Картонные стены Елизарова Полина
Хозяин неприятно рассмеялся.
– Она?! О чем вы? Недоучка-медсестра, несколько лет отпахавшая на шесте в московских клоаках… Ну чем, скажите, она может меня шантажировать!..
Он явно хотел добавить что-то еще, но смолчал, настороженно ожидая следующего вопроса.
– Почему она здесь живет?
– Стройкой вместо Алины занимается. Как видите, я почти не бываю дома. А нанять еще кого-то – значит, еще одного чужого в дом впускать.
– Жанна живет здесь с апреля.
– Ах, ну да… Жена попросила. С подружкой вроде веселее хлопотливой работой заниматься, да и сложности какие-то у этой дуры в городе возникли.
– Какие именно?
Андрей пренебрежительно махнул рукой:
– Откуда мне знать? Из клуба ее скорее всего поперли. Она же не москвичка, за съемную хату да за жратву нечем стало платить. Ну, это я предполагаю… С ее гнусным характером да целлюлитной задницей ей и в стриптизе давно уже делать нечего.
Варвара Сергеевна хотела задать следующий, уточняющий вопрос, касающийся прошлого Алины, но вдруг передумала и спросила просто:
– Вы ее совсем не любите?
– Кого? – не понял или сделал вид, что не понял, Андрей.
– Жену.
Андрей вдруг уронил лицо на руки и, прежде чем ответить, с полминуты молчал.
Наконец выпростал уже пылавшее лицо и твердо ответил, глядя Варваре Сергеевне прямо в глаза:
– Я ее очень любил. И люблю.
– Удивительный вы человек, Андрей… Как же вы так любите, что не знаете даже биографию своей жены? Вам справки запрашивать приходится…
– Варвара Сергеевна! – Андрей вдруг заговорил с ней таким тоном, будто допрашивал в своем роскошном кабинете ее, изворотливую лгунишку. – Вы так много в жизни повидали… Нет-нет, я не намекаю на возраст, вы прекрасно выглядите, – между делом заметил он, – я имею в виду ваш профессиональный, с семьдесят девятого года, опыт.
«Как же я не догадалась, что и про меня у него лежит где-то справочка!».
– Не мне вам рассказывать, как порядочные мужья годами содержат по любовнице, а то и по две; как благочестивые матери семейств, варганя обеды, приводят в дом молодых шоферов или курьеров, а потом у мужа пропадают деньги и дорогие часы; как в роскошных ресторанах за соседними столиками оказываются мужчины, имевшие секс с одной и той же женщиной, упорно делающей вид, будто не знала в мире никого, кроме своего благоверного, и как потом один из них походя уничтожает бизнес другого; как супруги случайно режут друг друга на кухнях из-за случайно обнаруженной денежной заначки; как продают детей за бутылку водки; как выписывают из квартир родных отцов и матерей; как изводят близких равнодушием, доводя до самоубийства; как…
– Довольно! – Самоварова почувствовала, как к лицу прильнула жаркая волна. Ее нервы были уже на пределе. – К чему вы это?
– К тому, что никто из нас не знает наверняка, с кем живет. Приходится доверять… А оно, видите, как оборачивается.
– Без доверия мы – не люди, – неожиданно твердо возразила Самоварова.
– А мы и не люди. Мы животные. Пирамиду Маслоу помните? Как бы мы ни кочевряжились друг перед другом, все мы застыли на первой ступени.
Спорить с ним сейчас было бесполезно, и Варвара Сергеевна, глотая раздражение, с трудом заставила себя промолчать.
Андрей налил себе еще и выпил залпом.
Самоварова отставила в сторону свою рюмку и обернулась на фото пропавшей хозяйки. Под Алининым пронизывающим взглядом тело ее вдруг обмякло и ослабело, волосы на затылке взмокли.
– Вам есть что мне сообщить по существу? – Она хорошо понимала, что по крайней мере в этот вечер ей не удастся установить с ним нормальный контакт.
Да, если честно, и не хотелось…
Ее мысли постоянно возвращались к дневнику, который она спрятала там же, где и нашла, – в кармане чужого плаща. Она знала, что там содержится куда больше полезной информации, чем дали ей близкие пропавшей за истекшие два дня.
– Останьтесь, – вдруг попросил ее Андрей. Несмотря на свое растерзанное состояние, он, будучи не только умным, но и наблюдательным, успел почувствовать их с Валерием Павловичем настрой. – Я хорошо вам заплачу, – добавил уже сухо, по-деловому.
– Хорошо – это сколько?
Отправляясь сюда, ни она, ни тем более Валерий Павлович не имели в виду какой-либо коммерческой составляющей своего визита. Хоть и приспособились к новому времени, тем не менее они остались той самой «старой интеллигенцией», для которой была делом чести бескорыстная помощь ближнему.
«Ну что ж… – пронеслось в голове у Самоваровой. – Сейчас с ним лучше на понятном ему языке, и только так».
Все еще едва сдерживая раздражение, она вопросительно посмотрела на Андрея.
– Пять тысяч евро, если она найдется живой, и половина этой суммы, если…
Андрей оборвал фразу. Взгляд его был необычайно тяжел, но в эту тяжесть уже примешалась для него невыносимая (судя по подрагивавшему рту) растерянность.
– Я поняла. Позвольте дать вам дружеский совет: не пейте слишком много. Спокойной ночи. – Самоварова привстала.
– Так вы согласны?
– Да. Но не только из-за денег.
– Парнишку моего жалко стало?
И тут из него снова, на какие-то секунды, осторожно выглянул тот самый, когда-то любимый доктором мальчик. И мальчик этот наглым и одновременно напуганным взглядом выжидающе смотрел на нее.
Варвара Сергеевна неожиданно для себя стушевалась, отвела глаза и неопределенно пожала плечами.
– Кстати, вопрос не по существу, но в тему: вы знаете, что случилось с женой Валерия Павловича?
Самоварова, уже сделавшая несколько шагов в сторону двери, остановилась и нахмурилась.
– Она уехала за границу. По-моему, живет во Франции.
– Я не это имел в виду. Дядя Валера… я до сих пор не могу понять, как он это допустил! – Андрей выкрикнул эти слова с таким душевным волнением, будто ответ именно на этот вопрос являлся для него необычайно важным.
Он уже сильно захмелел.
– Они не любили друг друга.
– А я любил! – Он стукнул кулаком по столу. – И мне казалось, что и меня тоже любят! – Рука Андрея потянулась к штофу.
– Вы алкоголик?
– Бросьте! – отмахнулся он с кривой усмешкой. – Я давно сошел с большой дистанции… А если начистоту, то мы, русские, все алкоголики, разве нет? Просто в разной стадии. Алинка, кстати, пила мало. Да, я вспомнил: они бухали, ее родители… Но это же не повод так жестко от них отрекаться! Мой отец, бывало, приходил со службы, едва держась на ногах. Не приходил – младшие по званию на себе тащили… Потом зашился и по сей день не пьет. А мне не надо зашиваться. Я способен себя контролировать. Верите, нет, за долгое время вчера впервые себе позволил…
– Кстати, почему здесь нет ваших родителей?
Андрей поморщился:
– Потому что они всегда были против этого брака, считая его мезальянсом. А я попер против них.
– Неужто бабушке не хочется потютюшкаться с внуком? – с невольной издевкой спросила Самоварова.
– Алинка отвозила его к ним раз в месяц. Здесь их нет и не будет, приехали разок для проформы – и хватит! Здесь моя территория! – Андрей вновь стукнул по столу кулаком. – Таков был уговор: несколько дней в месяц Антон проводит у моих. К тому же мать моя – дама… – Он задрал подбородок и, кривляясь, погладил себя по тонким, растрепанным на висках волосам. – Укладки, портнихи, театры, концерты… – Затем подумал и с едкой иронией добавил: – Алинка, кажется, стремилась стать такой же.
– Такой же, как ваша мать?
– Ха, да! Генеральской женой!
– Они дружили?
– Боже упаси! Любезно выносили друг друга ради Тошки.
– А отец?
– А он меня предупреждал… – Он снова закрыл лицо руками и замолчал, будто о чем-то вспоминая.
– Андрей… Скажите прямо: вы так влюбились или вам сильно хотелось им что-то доказать?
– Варвара Сергеевна, вы – прелесть! – пробурчал он сквозь длинные белые пальцы с тщательно отполированными ногтями. – Но, прошу вас, не стройте из себя прокурора, вам это не идет.
Он оторвал руки от лица, резко встал и слегка поплывшей походкой двинулся в сторону холодильника. Словно не обращая на гостью больше никакого внимания, открыл его и начал что-то сосредоточенно искать на забитых всякой всячиной полках.
В тот момент, когда Самоварова уже взялась за ручку террасной двери, Андрей оторвался от своего занятия и совершенно трезвым голосом бросил ей вслед:
– Спокойной ночи. И помните: мы с вами договорились. А я завтра под Калугу. Навещу Татьяну Андреевну Попову.
– Удачи.
– Это вряд ли. И вам спокойной ночи.
На улице уже стемнело.
Пробираясь к домику по деревянным настилам, Варвара Сергеевна чувствовала только привкус водки, застрявшей в горле горьким комком.
25
Из дневника Алины Р. 5 мая
Мудовая, типично русская бабья жертвенность «он пьет – она терпит» в моей семье была искажена до самой безобразной гримасы.
И это искажение заставляло меня все детство и юность испытывать жуткий, тогда еще непонятный стыд.
Впоследствии я узнала из разных статей, что стыд – самое распространенное переживание детей алкоголиков.
Но мой был еще глубже и гаже.
Стыдно мне было не столько за выпивавшего отца – в этом-то я была не одинока, у некоторых моих одноклассников куда менее интеллигентные с виду отцы бухали так, что до выбитых зубов и дверей доходило, – а за причину, по которой он это делал.
Он пил, потому что терпел.
Копеечную зарплату, самодура-директора, годами недоделанный ремонт в квартире, насмешливые и сочувствующие взгляды соседей.
Тряпка…
Безвольная тряпка, такая же, какой мать с остервенением протирала пол под завалами его книг в коридоре.
Его, историка, поперли за пьянку и из школы.
Официально причина, конечно, была названа другая, но коллеги, хоть и относились к нему с теплотой (а по праздникам и сами не гнушались раздавить с ним бутылочку-другую), прекрасно понимали истинную степень его алкогольной зависимости.
На мое счастье, он преподавал в другой школе, не в той, где училась я.
Всю жизнь, до самого последнего вздоха, хриплого, слабого, испущенного на казенной больничной подушке, он терпел…
Терпел прежде всего мою мать!
И то, что любил, меня мало успокаивает и уж никак не оправдывает в моих глазах ни его, ни их обоих.
Мать моя тоже была алкоголиком, хотя дома, при мне, старательно делала вид, что растягивает на весь вечер один бокал вина.
О том, что это был уже пятый или десятый бокал, говорило ставшее чужим, с неестественной мимикой лицо, и интонации голоса, с порога скребущие по ушам: то злые и агрессивные, то сюсюкающие, то истеричные.
Отец же, приняв на грудь, почти не менялся, даже скандалил с ней как-то не по-настоящему, потому что, черт побери, был действительно добрым человеком!
Ненавижу добрых людей.
Своей якобы добротой они прикрывают отсутствие необходимого внутреннего стержня.
С какого-то момента я пыталась забить на отношения родителей и на собственные переживания рядом с ними. Я научилась уходить от них в свой мир – сначала придуманный, потом – реальный: лет в шестнадцать-семнадцать у меня стали появляться свои компании, где мы тоже, конечно, выпивали.
Но состояние алкогольного опьянения мне никогда не нравилось: не нравилось ощущение откуда-то взявшейся расхлябанности, несвойственной мне словоохотливости и, само собой, последствия, подкарауливавшие с утра.
По-моему, пьянство – это либо дурость, либо слабость, незаметно перерождающаяся в болезнь.
Сбежать куда-то из неприглядной реальности можно, конечно, и в фантазиях, но если получится – можно и взаправду.
И вот теперь я снова, как в своих первых подростковых компашках, поддаюсь чужим обстоятельствам.
Не часто, но тоже выпиваю только потому, что в нашем обществе это принято.
Андрей считает, что все мы, русские, генетические алкоголики.
Похоже, ему от этого легче.
Может, оно и так…
Жанка не алкашка, но выпить при случае не прочь. Жасмин, Ливреев, его работяги, почти все коллеги моего супруга – мало кто из моего нынешнего окружения откажется от этого нехитрого расслабона!
Пытаясь бежать от своей беды, я по иронии судьбы к двадцати годам угодила туда, где выпивка, вплоть до состояния «головой в салат», была неотъемлемой частью атмосфэ-э-ры.
Бухали все: клиенты и грузинское начальство – прямо в клубе, а обслуга – уборщицы, официантки и многие девушки-танцовщицы – после работы.
Мой будущий муж, переживая предательство третьесортной модельки (мне до сих пор кажется, что это был лишь повод), напивался до икоты, а то и до рвоты в убогом сортире нашей с Жанкой съемной хаты.
С утра мы занимались сексом.
Своим тонким, красивым, дышавшим на меня перегаром ртом, он шептал мне, что я – его спасение.
Я не пилила, не ворчала, быстро приучила себя его выслушивать…
Всего через месяц после начала его регулярных (по пятницам) визитов в клуб, меня уволили за «недопустимое поведение» с клиентом.
Андрей, соря деньгами, литрами заказывал виски, а к ним – горы не вполне свежего суши, которое все равно никто не ел.
С первой же нашей встречи он непонятно как заставил меня нарушить железные правила клуба, которые за пять лет работы я не нарушила ни разу: пить с клиентами (даже подсаживаться к ним) нам, хостес, категорически возбранялось.
Кстати, приват-танцев он нашим девушкам не заказывал, а на сцену смотрел лишь изредка.
Он зависал там не ради божественно красивых в обманчивом свете, змеившихся по шесту красоток без лифчиков. В этом равнодушном городе ему нужен был кто-то, кто поймет и разделит его страдания, ибо раны его были существенно глубже, чем те, что оставило предательство бывшей герлфренд.
И он нашел меня.
Любовный голод неутолим…
Как я хорошо, хотя бы в этом, его понимаю!
Новость, что меня уволили из клуба, Андрей принял с восторгом – сказал, что только и думал о том, как выхватить меня из лап «чужого дерьма и пороков».
Потом была наша долгая пьяная весна, скоропалительное знакомство с его родителями (особенно мне запомнился момент, когда его мать, с непреходящим выражением брезгливости на лице, елейным голосом предлагала мне попробовать свой фирменный салат), Андреева бесконечная ругань с отцом, Жанкины слезы в дверях, когда она выволакивала из нашей съемной квартиры два своих огромных потрепанных чемодана.
На той съемной хате мы прожили с ним до лета, потом уехали на три недели в Италию.
На отдыхе он резко завязал с выпивкой и объявил, что по возращении на родину переходит на новую работу.
Хрен редьки не слаще.
На прежней работе его крышевал отец, а в новом бизнесе – туманный и загадочный крестный, Олег Евгеньевич Бобров – бывший крупный чиновник, вышедший на пенсию.
Оба – статные, грозные возрастные дяди с испитыми глазами и малоподвижными лицами.
Из Италии мы вернулись в конце августа, а по осени переехали в трехкомнатную квартиру покойной бабки Андрея, где был уже сделан ремонт, поскольку мать готовила квартиру для сдачи внаем.
Отношения со старшими Филатовыми оставались натянуто-сдержанными, но они хотя бы были и являлись пусть проблемной, но все же частью наших с Андреем отношений.
Первые три года нашей совместной жизни я бессовестно и ловко лгала, разрываясь между прежней и новой семьей.
Своих родителей, точнее, отца, я умудрялась тайком навещать почти каждую неделю.
Всякий раз, приходя в отчий дом и нафантазировав себе всякого за бессонную ночь (как все здорово поменяется, как мать с отцом, смеясь и держась за руки, объявят, что все плохое позади, что они очень любят друг друга и вместе начнут жизнь с чистого листа), я чувствовала горькое опустошение и безысходность.
Матери дома, как правило, не было, она продолжала ходить на работу в свой НИИ, скандалить с отцом, пить и пропадать с другими мужиками, а после, в обычной своей манере, обвинять отца, что он нарочно все так подстроил, чтобы я не застала ее дома.
Оба они резко и безобразно постарели.
Живя с ними, я просто не замечала всех этапов этого процесса.
Андрею, еще в Италии, выпив пару бокалов шампанского, я неожиданно для себя сочинила следующее: родители мои, нищие советские интеллигенты, скатились дальше некуда, продали городскую квартиру и живут теперь где-то в области, в ветхом и покореженном доме.
Как ни странно, в тот момент и уже всегда после я четко видела перед собой этот полуобгоревший дом, символизировавший собой всю мою прежнюю жизнь.
Категорично, закрываясь от возможных дальнейших вопросов, я заявила Андрею, что связь с родителями прекратила, едва поступила в институт, откуда ушла (что было правдой) из-за тяжелой работы в клубе.
И тогда он молча прижал меня к себе и долго гладил по голове…
Построив свою сомнительную баррикаду, которая должна была спасти меня от прежней муки, я получила вместо прочной защиты спасителя самовлюбленного эгоиста, правда, месяцами не пьющего. И если уж он «спускал тормоза», мне приходилось ой как нелегко: бежать от Андрея было некуда.
Напиваясь, он становился липок, навязчив, неразборчив в выражениях, временами – жесток. И еще у него менялся запах: сквозь дорогой парфюм от него разило скотом.
И с этим скотом мне приходилось заниматься сексом…
Правда, с моей беременностью и рождением Тошки «выступления» Андрея существенно сократились: теперь он позволяет себе нажраться не более двух-трех раз в год и делает это уже не дома и не в моем присутствии.
Мне же остается «вишенка на торте» – угарные ночи, в которых он, то проваливаясь в пьяный сон, то просыпаясь и брыкая меня ногами, заплетающимся языком что-то доказывает то ли своему отцу, то ли кому-то еще.
Разошлась я сегодня, пора бежать…
Скоро Тошка с прогулки вернется, а у меня обед не готов.
Надеюсь, завтра смогу продолжить про стройку.
Ведь мои отчаянные попытки выстроить жизнь заново начались гораздо раньше, чем мы купили этот дом.
26
В девять утра в мобильный постучалось сообщение от Жанны: «Проснулись?»
«Давно», – ответила Самоварова.
«По кофейку? Зайдете?»
«Да».
Варвара Сергеевна, сидевшая в изножье кровати, бережно закрыла Алинин дневник: она знала, сколь высока цена чистосердечных признаний.
Она покосилась на Валерия Павловича – и он тут же потянулся и открыл глаза:
– Утро доброе.
– Привет.
Самоварова незаметно сунула дневник под матрас.
– Что ты делаешь? – Доктор, хоть и был спросонья, уловил ее движение.
– Так. Изучала кое-что.
– Поделишься?
– Чуть позже.
Варвара Сергеевна машинально пригладила свои густые темные волосы, поправила пуговицу на пижаме и встала. Возле кровати стояли чужие короткие валенки, которые она нашла накануне в прихожей.
Несмотря на лето, по утрам в едва отапливаемом радиаторами домике, расположенном в самой тенистой части участка, к тому же спрятанном от солнца соснами с одной стороны и соседским забором – с другой, было прохладно.
Натянув на ступни любимые, купленные дочерью хлопковые, в сердечках, носки, Самоварова влезла в валенки и подошла к окну.
За окном было пасмурно и тоскливо.
– Что ты решил? – спросила, не оборачиваясь.
Под доктором сердито заскрипела кровать.
Самоварова спиной ощущала растерянность, которая поселилась в Валерии Павловиче с самого начала их пребывания здесь и которая не только его не отпускала, но усиливалась с каждым визитом в большой дом.
Она прекрасно понимала его внутренний конфликт: на протяжении многих лет Андрюшка жил в его памяти тем мальчишкой, который дружил с его обожаемым сыном, ел и спал в их доме, простодушно делился своими горестями и надеждами. И это было дорого его сердцу. Новый Андрей олицетворял собой то, что вызывало у доктора жгучее отторжение, – Андрей зарабатывал деньги, крутясь подле нечистых на руку чиновников, что и позволило ему отгрохать этот дом и хватать на бегу еду в самом дорогом гастрономе города. Высокомерный, поверхностный сноб, комично пытавшийся выдавать себя за чистокровного графа.
Но мужчины есть мужчины.
Формально справедливость была сейчас на стороне Андрея – если предположить, что пропавшая сбежала, а не подверглась жестокому насилию неизвестного лица.
Именно об этом они вчера и говорили уже после того, как Валерий Павлович проводил размякшую и отупевшую, но зато успокоившуюся Жанну до дверей черного хода, через который можно было попасть в ее комнату в цокольном этаже.
Доктор утомленно присел на ступеньки рядом с Самоваровой, курившей свою последнюю успокоительную папиросу.
После ухода Жанны он стал неестественно спокоен.
Не спрашивая Варвару Сергеевну, о чем она беседовала с хозяином наедине, он подчеркнул, что не только с мужской точки зрения, но и с точки зрения психологии гнев Андрея закономерен и его очень даже можно понять.
Самоварова, торопливо докурив, не стала спорить.
Пока еще было не о чем.
Вот только ночью, впервые за долгое время, они спали, повернувшись друг к дружке спиной.
– Ты все еще хочешь ему помочь? – Варвара Сергеевна отошла от окна и присела на кровать рядом с доктором.
– Варь… Давай начистоту? Помочь здесь можешь только ты. Я же приму любое твое решение без всяких оговорок и обид. Ты ведь что-то разузнала?
– Возможно.
– Так почему скрываешь?
– Потому что в голове пока полный хаос. Одни чужие эмоции и ничего определенного, за что можно было бы уцепиться. Андрей рано утром должен был уехать в Калужскую область, искать Алинину «покойную» мать. Предлагаю его дождаться. Не исключено, что Алина у нее.
– Сначала схоронила заживо, а теперь у нее же и скрывается?! Бросив на няню-мигрантку и подружку-истеричку собственного ребенка?! Тьфу ты! Ну и клиника у нынешних людей в башке! – все-таки выплеснул из себя Валерий Павлович и, преисполненный раздражения, принялся искать под кроватью куда-то задевавшийся тапок.
– Есть хочешь? – наобум спросила Самоварова.
– Нет. А ты?
– Совершенно нет аппетита. Пойду навещу нашу Жанну.
– Давай. А я овсянку долгую сварю, – буркнул Валерий Павлович и, так и не отыскав тапка, сбросил с ноги второй и босиком проследовал к кухонной ракоине. У доктора была странная манера: по утрам умываться и чистить зубы не в ванной комнате, а на кухне.
– Да я ненадолго, приду и сварю сама.
В ответ Валерий Павлович, начавший полоскать рот, только махнул рукой: если с яичницей или омлетом Варвара Сергеевна еще неплохо управлялась, то каша, будь то овсяная и уж тем более каша для терпеливых – манная, получалась у нее пересоленной и с большим количеством комочков.
– Спасибо, дорогой. Кофе не вари, а то остынет.
Когда Варвара Сергеевна, стоя у двери, натягивала на себя шерстяной кардиган, доктор с легкой усмешкой в голосе сказал:
– Алина-то, оказывается, в стриптиз-клубе хостес служила. А Жанка, бери выше, – танцовщицей была. Вчера сама мне рассказала. Или ты уже знаешь?
– Знаю.
Выходя из домика, Самоварова почувствовала, как в ней снова шевельнулось что-то нехорошее, застрявшее еще с вечера.
Да, из песни слов не выкинешь, девчонки изнанку жизни повидали. Но она не любила в людях предвзятость, основанную на голых протокольных фактах.
Тем более – в самых близких людях.
* * *
В ожидании гостьи распоряжайка накрыла для кофе стол на недостроенной террасе. Прямо на замусоленной, местами изрезанной клеенке горделиво возвышался роскошный белый кофейник с витой тонкой ручкой, вокруг расположились его ближайшие родственники: две фарфоровые, на блюдечках, чашки, сахарница и молочник.
Из маленького потертого магнитофона, стоявшего на краю стола, радио «Классик» разливалось менуэтом Баха.
Варвара Сергеевна невольно улыбнулась – осталось только нарядить Жанну в английский серый костюм и нацепить ей на голову элегантную, с маленьким цветком и вуалеткой шляпку.
Впрочем, к таким контрастам Варваре Сергеевне было не привыкать.
Читать бесплатно другие книги:
