Картонные стены Елизарова Полина

21

Из дневника Алины Р. 3 мая.

Вранье, вранье, вранье…

Но в каждом состоянии есть своя прелесть.

Вранье, как великолепное дизайнерское платье, своими блестящими стразами сбивает с толку и прикрывает незаживающие раны пусть еще молодого, но давно уставшего тела.

Общество требует от нас соответствия нормам морали, красоты, успеха в карьере и личной жизни.

Мать была красивой, но аморальной и неуспешной, отец, впрочем, тоже.

С самого детства меня как будто кто-то научил прикрывать враньем все их несоответствия, будто я уже родилась со знанием о том, что ни в коем случае ни-и-зя показывать обществу.

Врала я на первый взгляд легко и просто – мама у меня ученый и потому часто отсутствует, а отец тяжело ранен в Афганистане (вот здесь, преподнося это подругам и учителям как великую тайну, я привычно получала изрядную порцию сочувствия).

«Личность, помещенная в рамки требований, которым она не может соответствовать, начинает развивать ложную личность – грандиозный фасад, за которым можно спрятать невыносимый стыд».

Снова Анастасия Д.

Я запомнила это из книги в приемной В., а теперь вот наконец записала.

Жанка врет Ливрееву, скрывая свой ранний брак и ту трагедию, что с ней произошла, небрежно прикрывает провинциальность, топорно выдавая себя за роковую красавицу, которой в жизни не слишком повезло. Ливреев лукавит с Жанкой, оставляя ее на безопасном расстоянии, но постоянно чем-то обнадеживая (о, это извращение женатой души! – просто трах ему уже не интересен, ему тоже понадобилась «история», все это время упорно навязываемая ему моей подругой).

Я всю нашу совместную жизнь лгу Андрею, ведь так спокойней…

Андрей, привычно недоговаривая, таким образом постоянно врет мне, и еще я чувствую, что вскоре после рождения Тошки у него вновь появились другие бабы.

Скорее всего, с такой же помойки, где мы с ним познакомились, но что это меняет?!

Он приносит на коже частички их пота и блеска для губ, а его пошлое «зая» карябает мой слух еще сильнее потому, что так зовется кто-то еще…

Не милосердие, не правда, не любовь, царица мира людей – ложь, потому что лишь она по-настоящему спасительна. Ложь позволяет нам выживать и даже развиваться.

Если бы я не встретила В., я могла бы быть почти счастливой в своем одеянии из лжи.

Великолепно разыграв неподдельный интерес к моей персоне, этот хитрый демон вынудил меня обнажить перед ним не только тело, но и тонкую, ткни – вот-вот порвется, – трусливую душу.

Он сорвал мои блестящие одежды и не остался, сука, хотя бы просто где-то рядом, а оставил меня наедине с моей правдой, которая заключается в том, что я самозванка, которой фортануло отхватить путевку в иную жизнь, никчемная танцовщица, даже в стриптизе не сумевшая добиться чаевых и уже через месяц ставшая там обычной обслугой, духовная и почти физическая сирота, жалкий комочек фальши, с тупым упрямством выдающая себя за эксклюзив.

Скоро что-то случится…

Хорошо бы Андрей, придя как-нибудь с работы, вдруг будничным голосом, за ужином в нашей дивной столовой, объявил мне, что встретил другую, породистую, ему под стать, свободно болтающую на трех языках, независимую, с отличным бэкграундом и, правда, немного лошадиной (но разве это большой недостаток?!) челюстью…

Ложь плоха только тем, что за нее приходит расплата.

Почти достроив свой ковчег, я по-прежнему дышу враньем и каждую минуту жду расплаты как единственно возможного освобождения.

Ладно, оставляю на этих страницах свой депрессняк и бегу, а то ребятки давно ждут свою зарплату.

22

Перед ужином Самоварова, сказав доктору, что хочет в одиночестве поработать над задуманным романом, ушла за домик и, расположившись в тени сосен на раскладном стульчике, обнаруженном в захламленной прихожей, принялась за дневник пропавшей.

Сказать о своей находке Валерию Павловичу, а тем более Андрею, Варвара Сергеевна, по неясной даже для нее самой причине, не сочла нужным.

Тошке позволили ужинать в столовой вместе со взрослыми. Диляру к столу не позвали. Приведя мальчика все с тем же насупленно-испуганным выражением лица и на ходу поправляя на голове несвежий платок, она словно растворилась где-то в пространстве дома.

Андрей приехал около восьми, с порога был хмур и, в отличие от вчерашнего, неразговорчив.

«Его можно было бы назвать интересным, статным мужчиной, но эти тонкие, напряженно сжатые, с опущенными вниз уголками губы, демонстрирующие то ли высокомерие, то ли постоянную напряженную работу мысли, делают его облик закрытым и даже отталкивающим…» – подумалось Варваре Сергеевне.

Громоздкий, как шкаф, водитель Виктор, с такой же сосредоточенной, как и у хозяина, физиономией, вошел в дом следом за ним, неся в руках два больших пакета с готовыми роллами и салатами из элитного гастронома «Глобус Гурмэ».

Под роллы хозяин, на сей раз даже не спрашивая мнение гостей, разлил всем подогретое распоряжайкой саке в специальные сосуды, которые выудил из барного шкафа.

Варвара Сергеевна сидела рядом с Тошкой и, под тяжелым взглядом отца мальчика, терпеливо учила его орудовать деревянными палочками, прилагавшимися к готовым японским закускам.

С едой управились быстро, но мальчишка вовсе не хотел уходить в свою комнату, к няне, поджидавшей его с теплой ванной и новой книжкой.

На протяжении всего ужина Андрей бросал на Жанну многозначительные взгляды. Какое-то время старательно их игнорируя, она, наконец, не выдержала, подошла к Тошке и взяла его за руку:

– Пойдем… Взрослым надо поговорить.

– Но я хочу еще побыть тут!

– Спокойной ночи, сынок, – оборвал его отец не то чтобы грубо, но тоном, не терпящим возражений.

Скуксившись, мальчик неохотно протянул Жанне руку и, несколько раз обернувшись в сторону Варвары Сергеевны, будто умоляя ее о чем-то своим пронизывающим взглядом, обреченно удалился.

– Итак, – без предисловий начал Андрей, – начну с того, что мне очень неловко перед вами, – он в упор посмотрел на Валерия Павловича, – за то, что я вынужден вам сообщить…

Самоварова и доктор, отодвинув от себя тарелки, в ожидании каких-то, судя по всему, нехороших новостей, напряженно молчали.

В доме повисла тишина, и сидящим в столовой было слышно, как на втором этаже наливается ванна, а Тошка о чем-то громко и плаксиво спорит с Дилярой.

– Моя вина лишь в том, что я не удосужился выяснить это раньше, – подчеркнуто сухо продолжил Андрей. – В свое оправдание могу сказать, что если уж я и впускаю кого-то в самый ближний круг, – он снова в упор посмотрел на Валерия Павловича так, словно даже не ища, но требуя от него безоговорочной поддержки во всем, что бы он ни сказал, – я этому человеку доверяю… При известной степени доверия, – а кому, как не жене, выносившей и родившей сына, мужчина может довериться?! – у нормальных людей не возникает необходимости перепроверять факты, которые ему сообщают…

Варвара Сергеевна уже начала ощущать себя так, будто находится на рабочем совещании, созванном по какому-то очень скверному поводу.

– Андрей, ты нас не пугай… Если не затруднит, давай ближе к сути, – не удержался Валерий Павлович.

– Суть такова, что моя жена чудовищно врала мне с самого начала! Причина ее вранья мне неизвестна, а смысл, если он вообще может быть, ужасен. Ее девичья фамилия – Рождественская…

Андрей с грохотом отодвинул стул, встал и извлек из внутреннего кармана снятого им перед ужином и висевшего на спинке стула пиджака сложенный вчетверо листок бумаги.

С похожим на омерзение выражением лица он продолжил рассказ, периодически заглядывая в составленную кем-то справку.

– С семьей она разорвала отношения задолго до нашего знакомства. На нашей свадьбе, кроме Жанны, с ее стороны никого не было. Отец Алины умер в хосписе от рака желудка в январе две тысячи десятого года. Об этом она мне как раз говорила, и я предложил ей тогда любую, в том числе материальную помощь, от которой она отказалась.

– Вы что, даже не были знакомы со своим тестем? – искренне удивилась Самоварова.

– Нет. Алина категорически этого не хотела. В свое время она мне говорила про родителей что-то такое… Что-то отвратное…

И Андрей, силясь вспомнить детали, неожиданно резко, будто по тормозам ударил, прервался и замолчал.

– Например? – выдержав паузу, уточнила Варвара Сергеевна.

– Это было так давно…

– И все же?

– Она говорила, что нам обоим лучше считать, что их нет! – вновь с шумом заводя свой внутренний двигатель, резко ответил Андрей.

– А с матерью ее что? – подключился Валерий Павлович.

– Вот здесь-то и кроется самое странное… Мать она якобы похоронила примерно через два года после отца. Уехала куда-то на целый день, от моей помощи вновь отказалась…

– Вы тогда уже были расписаны?

– Да. И у нас уже был ребенок. Она отвезла его, тогда еще совсем маленького, в этот день к моим родителям.

– И вы не сочли необходимым поехать вместе с женой? – жестко уточняла Самоварова. Не вполне понимая, как ей вести себя в этом странном доме, она решила принять единственно понятную ей форму – включила в себе следователя, беспристрастного, имеющего всего одну цель: ухватить суть среди этого бардака.

– Нет. Она была категорически против… Вы должны понимать, что у меня уже тогда была серьезная работа, и мне не хватало внутренних ресурсов, чтобы биться в дверь, которую передо мной не только закрывали, да еще и с необъяснимым упорством подпирали с другой стороны.

– Ситуация, конечно, далеко не типичная, но, думаю, с точки зрения твоей жены она чем-то объяснима, – мрачно кивнул Валерий Павлович.

– Нет, дядя Валер! – с жаром выкрикнул Андрей, и черты его лица вдруг изменились настолько, что Варвара Сергеевна впервые за все это время увидела перед собой не холодного «дядю в костюме», но того чистосердечного «Веснушкина», мальчишку, о котором вспоминал перед поездкой в «Сосны» доктор. – Мне крайне сложно найти этому какое-либо рациональное объяснение! Дело в том, что эта женщина, – сощурив глаза, он нашел в лежавшей перед ним справке нужное место, – и по сей день жива, хотя, судя по частым визитам в поликлинику, не вполне здорова…

– Это как же?! – присвистнул от неожиданности Валерий Павлович.

– А так… Попова Татьяна Андреевна, тысяча девятьсот пятьдесят шестого года рождения, разведенная с отцом Алины аж в девяносто восьмом, проживает сейчас в Калужской области, в квартире некоего Сергея Ефимовича Ткачука, тунеядца, инвалида второй группы, отсидевшего три года за хищение государственной собственности.

– Статья? – машинально уточнила Самоварова.

Изучая перед ужином дневник пропавшей, Варвара Сергеевна остановилась на месте, где Алина вспоминала, как их с отцом бросала эта странная, далекая, и, по всей видимости, действительно нездоровая женщина – Татьяна Андреевна Попова.

Чтобы ответить на вопрос Самоваровой, Андрей, снова сощурившись, попытался найти нужное место в зависшей перед его носом справке. Руки его заметно подрагивали.

– Варь, разве это сейчас важно? – вмешался доктор.

– Действительно, – согласился хозяин дома. – Но…

Сверху, с лестницы, послышались быстрые шаги.

Пока Жанна спускалась, сидевшие за столом, не сговариваясь, замолчали.

Когда распоряжайка осторожно, будто уже чувствуя зависшее в столовой напряжение, вошла, Андрей, как с цепи сорвавшись, подпрыгнул со стула и подскочил к ней:

– Может, ты мне объяснишь, как такое возможно?!

Повиснув над ней с высоты своего почти двухметрового роста, он грубо схватил ее за широкие, оголенные кокетливой кофточкой на резинке плечи и начал трясти:

– Как вы, сучки, могли до такого додуматься?! И зачем? Так сильно хотелось любой ценой в рай въехать? Для этого надо было похоронить живую мамашу?

Жанна, не понимая, о чем он, сжалась в его руках и стала похожа на полную некрасивую девочку, которую обижает бог весть откуда взявшийся хулиган. Ее ярко-розовые губы дернулись и мелко, истерично задрожали.

– Андрей! – вступился за нее доктор. – Ты давай полегче! Жанна могла быть и не в курсе.

Но тот, не слыша и не обращая внимания на то, что молодая женщина, неловко выворачиваясь, принялась беспомощно и тихо рыдать, еще больше распаляясь, все яростней сжимал ее плечи, не позволяя отойти от него ни на шаг:

– И что же ты, тварь, живя в моем доме, скрываешь, а?! Выходит, мой отец был совершенно прав!

Было видно, что он едва сдерживается, чтобы не ударить подругу жены за какую-то давнишнюю, известную ему одному правоту отца.

И оркестр, еще каких-то пять минут назад вытягивавший подобие мелодии, сорвался разом в яму, издавая жуткие, царапающие до самых печенок звуки.

Пока доктор пытался силой оттащить Андрея от Жанны, а Варвара Сергеевна, подскочив сбоку, гладила ее по плечам, совала к перекошенному розовому рту стакан с водой и о чем-то кого-то умоляла, Алина на портрете, печально усмехаясь, внимательно наблюдала за происходившим.

23

4 мая

Пишу в гостевом домике. Сюда Андрей не ходит, брезгует, ведь домик остался от бывших хозяев. Он недавно разузнал, что они в Испанию свалили: скрываются то ли от подельников, то ли от закона. Впрочем, они нам никто, мы даже никогда их не видели. На сделке при покупке дома был брат хозяина, действовавший по генеральной доверенности.

Дятел как дятел.

В смысле обычный, постаравшийся поскорее отделаться от возложенной на него миссии суетливый русский мужик.

А дом мы сторговали хорошо…

Но в нем, до самой последней ложки обустроенном под моим надзором, куда бы я ни спрятала дневник – хоть в коробки с обувью, хоть на верхнюю, заваленную зимней одеждой полку гардероба, – риск, что его может найти Андрей, велик.

Работать он может кем и где угодно, но он – генетический параноик.

Что, я не помню, с чего все началось?

Как он рыдал, в стельку пьяный, на моем плече в черном форменном пиджаке, как признавался в том, что каждую ночь тайком, в сортире, изучал телефон своей тогдашней девушки, и как, предчувствуя и ожидая, якобы нашел в нем то, что искал…

Нечистоплотность его сущности (даже мой отец, имея веские основания, никогда не рылся в вещах моей матери) я тогда «замылила» для себя, но в глубине души осадок остался.

В. говорил, что ревновать глупо, что мы никому, по сути, принадлежать не можем: приходим и уходим в мир одни.

Что ж… Наверное, именно поэтому нам так отчаянно хочется почувствовать кого-то еще – ухватиться за чью-то руку над пропастью вечности.

Философ чертов…

Когда сталкиваешься со смертью почти ежедневно, только и остается стать циником или философом. В нем уживалось и то, и другое, и переключался он ловко, действуя по обстановке.

Я вот думаю, встреть я его раньше, чем Андрея, – что бы из этого получилось?

Нет, я прекрасно понимаю, что свою семью В. не оставил бы никогда: при всей его развращенности он не из тех, кто, старея, бросает заслуженных жен и кидается на юные матки, готовые за штамп в паспорте без особых проблем выносить еще одного ребенка.

Нет… Будь я, как раньше, одна, я бы его не встретила.

Он – мое наказание за то, что, связавшись со своим будущим мужем, я уже конкретно предала себя, в очередной раз поддавшись чужим обстоятельствам.

Обстоятельствам Андрея.

За несколько месяцев нашего с В., урывками, «романа» (не могу подобрать к этому другое, более подходящее слово) я будто сумела прожить отдельную жизнь.

Наши «любовные треугольники» не имели ни четких форм, ни размеров.

Я любила его, он не любил никого.

Андрей, выйдя из одной паранойи, тут же бросился в другую и стремительно привязался ко мне, а жена В., если что-то и чувствовала, то, видимо, так же, как и большую часть жизни, терпела.

По любви ли?

Не знаю.

Мне не посчастливилось выйти замуж по этой причине, и я пока что не прожила с одним человеком три десятка лет.

А вот моя мать прожила с отцом гораздо больше.

На моей памяти он уходил от нее лишь раз, она – раза три.

В смысле не на пару дней, а серьезно.

Не пишу – «от нас», потому что меня она всегда грозилась забрать.

Когда мне было пять, я, живя какое-то время у ныне покойной бабушки, почти ничего в происходившем не понимала; когда – девять, не думала, хочу с ней уйти или нет, это было само собой разумеющимся: я должна была хоть где-то жить, и только с ней; а когда мне исполнилось тринадцать, я возненавидела ее до жгучей, затопляющей меня волны.

Помню, отец стоял у окна.

Просто стоял и молчал.

Возможно, он уже выпил, но пьян точно не был.

Отец смотрел вдаль, в темень безразличного неба, на верхушки соседних домов, в окнах которых горело желтым светом чье-то уютное тепло.

Я подкралась к его спине, что-то спросила, а он, не оборачиваясь, ответил.

И тогда я впервые поняла, что это значит, когда «болит сердце».

Искромсанное уже давно, кое-как подлатанное, оно рвалось в его груди на части так отчаянно, что он оцепенел и, слегка повернув ко мне голову, глядел мимо меня.

Я понимала, он хотел одного: чтобы эта мука как можно скорее прекратилась, но… рядом оказалась я.

И он опять проиграл.

Он не мог ничего сделать.

Мог смириться и продолжать ждать того долгого утра, когда вдруг повернется в двери ключ, зайдет мать и с видом побитой собаки начнет сначала робко, виновато, потом уже агрессивнее, а дальше уже и в полную силу, сантиметр за сантиметром, захватывать его пространство.

Воистину, мужчинами лучше всего управляют психопатки!

Отец прощал ее, потому что любил такой, какой она была.

Он простил даже то, что не прощают: в хосписе, где он лежал, она появилась лишь раз, и то – нетрезвая.

Я, на тот момент уже давно очертившая свой магический круг, чтобы нечисть в ее лице больше не смогла меня растревожить и затопить безысходной черной волной, готова была провалиться сквозь землю от стыда.

Я вывела ее в коридор и, задыхаясь, коверкая и забывая простые слова, принялась ей что-то выговаривать.

Изобразив смертельную обиду на припухшем, но все так же тщательно подкрашенном лице, она ушла.

Когда вернулась в палату и, не смея поднять глаза, украдкой взглянула на отца, я поняла: этот тряпичный человечек уже успел ее простить.

За все.

В те минуты он точно знал: в своем земном, ставшем почти прозрачным теле он больше ее не увидит.

Даже сейчас, спустя столько лет, я вижу перед собой его измученное лицо, и мне снова адски больно…

Мать же так сильно, как раньше, я больше не ненавижу, она для меня умерла.

Она умирала долго, годами, по частичкам, но в тот день, в хосписе, я поняла, что уже простилась с ней раньше…

Данко – горячее сердце.

В детсадовском возрасте я очень любила, когда отец читал мне про него вслух.

Только Данко свершил свой подвиг ради жизни многих людей, а мой тряпичный человечек… ради чего он так мучился?

Ради своей великой любви к сложной, до мозга костей эгоистичной, хамелеонистой женщине, которая, бросая нас на несколько дней, без зазрения совести веселилась где-то со своими пустыми ухажерами и слушала пустые бредни таких же, как она, неудачниц-подруг?

Мне кажется, человеку не так уж важно, кого любить: жену, чужого мужика, мать, дочь или сына.

Главное – чтобы в жизни присутствовал этот «объект».

И редкое иллюзорное счастье, и перманентные страдания, вне зависимости от того, каким родственным (или неопределенным) словом этот объект называется, у всех любящих одинаковы.

Парадокс в том, что мы, не смея любить, дико, невзирая ни на что, по-настоящему завидуем лишь тому, кто любит.

А! Вот и Жанка моя запела. Громко, с чувством – я и отсюда слышу.

Ливреев обещал заскочить к нам между праздниками.

И не соврал ведь, гад. Судя по ее задорному настроению, он уже отписался и скоро приедет.

Конечно, мне это не нравится, и вовсе не из-за морали.

У Жанки нет с ним будущего, этот сластолюбивый простак не достоин ее душевной чистоты!

И да, я немного завидую… Той мощной солнечной энергии, которую подруга аккумулирует в себе и которая, поглощая весь скопившийся в ней негатив, способна вновь сделать ее юной, чистой и восторженной.

На сегодня все.

Надо еще найти, куда спрятать дневник.

24

Валерий Павлович уводил судорожно всхлипывавшую, растрепанную, с размазанной под глазами тушью Жанну в гостевой домик – единственное место, где он мог, применив свои профессиональные приемы, успокоить ее и привести в более или менее нормальное состояние.

Варвара Сергеевна осталась в столовой с Андреем.

После того как доктору удалось с трудом оттащить его от распоряжайки, Андрей машинально присел на свое хозяйское место и теперь провожал ее, едва стоявшую на ногах и чуть ли не прилипшую к подмышке своего «спасителя», жгучим, все еще полным ненависти взглядом.

Когда Валерий Павлович вывел зареванную женщину через дверь террасы на улицу, Самоварова встретилась глазами с Андреем.

– Водку будете? – хрипло спросил он.

– Буду, – интуитивно поддалась она.

– Если хотите – курите здесь, – голосом равнодушного к деталям человека, только что пережившего пожар, разрешил хозяин.

– Спасибо. Потерплю.

Андрей прошел к холодильнику и достал из него вчерашний, снова кем-то под завязку наполненный хрустальный штоф. Подошел к шкафу-витрине с чистой посудой, но, вяло сообразив, вернулся к навесной, спрятанной за фасадом раковине и достал оттуда вчерашние рюмки.

– Огурчиков, может, достать?

– Не надо огурчиков, присядьте уже, – устало попросила Самоварова.

После того как в доме стихли крики, она внезапно почувствовала то, чего давно уже не ощущала: все ее шестьдесят три года будто навалились на нее ленивой, отупляющей тяжестью, спасая от излишних эмоций.

Такие дикие «представления», да еще вкупе с давешней истерикой мальчишки, было уже сложно выносить ее организму.

– Значит, будем без закуси, – нарочито бодро резюмировал Андрей и, налив себе и гостье по полной рюмке, присел обратно на стул.

Варвара Сергеевна взяла рюмку и отпила половину, хозяин же все проглотил одним глотком.

– Вы тоже думаете, что я тиран?

Их взгляды снова встретились.

– Я ничего пока не думаю. Но хочу задать вам несколько вопросов.

– Валяйте, – выдохнул Андрей, налил еще, быстро выпил и вытер губы рукавом бледно-голубой, отличного качества рубашки.

Как же ей хотелось найти в этом человеке что-то симпатичное, что-то, что давало бы возможность хоть немного его пожалеть!

– Где вы работаете? – без лишних церемоний приступила Самоварова к своему, пожалуй, самому необычному допросу.

– Я так же, как и вы, помогаю людям, – с некоторым вызовом ответил он после паузы.

Самоварова не сводила с него выжидающего взгляда.

– Помогаю одним долбоебам запустить свой бизнес при помощи других. Или вас что, конкретное название моей ООО «Ромашки» интересует?

– Пока нет.

Андрей криво ухмыльнулся и налил себе еще.

– Жанна вас чем-то шантажирует?