Увечный бог. Том 1 Эриксон Стивен

– Значит, Тавор жива?

– Ее меч жив.

Ее меч – да, отатараловый клинок.

– Я могу отправить вас вперед? Найти след, если возможно.

– Теник будет разведывать дорогу впереди, – ответил Берок. – Очень опасно. Чужаки не встретят нас с радостью.

– Да с чего бы это?

Снова непонимающий взгляд. Потом Берок заговорил:

– Если наши враги, Масан Гилани, найдут нас до нашего окончательного воскрешения, то все, чего мы добиваемся, будет потеряно.

– А чего вы добиваетесь?

– Освобождения нашего хозяина.

Она хотела было задать еще несколько вопросов, но передумала. Нижние боги, так вы не те, кого меня отправили искать? Но вы хотели найти нас? Уголек, жаль, что тебя здесь нет – объяснила бы, что происходит. Но я нутром чую – дело плохо. Вашего хозяина? Только не говорите…

– Ладно. Давайте уберемся отсюда, а потом накормите нас, как обещали. Но нормальной едой, ясно? Я из цивилизованной страны. Дал-Хон, Малазанская империя. И сам император родом из Дал-Хона.

– Масан Гилани, – сказал Берок, – нам ничего не известно об империи, о которой ты говоришь. – Т’лан имасс помедлил и добавил: – Но того, кто был когда-то императором… его мы знаем.

– Серьезно? До или после того, как он умер?

Пять имассов снова уставились на нее. Берок спросил:

– Масан Гилани, в чем смысл этого вопроса?

Она заморгала и медленно покачала головой.

– Ни в чем, думаю, – совсем никакого смысла.

Заговорил другой т’лан имасс:

– Масан Гилани…

– Что?

– Твой старый император…

– Что с ним?

– Он был лжецом?

Масан Гилани почесала затылок и, подобрав поводья, повернулась к коню.

– Это зависит…

– От чего?

– От того, верить ли всему, что врут о нем люди. Все, убираемся отсюда, поедим-попьем – и найдем меч Тавор; и если Опонны улыбнутся, она окажется при нем.

Ее необычайно поразило, когда имассы поклонились. Потом рассыпались в пыль и унеслись по ветру.

– И где тут достоинство? – спросила она и снова посмотрела на поле битвы и кипящие стаи ортенов. А где достоинство хоть в чем-нибудь, женщина?

Пока держи все в себе. Ты не знаешь, что тут произошло. Ничего не знаешь наверняка. Пока не знаешь. Просто потерпи.

Достоинство в том, чтобы просто терпеть. Как мама.

Запах горелой травы. Одна щека прижата к чему-то мокрому, вторую овевает холодный воздух, неподалеку щелкает жук. Солнечный свет пробивается сквозь веки. Пыльный воздух просачивается в легкие и выходит обратно. Части его тела лежат рядышком. По отдельности. По крайней мере, так кажется, хотя такое представляется невозможным, так что он отбрасывает эту мысль, что бы ни говорили ему чувства.

Мысли; хорошо, что они хоть есть. Это просто триумф. И если бы только суметь сложить свои кусочки воедино – те, которых не хватает. Но это может подождать. Сначала нужно найти какие-то воспоминания.

Его бабушка. Ладно, по крайней мере, старая женщина. Предположения могут быть опасными. Возможно, это ее поговорка. А родители? Что там с ними? Попробуй вспомнить, разве сложно? Его родители. Не слишком блестящие. На удивление тупые… он всегда задавался вопросом: не прячут ли они что-то. Должно же было что-то быть? Скрытые интересы, тайные страстишки. В самом ли деле маму так волновало, что наденет сегодня вдова Тридли? Этим и ограничивался ее интерес к внешнему миру? У бедной соседки и было-то всего две рубахи и одно платье до лодыжек, совсем истрепанное; а как еще быть женщине, муж которой остался высохшим трупом в песках Семи Городов, – а на пособие по утере кормильца не особо разгуляешься. А тот старик дальше по улице, который все пытался подкатить к ней, что ж, ему просто практики не хватало. И не стоило насмехаться над ним, мама. Он делал все, что мог. Мечтал о счастливой жизни, мечтал пробудить что-то в печальных глазах вдовы.

Без надежды мир пуст.

А если папа постоянно насвистывал какую-то бесконечную песенку, если не прерывался, как будто отвлеченный какой-то мыслью или пораженный самим ее наличием, так человеку преклонных лет есть о чем подумать, так? Было похоже, что так. И если он норовил нырнуть в толпу, не глядя никому в глаза, так что ж: был целый мир мужчин, позабывших, как быть мужчиной. Или никогда не знавших. И это были его родители? Или чьи-то еще?

Откровения обрушились внезапно. Одно, три, десятки, целая лавина… сколько ему тогда было? Пятнадцать? Улицы Джакаты внезапно стали тесны перед глазами, домишки съежились, здоровяки квартала превратились в хвастливых карликов с жалкими глазками.

Оказалось, что где-то существует целый другой мир.

Бабушка, я видел блеск в твоих глазах. Ты выбила пыль из золотого ковра и развернула его передо мной, как дорогу. Для моих нежных ножек. Где-то там целый другой мир. Он называется «учение». Называется «знания». Называется «магия».

Корни, личинки и завязанные пряди чьих-то волос, маленькие куклы и фигурки из ниток с измазанными лицами. Паутина кишок, пучки выпавших, ощипанных вороньих перьев. Рисунки на глиняном полу, капельки пота стекают со лба. Грязь требовала усилий, вкус на языке напоминал об облизанном стилусе; и как мерцали свечи и прыгали тени!

Бабушка? Твой драгоценный мальчик разодрал себя на части. Его плоть терзали клыки – его же клыки, терзали без конца. Сам кусал, рвал и шипел от боли и ярости. Падал с затянутого дымом неба. Снова взлетал, на новых крыльях, скрипя суставами, – скользящий ночной кошмар.

Нельзя вернуться от этого. Нельзя.

Я ощупывал собственную бесчувственную плоть, и она была погребена под другими телами. И текла кровь. Я замариновался в крови. То есть вот это тело. Бывшее прежде моим. Вернуться нельзя.

Мертвые конечности шевелились, вялые лица поворачивались, словно глядя на меня… но я не настолько груб, чтобы таскать их за собой. Не нужно обвинять меня такими блеклыми глазами. Какой-то дурак спускается сюда – может, моя пропитанная кожа кажется теплой, но это тепло она впитала от всех этих других трупов.

Я не вернусь. Не вернусь отсюда.

Отец, знал бы ты все, что я повидал. Мать, если бы ты приоткрыла собственное сердце настолько, чтобы благословить несчастную вдову по соседству.

Объясните этому дураку, ладно? Мы лежали в куче тел. Нас собрали. Друг, тебе не стоило вмешиваться. Может, они не обращают на тебя внимания, хотя не понимаю почему. И руки у тебя холодные, боги, такие холодные!

Крысы, утыкаясь носами, откусывали кусочки меня из воздуха. В мире, где каждый – солдат, не замечают тех, кто под ногами, но даже муравьи бьются между собой. Мои крысы. Они так старались, а теплые тела для них как гнезда.

Но не всего же меня они съели. Это невозможно. Может, ты меня и вытащишь, хотя не целиком.

Хотя, кто знает. Бабуля, кто-то привязал ко мне ниточки. Когда все вокруг рушилось, он привязал ниточки. К моим Худом проклятым крысам. Ох, и умный ублюдок, Быстрый. Ох, и умный. Весь, весь, я целиком тут. А потом кто-то выкопал меня, вытащил. А короткохвостые только поглядывали и мялись, как будто хотели возразить, но не стали.

Он отнес меня в сторону; и таял на ходу.

Забой скота продолжался. Они постоянно насвистывали какую-то бесконечную песенку, если не прерывались, как будто отвлеченные какой-то мыслью или пораженные самим ее наличием.

Да, он отнес меня в сторону, но где же все?

Кусочки собрались воедино, и Флакон открыл глаза. Он лежал на земле, солнце висело над самым горизонтом, желтая трава у лица была мокрой от росы и пахла прошедшей ночью. Утро. Он вздохнул, медленно сел; тело словно покрылось трещинами. Он поглядел на человека, пригнувшегося к костру из навозных лепешек. Его руки были холодны. И он таял.

– Капитан Рутан Гудд, сэр…

Человек посмотрел, кивнул, не переставая расчесывать пальцами бороду.

– Думаю, это птица.

– Сэр?

Капитан показал на круглый кусок подгорелого мяса на вертеле над углями.

– Вроде как с неба упала. И перья были – они уже сгорели. – Он покачал головой. – Правда, и зубы были. Птица. Ящерица. Два пучка соломы в двух руках, как говаривали на острове Бей.

– Мы одни.

– Пока что. Не удалось их догнать – ты становился все тяжелее и тяжелее.

– Сэр, вы несли меня? – Он таял. Кап-кап. – И долго? Сколько дней?

– Нес? Тебя? Я что, похож на тоблакая? Нет, тянул на салазках… вон, у тебя за спиной. Тянуть легче, чем нести. Немного. Жалко, нет собаки. В детстве я… ладно, проще говоря, я знаю, что значит хотеть собаку. Но вчера я за собаку богу глотку перегрыз бы.

– Я уже в состоянии идти, сэр.

– А салазки тянуть сможешь?

Нахмурившись, Флакон повернулся к волокуше. Два длинных копья и куски еще двух-трех. Все перевязано обрывками ремней от кожаных почерневших доспехов.

– Так, похоже, на них нечего везти, сэр.

– Я-то думал – меня, морпех.

– Ну, я могу…

Рутан поднял вертел и помахал им.

– Шучу, солдат. Ха-ха. Ну вот, вроде готово. Жарка – процесс превращения знакомого в неузнаваемое, а значит, вкусное. Когда возник разум, первым вопросом было: «А можно это пожарить?» В конце концов, попробуй коровью морду… ну, люди в самом деле едят… а, неважно. Ты наверняка голоден.

Флакон подошел ближе. Рутан снял птицу с вертела и, разорвав пополам, протянул морпеху его долю.

Ели молча.

Наконец, обсосав и выплюнув последнюю косточку, слизав жир с пальцев, Флакон вздохнул и посмотрел на сидящего напротив.

– Сэр, я видел, как вас завалило примерно сотней короткохвостых.

Рутан прочесал пальцами бороду.

– Точно.

Флакон отвел взгляд, потом начал снова:

– Полагали, что вы мертвы.

– Доспехи они не пробили, но я весь в синяках. Словом, они втоптали меня в землю и, ну, сдались. – Он поморщился. – Выкапываться пришлось долго. И, не считая мертвых, которых они собрали в кучу, не было видно ни Охотников за костями, ни союзников. С хундрилами, похоже, покончено – я никогда не видел столько мертвых коней. Траншеи захвачены. Летерийцы нанесли врагу урон и сами пострадали… и трудно сказать, сколько погибло с обеих сторон.

– Похоже, кое-что я видел, – сказал Флакон.

– Но я смог учуять тебя, – сказал капитан, не глядя Флакону в глаза.

– Как?

– Вот так. Тебя почти не было, но осталось достаточно. И я вытащил тебя.

– А они только смотрели.

– Они? Не обратил внимания. – Рутан вытер ладони о бедра и встал. – Готов идти, солдат?

– Думаю, да. И куда мы идем, сэр?

– Искать тех, кто еще остался.

– Сколько прошло времени?

– Четыре дня – или пять.

– Сэр, вы – буревсадник?

– Волна-убийца?

Флакон нахмурился еще больше.

– Опять шучу, – сказал Рутан Гудд. – Давай заберем, что есть на салазках… найди себе меч. И прочее, что может понадобиться.

– Все это было ошибкой, да?

Капитан взглянул на Флакона.

– Ошибкой становится все, солдат, рано или поздно.

Далеко внизу пенился бурлящий водоворот. Он стоял на самом краю обрыва и смотрел вниз. Справа покосившийся камень отмечал край почти ровной вершины, а в стороне узловатая черная Скала, похожая на торчащий гигантский палец, словно испускала мутный белый туман.

В конце концов он повернулся, пересек ровный участок – двенадцать шагов до отвесной стены – и вошел в туннель с разбросанными по сторонам булыжниками. Перебравшись через ближайшую кучу камней, он нашел пыльную промасленную накидку, застрявшую в расщелине. Откинув ткань в сторону, он достал подранную сумку. Она настолько сгнила, что швы на дне начали расползаться; пришлось быстро поставить ее на ровную землю, чтобы содержимое не вывалилось.

Звякнули монеты, перестукивались какие-то мелкие безделушки. И два предмета покрупнее, каждый с предплечье человека, завернутые в кожу, упали на камень – но совершенно беззвучно. Он поднял только эти два предмета; один заткнул за пояс, а другой развернул.

Это был скипетр из простого черного дерева, отделанный на концах потускневшим серебром. Рассмотрев скипетр, он подошел к основанию Скалы анди. Порывшись в кисете на поясе, он достал завязанный узлом пучок конских волос, бросил его к ногам и размашисто начертил скипетром круг над черным камнем. Потом отступил назад.

Через мгновение он, затаив дыхание, наполовину обернулся. И заговорил извиняющимся тоном:

– Да, Мать, это старая кровь. Старая и жидкая. – Он помедлил и добавил: – Скажи Отцу, что я не прошу прощения за свой выбор… да с чего бы мне? Неважно. Мы оба сделали все, что я мог. – Он весело хмыкнул. – И ты могла бы сказать то же самое.

Он обернулся.

Тьма перед ним сгустилась во что-то плотное. Он глядел молча, хотя присутствие было вполне ощутимым, огромным во мраке за его спиной.

– Если бы он хотел слепого подчинения, так и держал бы меня закованным. А ты, Мать, могла бы оставить меня ребенком навсегда и прятать под своим крылышком. – Он неуверенно вздохнул. – И мы все еще здесь, но мы сделали то, чего вы оба желали. Мы почти всех победили. Только одного никто из нас не ожидал: как все это нас изменит. – Он бросил короткий взгляд за спину. – Мы изменились.

В круге позади него темный силуэт открыл алые глаза. Копыта стукнули по камню, как лезвия железного топора.

Он ухватил полночную гриву и запрыгнул на спину призрачного коня.

– Храни свое дитя, Мать. – Он развернул коня, проехал вдоль края обрыва и обратно – к выходу из туннеля. – Я так долго был среди них; все, что ты дала мне, осталось лишь тихим шепотом в закоулках моей души. Ты с презрением относилась к людям, и теперь все рушится. Но я даю тебе это. – Он развернул коня. – Теперь твоя очередь. Твой сын открыл дорогу. А его сын… если он захочет получить скипетр, пусть придет и заберет.

Бен Адаэфон Делат крепче вцепился в гриву коня.

– Ты сделала свой ход, Мать. Пусть Отец сделает свой, если захочет. Но теперь это наше дело. Не вмешивайся. Прикрой глаза, потому что, клянусь, мы сверкнем! Когда мы прижаты к стене, Мать, ты не представляешь, на что мы способны.

Он ударил пятками в бока коня. Скакун понесся вперед.

А теперь, милый призрак, может получиться не слишком просто.

Конь доскакал до края. И понесся дальше, по воздуху. А потом – вниз, вонзаясь в кипящий водоворот.

Привидение, выдыхающее тьму, осталось в огромной пещере. Рассыпавшиеся монеты и безделушки блестели на черном камне.

А потом послышался стук трости по камню.

Глава третья

• «Пора идти в стылую ночь», —
• И сам голос очень холодный.
• Чтобы пробудить меня к тишине,
• Крики звали меня в небо.
• Но земля держала крепко…
• Все это было так давно,
• И в это блеклое утро крылья
• Горбатой тенью на моей спине,
• И звезды ближе, чем прежде.
• Приходит время, боюсь, отправляться на поиски
• Этого голоса, и я ближе к краю.
• «Пора идти в стылую ночь», —
• Говорит усталый голос.
• Я ничего не могу поделать,
• Если мечты о полете – последняя надежда на свободу.
• Буду на последнем вздохе молить о крыльях.

«Стылая ночь»Билигер

В каюте висел густой дым. Все иллюминаторы были распахнуты, шторы раздвинуты, но в неподвижном воздухе изнуряющий жар ласкал обнаженную плоть, как лихорадочный язык. Прокашлявшись, чтобы избавиться от зуда в верхней части груди, Фелаш, четырнадцатая дочь королевы Абрастал, откинулась головой на мягкую, пусть грязную и влажную, подушку.

Ее камеристка набивала кальян.

– Точно сегодня? – спросила Фелаш.

– Да, ваше высочество.

– Ладно, полагаю, я должна быть в восторге. Я дожила до пятнадцати, да взовьются знамена. Хотя здесь вообще ничего не колышется. – Она прикрыла глаза и тут же распахнула их. – Это что, волна?

– Я ничего не почувствовала, ваше высочество.

– Терпеть не могу жару. Отвлекает. Нашептывает мысли о смертности, внушая одновременно уныние и странное нетерпение. Если мне суждено вскорости умереть, слушайте, давайте покончим с этим.

– Легкий застой крови, ваше высочество.

– А боль в заднице?

– Недостаток упражнения.

– А сухость в горле?

– Аллергия.

– А то, что вообще все болит?

– Ваше высочество, – сказала камеристка, – а бывает так, что все симптомы сами собой исчезают?

– Хм. При оргазме. Или если я вдруг э… чем-то занята. – Камеристка оживила водяную трубку и подала принцессе серебряный мундштук.

Фелаш посмотрела на него.

– Когда я начала?

– Растабак? Вам было шесть.

– А почему, напомни?

– А иначе вы сгрызли бы ногти до основания, насколько помню, ваше высочество.

– Ах да, детские привычки, слава богам, я излечилась. Как думаешь, выбраться на палубу? Клянусь, я почувствовала волну, а это внушает оптимизм.

– Положение опасное, ваше высочество, – предупредила камеристка. – Экипаж устал работать с насосами, а судно все равно сильно кренится. Земли не видно, и ни дуновения ветерка. Риск утонуть очень велик.

– И выбора у нас не было?

– Капитан и старший помощник не согласны с такой оценкой, ваше высочество. Есть погибшие, мы еле держимся на плаву…

– Это все Маэль, – отрезала Фелаш. – Не представляла, насколько голоден ублюдок.

– Ваше высочество, мы никогда прежде не заключали таких сделок со Старшим богом…

– И никогда впредь! Но ведь мама услышала, так ведь? Услышала. Разве это не стоит жертв?

Камеристка ничего не ответила и, откинувшись назад, приняла позу для медитации.

Фелаш, прищурившись, рассматривала старшую женщину.

– Прекрасно. У каждого свое мнение. Неужели хладнокровие наконец одержало верх?

– Не могу сказать, ваше высочество. Прикажете…

– Нет. Ты сама сказала, что мне надо больше двигаться. Выбери подходящий наряд, откровенный и чтобы стройнил, как и подобает моей внезапной зрелости. Пятнадцать! Боги, вот и началось увядание!

Шурк Элаль видела, с каким трудом старший помощник передвигается по накренившейся палубе. Она понимала, что нехватка частей тела не добавляет уверенности, но при всей неуклюжести он двигался достаточно быстро, хоть и морщась и вздрагивая при каждом шаге. Очень неприятно жить с болью, день за днем, ночь за ночью, с каждым проклятым вдохом.

– Я восхищаюсь тобой, Скорген.

Он, появившись на косой палубе, уставился на Шурк.

– Капитан?

– Ты только морщишься, и все. Думаю, есть много видов мужества, и многие из нас его даже не замечают. И не всегда нужно смотреть смерти в лицо, так ведь? Иногда дело в том, чтобы смотреть в лицо жизни.

– Как скажете, капитан.

– Что доложишь? – спросила она.

– Мы тонем.

Ясно. Она представила, как проплывет немного, а в конце концов опустится, как раздутый мешок с намокшими травами, на самое дно. Тогда пешком, но куда?

– Думаю, на север.

– Капитан?

– «Бессмертная благодарность» не заслужила такой участи. Готовь шлюпки. Сколько у нас времени?

– Трудно сказать.

– Почему?

Глаз Скоргена уставился на нее.

– Я имел в виду, что говорить не хочется. Плохо дело, да?

– Скорген, мне пора упаковывать сундучок?

– Хотите сундучок взять? А он поплывет? Ну, на веревке за шлюпкой? У нас их только две на плаву, и то потрепанные. Двадцать девять человек экипажа, вы, я и наши гостьи. Если в шлюпке будет десять человек, нас опрокинет первым же буруном. Я плохо считаю, но, кажется, мест не хватит. Человек может продержаться в воде, но недолго – акулы так и шныряют вокруг. На лодку лучше всего человек восемь. И довольно быстро столько и останется. Но ваш сундучок путает все мои расчеты.

– Скорген, ты помнишь, как грузил мой сундучок?

– Нет.

– Потому что у меня его нет. Это просто выражение такое.

– Так легче. И потом, – добавил он, – у вас, наверное, не будет времени собираться. Мы вот-вот перевернемся – так мне сказали.

– Странник меня побери, зови гостий!

Он показал ей за спину.

– А вот высокорожденная сама идет, капитан. Она на воде прекрасно продержится, пока…

– Спускай шлюпки и собирай экипаж, – скомандовала Шурк и пошла мимо старшего помощника навстречу принцессе.

– А, капитан, я должна…

– Нет времени, ваше высочество. Берите камеристку и какую-нибудь одежду – чтобы не замерзнуть. Корабль тонет, и нужно садиться в шлюпки.

Заморгав по-совиному, Фелаш огляделась.

– Выглядит критично.

– В самом деле?

– Да. Полагаю, покинуть корабль – последнее, чего захочется, если ты в море.

Шурк Элаль кивнула.

– Именно так, ваше высочество. Особенно в море.

– И другого выхода нет? Паниковать – это совсем на вас не похоже.

– А я, по-вашему, паникую?

– Ваш экипаж…

– Это мягко говоря, ваше высочество, поскольку у нас не хватает места, чтобы забрать всех, значит, некоторые погибнут в акульей пасти. Думаю, это довольно неприятная смерть, так сказать.

– Ого. Так что можно сделать?

– Готова выслушать любые предложения, ваше высочество.

– Может, ритуал спасения…

– Чего?

Пухлые пальчики зашевелились.

– Давайте оценим ситуацию. Шторм повредил корпус, верно?

– Мы на что-то наткнулись, ваше высочество. Надеюсь, на голову Маэля. Мы не можем провести ремонт, а насосы не справляются. Как вы можете заметить, правый борт посередине почти затоплен. И если бы не штиль, мы уже перевернулись бы.

– Полагаю, трюм полон воды.

– Совершенно верное предположение, ваше высочество.

– И его нужно…

Ужасный стон прокатился по палубе под их ногами.