нет». Тем более что с боков стоят тайсе мечников и глава гвардейцев. Вдруг из дверей святилища выскакивает еще один отряд Ходзе. Десять самураев окружают двоих богато одетых японцев. Доспехи с золотой отделкой, на шлемах огромные рога в форме полумесяца.

— Дракон! Это Дракон Идзу! — кричит Цурумаки, потрясая клинком.

— И его сынок. — Хладнокровный Абэ запаливает от ручного фонаря фитиль и аккуратным, как в боулинге, броском закатывает гранату под ноги самураям, идущим на прорыв. Громкий взрыв. Охранников разбрасывает в разные стороны, Одноглазого Цунанари подкидывает вверх, а основная энергия разрушения приходится на Дракона. Я вижу, как взрывной волной ему отрывает обе ноги, из бедер бьет фонтан крови. Уджиятсу пытается лежа поднять свой вакидзаси, но силы его оставляют, и он умирает.

— Хорошая работа! — К нам подходит Хандзо. В одной руке у него горящий факел, в другой — граната. Откуда только раздобыл?

— Пора заканчивать. — Синоби поджигает фитиль заряда и собирается кинуть его в святилище. И тут из здания выбегают две японки. Первая — красивая девушка с безжизненным лицом, по которому бегут слезы. Черные волосы растрепаны, а в руках копье. Увидев тело Уджиятсу, она кричит от горя, бросает свою пику и падает с рыданиями на грудь покойного. Вторая… а вот вторая мне знакома. Даже очень. Это же та самая прелестная ученица гейши, которая пыталась спасти мне жизнь, предупредив о Хандзо! Как же ее звали… кажется, Саюки. Точно, Саюки!

— Прощай, Кико-сан, — тем временем говорит дзёнин, и шипящая граната летит в сторону девушек.

Внутри меня что-то переворачивается, я кричу: «НЕ-Э-ЭТ» и мчусь вслед за смертоносным цилиндром. Граната падает возле барышень, я подскакиваю к ней и по-футбольному, пыром, бью по корпусу ногой. Заряд взмывает вверх, отлетает на несколько метров в сторону и сразу же взрывается. Яркая вспышка. Удар по голове. Темнота.