Увечный бог. Том 1 Эриксон Стивен

Брис Беддикт подошел и встал рядом.

– Да. Я проснулся и почувствовал, что тебя нет, – и начал думать.

Когда-то она нервничала в его присутствии. Когда-то она представляла себе невозможные сцены – так человек вызывает в воображении желания, которые, как он понимает, никогда не осуществятся. А теперь она исчезла из его постели – и ему беспокойно. Несколько дней, и мир переменился.

– Думать о чем?

– Не знаю, стоит ли говорить.

В его голосе звучала печаль. Араникт наполнила легкие дымом, медленно выдохнула.

– Могу поспорить, Брис, уже слишком поздно.

– Я раньше никогда не влюблялся. Не влюблялся так. Никогда не чувствовал себя настолько… беспомощным. Как будто, сам того не заметив, отдал тебе всю свою силу.

– И в детских историях такого не рассказывают, – ответила Араникт. – Принц и принцесса, оба отважные и сильные, равные в великой любви, которую завоевали. Сказка кончается взаимным восхищением.

– Какой-то кисловатый привкус.

– Привкус самовосхваления, – сказала она. – Во всех этих сказочках прячется нарциссизм. Фокус – в зеркальном отражении героя; принцесса для принца, принц для принцессы, но на деле он один, сам с собой. Речь о любви благородного к себе. Герой получает прекраснейшую возлюбленную за свое мужество и достоинства.

– И эти возлюбленные – всего лишь зеркала?

– Из блестящего серебра.

Она чувствовала на себе его взгляд.

– Однако, – сказал он, помолчав. – У нас ведь не так, правда? Ты не мое зеркало, Араникт. Ты другая. Я не отражаюсь в тебе, как и ты не отражаешься во мне. Так что же такое мы нашли и почему я преклоняю колени перед этим?

Огонек самокрутки сверкнул как зарождающееся солнце, только чтобы угаснуть.

– Откуда мне знать, Брис? Я словно смотрю с такого угла, который никому больше недоступен, и ничто не разделяет нас; яркий свет – и твои защитные сооружения испаряются. Поэтому ты чувствуешь себя беззащитным.

Он хмыкнул.

– Но у Тегола и Джанат не так.

– Да, я слышала о них, и мне кажется, что, куда бы ни смотрел один, второй смотрит в другую сторону. Он – ее король, а она – его королева, а все остальное проистекает из этого. Думаю, такая любовь крайне редка.

– Но у нас не такая, Араникт?

Она не ответила. Да и что сказать? Я как будто раздулась, проглотив тебя живьем, Брис. И я чувствую в себе эту тяжесть, какой не чувствовала прежде никогда. Она отбросила окурок.

– Ты слишком беспокоишься, Брис. Я твоя возлюбленная. На этом и остановимся.

– Но ты еще и моя атри-седа.

Она улыбнулась во тьме.

– Потому-то, Брис, я здесь.

– То есть?

– Что-то прячется. Вокруг нас, неуловимое как дым. Оно проявилось пока только раз, во время боя, среди малазанцев – там, где адъюнкт лежала без сознания. За всем этим таится чья-то рука, Брис, и я ей не доверяю.

– Где лежала адъюнкт? Но, Араникт, то, что произошло там, спасло жизнь Тавор и, вероятно, жизни остальных Охотников за костями. На’руки бежали от этого места.

– И все же мне страшно, – настаивала она, вынимая новую самокрутку с растабаком. – Союзник должен открыться.

Она достала серебряную коробочку со смоляным запальником. Ночной ветер никак не давал ей разжечь пламя; она спряталась за Бриса и повторила попытку.

– У союзников, – сказал он, – есть собственные враги. И открыться, я думаю, рискованно.

Пламя вспыхнуло, и самокрутка зажглась. Араникт отступила на полшага.

– Пожалуй, это верное замечание. Что ж, полагаю, мы всегда подозревали, что война адъюнкта – не ее личная.

– Как бы ей ни хотелось, – сказал он с каким-то сдержанным уважением.

– Завтрашние переговоры могут оказаться очень неприятными, – заметила Араникт, – если она не смягчится. Нам нужно знать, что известно ей. Нам нужно понять, чего она ищет. И главное, мы должны разобраться, что случилось в бою с на’руками.

Она удивилась, когда Брис погладил ее щеку, а потом, наклонившись, поцеловал. Она гортанно рассмеялась.

– Опасность – самый соблазнительный наркотик, да, Брис?

– Да, – прошептал он, но все же отступил на шаг. – Обойду периметр, атри-седа, и встречу рассвет с солдатами. Ты сумеешь отдохнуть перед переговорами?

– Более-менее.

– Хорошо. Тогда до встречи.

Она смотрела ему вслед. Странник меня побери, он просто вылез обратно.

– Уж если растянулся, то и останется растянутым, – проворчала Ханават. – Что теперь толку?

Шелемаса продолжала втирать масло в дряблый живот женщины.

– Толк в том, чтобы чувствовать себя лучше.

– Ладно, верю, хотя думаю, что главное тут – внимание.

– Именно этого мужчинам и не понять, – ответила молодая женщина, наконец отодвигаясь и потирая ладони. – У нас стальные души. А как иначе?

Ханават напряженно посмотрела в сторону.

– Мое последнее дитя, – сказала она. – Мой единственный ребенок.

Шелемаса ничего не ответила. В бою с на’руками Ханават потеряла всех детей. Всех. Но если это жестоко, то все равно не сравнится с участью Голла. Там, где мать гнется, отец ломается. Их нет. Он повел их на смерть, а сам выжил. Духи, безумие – ваш дар.

Бой не прошел бесследно и для самой Шелемасы. Она скакала сквозь пронзительный шквал молний, справа и слева взрывались тела, обдавая ее шипящей кровью. Ржание коней, топот надвигающихся чудовищ, треск костей… даже сейчас эта ужасная мешанина звуков гудела в ее мозгу; поток звуков бился в уши изнутри. Она стояла на коленях в палатке Ханават, дрожа от воспоминаний.

Старшая из женщин, видимо, что-то почувствовала и положила шершавую ладонь на бедро Шелемасы.

– Пройдет, – пробормотала она. – Я вижу такое у всех выживших. Волна воспоминаний, ужас в глазах. Но это пройдет, говорю тебе.

– И у Голла тоже?

Ладонь задрожала.

– Нет. Он Военный вождь. У него не пройдет. Битва не осталась в прошлом. Он проживает ее снова и снова, каждый миг, днем и ночью. Я потеряла его, Шелемаса. Мы все его потеряли.

В живых – восемьсот восемьдесят воинов. Она была среди них, они вместе пережили разгромное отступление, и она видела то, что видела. Мы больше никогда не будем сражаться, со славой и весельем древних времен. Наша боевая эффективность, как написали бы в малазанских свитках, подорвана. Хундрильские «Выжженные слезы» уничтожены. И это не было славным поражением. Гораздо хуже. Мы стали лишними в одно мгновение. Ничто не может так сломить дух, как подобное осознание.

Нужен новый Военный вождь, но, скорее всего, не одобрят никого. Воля умерла. Нечего собирать в кулак.

– Я пойду на переговоры, – сказала Ханават, – и хочу, чтобы ты пошла со мной, Шелемаса.

– А твой муж…

– Лежит в палатке старшего сына. Не принимает ни пищи, ни питья. Собирается уйти. Очень скоро мы сожжем его тело на погребальном костре, но это всего лишь формальность. Мой траур уже начался.

– Я знаю… – Шелемаса помедлила, – у вас были трудности. Слухи о его увлечениях…

– Это самое горькое, – перебила Ханават. – Да, Голл постоянно смотрел на сторону. Я давно приучилась терпеть. Но больнее всего то, что мы снова обрели друг друга. Перед самой битвой. Наша любовь воскресла. Мы снова были… счастливы. Несколько мгновений… – Она замолкла, потому что из глаз потекли слезы.

Шелемаса подобралась ближе.

– Расскажи о ребенке, которого носишь, Ханават. Я же никогда не была беременна. Что ты чувствуешь? Наполненность, да? Он шевелится? Говорят, они то и дело шевелятся.

Улыбнувшись сквозь слезы, Ханават сказала:

– Ну ладно. Что чувствую? Как будто проглотила целиком свинью. Продолжать?

Шелемаса коротко рассмеялась и кивнула. Рассказывай о хорошем. Чтобы заглушить крики.

– Дети спят, – сказала Джастара, опускаясь рядом с ним на колени и глядя на его лицо. – Сколько же в нем было от тебя. Твои глаза, твои губы…

– Молчи, женщина, – сказал Голл. – Я не лягу с вдовой сына.

Она отодвинулась.

– Тогда хоть с кем-нибудь, ради Худа. – Голл повернулся лицом к стенке палатки.

– Почему ты здесь? – спросила она. – Ты пришел в мою палатку как призрак всего, что я потеряла. Мало мне своих призраков? Чего ты от меня хочешь? Посмотри на меня. Я предлагаю тебе свое тело, давай разделим горе…

– Остановись.

Она еле слышно зашипела.

– Лучше ударь меня ножом, – сказал Голл. – Сделай это, женщина, и я буду благословлять тебя на последнем издыхании. Нож. Причини мне боль, посмотри, как я мучаюсь. Сделай, Джастара, во имя моего сына.

– Ах ты, эгоистичный кусок навоза, с чего мне потакать тебе? Убирайся. Найди другую дыру, где спрятаться. Думаешь, твоим внукам будет приятно на все это смотреть?

– Ты не хундрилка по рождению, – сказал он. – Ты из гилков. И ничего не понимаешь в наших обычаях…

– Хундрилы были страшными воинами. И остались. Ты должен встать, Голл. Должен собрать своих духов – всех – и спасти свой народ.

– Мы не виканцы, – прошептал он, снова вцепившись когтями себе в лицо.

Она разразилась проклятием.

– Нижние боги, ты и вправду думаешь, что Колтейн со своими проклятыми виканцами справились бы лучше?

– Он нашел бы способ.

– Дурак. Ничего удивительного в том, что жена насмехается над тобой. И в том, что все любовницы отвернулись от тебя…

– Отвернулись? Да они все мертвы.

– Так найди новых.

– Кто полюбит труп?

– Вот ты и заговорил правильными словами, Военный вождь. Кто? Ответ лежит передо мной, тупой старик. Вот уже пять дней. Ты – Военный вождь. Встряхнись, будь ты проклят…

– Нет. Завтра я препоручу свой народ заботам адъюнкта. Хундрильских «Выжженных слез» больше нет. Все кончено. И я кончен.

Перед его глазами мелькнуло лезвие ножа.

– Ты этого хочешь?

– Да, – прошептал он.

– С чего начать?

– Решай сама.

Нож исчез.

– Ты сам сказал, я из гилков. Что я знаю о милосердии? Ищи сам путь к Худу, Голл. Виканцы погибли бы так же, как погибли твои воины. Точно так же. Бывают проигранные битвы. Так заведено. Но ты еще дышишь. Собери свой народ – они ждут тебя.

– Нет. Больше никогда я не поведу воинов на битву.

Она прорычала что-то неразборчивое и ушла, оставив его одного.

Он смотрел на стенку палатки, слушая собственное бессмысленное дыхание. Я знаю, что это такое. Страх. Всю мою жизнь он поджидал меня в холодной ночи. Я творил ужасные дела, и наказание близится. Прошу, поторопись.

Ведь ночь очень холодна и подбирается все ближе.

Глава четвертая

• Мы раньше не знали ничего.
• Теперь знаем все.
• Убирайся с наших глаз.
• Наши глаза пусты.
• Посмотри в наши лица
• и гляди, если посмеешь.
• Мы – кожа войны.
• Мы – кожа войны.
• Мы раньше не знали ничего.
• Теперь знаем все.

«Кожа»Сежарас

Столько пота, что можно утонуть. Он дрожал под мехами, как и каждую ночь после битвы. Проснулся, дрожа, мокрый, сердце колотится. И перед глазами картинки. Кенеб, за мгновение до того как его разорвало на части, повернувшись в седле, смотрит на Блистига холодным понимающим взглядом. Глаза в глаза, в десяти шагах. Но это же невозможно. Я знаю – невозможно. Меня и близко не было. Он не поворачивался, не оглядывался. Он не видел меня. Не мог.

И не вой на меня из тьмы, Кенеб. Не гляди. Я вовсе ни при чем. Оставь меня в покое.

Но проклятая армия понятия не имела, как прорываться, как отступать перед превосходящим противником. Каждый солдат сам по себе – вот смысл отхода. А они вместо этого сохраняли порядок. «Мы с вами, Кулак Блистиг. Смотрите, как мы шагаем. Идем на север, да? Нас не преследуют, сэр, и это хорошо, то есть мы их не чувствуем. Ну, знаете, сэр, как Худов дух, прямо на загривке. Не чувствуем. Держим строй, сэр. Полный порядок…

– Полный порядок, – прошептал он в сумраке палатки. – Нужно было рассеяться по ветру. Искать свой путь домой. К цивилизации. К здравому рассудку.

Пот высыхал или впитывался в шкуру. Ему все еще было холодно, и живот свело от страха. Что случилось со мной? Они глядят. Из тьмы. Глядят. Колтейн. Дукер. Тысячи за стенами Арэна. Они смотрят на меня сверху вниз, как мученики. А теперь Кенеб, на своем коне. Рутан Гудд. Быстрый Бен. Мертвые ждут меня. И не понимают, почему меня еще нет. Я должен быть с ними.

Они знают, что я уже не здешний.

Когда-то он был отличным солдатом. Достойным командиром. Достаточно умным, чтобы сохранить жизнь солдатам гарнизона; герой, спасший Арэн от Вихря. Но потом появилась адъюнкт и все пошло кувырком. Она призвала его, оторвала от Арэна – а его могли сделать Первым Кулаком, Защитником Города. Он получил бы дворец.

Она украла мое будущее. Мою жизнь.

Малаз оказался еще хуже. Там он повидал гнилую сердцевину империи. Маллик Рэл, предатель Арэнского легиона, убийца Колтейна, и Дукера, и остальных – в этом нет ни малейшего сомнения. И этот жрец-джистал нашептывал на ухо императрице, и его месть виканцам еще не закончена. И нам тоже. Ты привела нас в то гнездо, Тавор, и большинство из нас мертвы. За все, что ты сотворила, я никогда тебя не прощу.

Стоя перед ней, он чувствовал поднимающуюся тошноту. Каждый раз ему до дрожи хотелось ухватить ее за горло и придушить, рассказать, что она с ним сделала, пока свет будет гаснуть в этих мертвых, пустых глазах.

Я был когда-то хорошим офицером. И честным солдатом.

А теперь живу в ужасе. Что она сделает с нами еще? И’Гхатана мало. Малаза мало. И Летера тоже мало. На’руки? Мало. Будь проклята, Тавор, я готов умереть за правое дело. Но это?

Никогда прежде он не испытывал такой ненависти. Она наполняла его своим ядом, а мертвые смотрели на него со своих мест на пустошах царства Худа. Мне убить ее? Этого вы все хотите? Скажите!

Стенки палатки посветлели. Переговоры сегодня. Адъюнкт, и вокруг нее Кулаки – новые и один выживший старый. Но кто на меня посмотрит? Кто пойдет рядом со мной? Не Сорт. Не Добряк. Даже не Рабанд или Сканароу. Нет, а новые Кулаки и их старшие офицеры смотрят сквозь меня. Я уже призрак, уже из забытых. И чем же я заслужил это?

Кенеба нет. А с самого Летераса Кенеб во всех отношениях командовал Охотниками за костями. Управлял передвижениями, занимался снабжением, следил за дисциплиной и организацией. Коротко говоря, делал все. Есть у некоторых такие умения. Управлять гарнизоном достаточно просто. У нас был толстый квартирмейстер, сующий руку во все карманы, улыбчивый болван с острым взглядом, под рукой были поставщики – только и нужно было написать требование. А порой достаточно было подмигнуть или кивнуть.

Патрули уходили и приходили. Часовые менялись, стражники на воротах хранили бдительность. Мы хранили мир, а мир делал нас счастливыми.

А вот армия на марше – совсем другое дело. Вопросы снабжения мучили его, выедали мозг. Слишком о многом нужно думать, слишком о многом беспокоиться. Ну, сейчас мы стали стройнее… ха, миленько сказал. Наша армия – пехота и горстка тяжей с морпехами. Так что провизии более чем достаточно, если так бывает.

И это ненадолго. Она хочет, чтобы мы пересекли Пустошь… а что ждет нас там? Пустыня. Пустота. Нет, нас ждет голод, пусть наши фургоны набиты провизией. Голод и жажда.

И я не буду терпеть. Не буду. Не просите.

И они ведь не будут. Потому что он не Кенеб. И у меня нет причин выпендриваться. Я в этой компании хуже Банашара. У того хоть хватает наглости являться пьяным и смеяться над негодованием адъюнкта. Своего рода мужество.

Близился рассвет, и лагерь оживал. Слышны тихие разговоры, оцепенелые пробуждаются к суровой правде, глаза промаргиваются, души съеживаются. Мы – ходячие мертвецы. Чего еще ты хочешь от нас, Тавор?

Много чего. Он знал это, чувствовал, как впившиеся в грудь клыки. Негромко зарычав, он отпихнул шкуру и сел. Палатка Кулака. Столько места – а для чего? Для сырого воздуха, который дожидается его героического возвышения, его богами данного блеска. Он натянул одежду, поднял холодные кожаные сапоги и потряс – не завелись ли там скорпионы и пауки. Потом натянул сапоги. Надо отлить. Я был когда-то хорошим офицером.

Кулак Блистиг откинул полог и вышел из палатки.

Добряк огляделся.

– Капитан Рабанд!

– Слушаю, Кулак!

– Найди Пореса.

– Мастер-сержанта Пореса, сэр?

– Да какой бы чин он ни выбрал с утра. Его. Узнаешь по черным глазам. – Добряк задумался и добавил: – Интересно, кто сломал ему нос. Я бы медаль дал.

– Слушаю, сэр. Уже бегу.

Добряк, услышав приближающийся топот сапог, повернулся. К нему шла Кулак Фарадан Сорт, а следом за ней держалась капитан Сканароу. Обе выглядели несчастными. Добряк нахмурился.

– И с такими лицами вы намерены показаться перед своими солдатами?

Сканароу виновато отвела взгляд, но Сорт упорно смотрела на него.

– Твои собственные солдаты, Добряк, готовы взбунтоваться… поверить не могу, что ты приказал…

– Провести полный личный досмотр? А почему нет? Хотя бы выскребут дерьмо из штанов, генеральную уборку долго откладывали.

Фарадан Сорт пристально смотрела на него.

– Это все не притворство?

– Дам совет, – сказал Добряк. – Крепость в огне, черная желудочная чума косит поваров, ужин и крысы есть не хотят. А услышав, что во дворе балаган, жена смазывает петли на двери спальни. И вот я вхожу и начинаю втирать по поводу твоих стоптанных сапог. Что будешь думать, когда я уйду?

Сканароу сказала:

– Буду думать, как половчее вас убить, сэр.

Добряк поправил пояс с оружием.

– Солнце залило небосклон, милые. Мне пора на утренний моцион.

– Хотите нескольких сопровождающих, сэр?

– Щедрое предложение, капитан, но со мной ничего не случится. Да, если вдруг вскоре объявится Рабанд с Поресом, повысьте доброго капитана. Думаю, подойдет звание Всемогущего смотрителя Вселенной. Дамы…

Глядя ему вслед, Фарадан Сорт вздохнула и потерла лицо.

– Да уж, – пробормотала она, – ублюдок в чем-то прав.

– Потому он и ублюдок, сэр.

Сорт посмотрела на нее.

– Ставишь под сомнение репутацию Кулака, капитан?

Сканароу выпрямилась.

– Никак нет, Кулак. Просто говорю, как есть. Кулак Добряк – ублюдок, сэр. И был им, будучи капитаном, лейтенантом, капралом и семилетним хулиганом.

Фарадан Сорт посмотрела на Сканароу. Та тяжело пережила смерть Рутана Гудда – так тяжело, что Сорт предположила: их отношения были не просто отношениями боевых товарищей, офицеров. А теперь она обращается «сэр» к той, кто всего несколько дней назад была таким же капитаном. Поговорить с ней об этом? Сказать, что мне это так же неприятно, как было бы ей? А есть смысл? Она ведь держится? Ведет себя как проклятый солдат.

А еще Добряк. Кулак Добряк, спаси нас Худ.

– Моцион, – сказала она. – Нижние боги. А теперь, полагаю, пора встретиться с моими новыми солдатами.

– Пехотинцы – простые ребята, сэр. В них нет особой жилки, как у морпехов. Сложностей не будет.

– Они отступили в бою, капитан.

– Таков был приказ, сэр. И они только поэтому остались живы.

– Я начинаю понимать, зачем еще Добряку личный досмотр. Сколько побросали оружия, пошвыряли щитов?

– Посланные солдаты собирали брошенное по пути отхода, сэр.

– Не в этом дело, – сказала Сорт. – Они бросили оружие. А это может войти в привычку. Говоришь, сложностей не будет, капитан? Не про то думаешь. Меня беспокоят другие сложности.

– Поняла, сэр. Тогда лучше их встряхнуть.

– Думаю, скоро я стану очень противной.

– Ублюдком?

– Только женского рода.

– Может быть, сэр, но слово то же самое.

Если бы он мог успокоиться. Если бы справился с запахом и осадком от вчерашнего вина, избавился от головной боли и от кислого привкуса на языке. Если задержать дыхание, лежа как мертвец, признавший поражение. Вот тогда можно ее почувствовать. Ее шевеление глубоко под грубой, потрескавшейся кожей земли. Червь ворочается, и ты действительно чувствуешь ее, о жрец. Это грызущая тебя вина. Твой лихорадочный позор, от которого пылает лицо.

Его богиня подбирается ближе. Несомненно, хочет выбраться. Перед ней все мясо мира, чтобы его жевать. Кости – чтобы хрустели в ее пасти, тайны – чтобы поглощать. Но горы стонут, качаются и сползают в ее глубокие туннели. Моря бурлят. Леса дрожат. Червь Осени близится. «Благослови опадающие листья, благослови серые небеса, благослови горький ветер и спящих зверей». Да, Святая Мать. Я помню молитвы, Восстановление Покрова. «И усталая кровь напоит почву, плоть их тел низвергнется в твой живот. И Темные Ветры Осени жадно набросятся на их отлетевшие души. Их голосами будут стонать пещеры. Мертвые отвернулись от твердой земли, камня и прикосновения неба. Благослови их путешествие, из которого никто не возвращался. Души никому не нужны. Только плоть кормит живых. Только плоть. Благослови наши глаза, Д’рек, ведь они открыты. Благослови наши глаза, Д’рек, ведь они видят».

Он повернулся на бок. Яд проникает в плоть задолго до того, как душа покидает тело. Д’рек – жестоко отмеряет время. Она – лик неизбежного увядания. Разве он не благословляет ее каждым днем своей прожитой жизни?

Банашар кашлянул и медленно сел. Невидимые костяшки молотили череп изнутри. Он знал – чей-то кулак заперт внутри и рвется наружу. Да, прочь из моей головы. И что тут удивительного?

Он растерянно огляделся. «Слишком все цивилизованно», – решил он. Правда, небрежность лукаво бормочет о распаде, о какой-то беспечности. Но ни намека на безумие. Ни шепотка ужаса. Обычный порядок насмехался над ним. Безвкусный воздух, бледный мучительный рассвет, просачивающийся через полотно палатки, вырисовывал силуэты насекомых; каждая деталь вопила об обыденной правде.

Но ведь так многие умерли. Всего пять дней назад. Шесть, уже шесть. И я все еще слышу их. Боль, ярость, дикие крики отчаяния. И если я выйду этим утром, то снова увижу их. Морпехов. Тяжей. Роятся перед наступающим противником, но эти шершни столкнулись с чем-то более ужасным, чем они сами, и один за другим были раздавлены, вмяты в землю.

И хундрилы. Нижние боги, бедные «Выжженные слезы».

Слишком все цивилизованно: груды одежды, на полу валяются пыльные пустые кружки, бледная примятая трава, страдающая без прямых солнечных лучей. Вернется ли свет или трава обречена засохнуть и погибнуть? Ни одна травинка не знала. Теперь оставалось только терпеть.

– Спокойнее, – пробормотал он. – Прорвемся. Ты найдешь свободный путь. Снова почувствуешь дыхание ветра. Обещаю.

Ах, Святая Мать, это твои слова утешения? Свет вернется. Сохраняй терпение, его сладкий поцелуй все ближе. Новый день. Успокойся, болезный.

Банашар фыркнул и принялся искать кружку, в которой хоть что-нибудь осталось.

Перед Мертвым Валом стояли пять хундрильских воинов. Вид у них был потерянный, но решительный, если такое возможно, а «Мостожог» не был в этом уверен. Они избегали смотреть ему в глаза, но стояли крепко.

– И что, во имя Худа, мне с вами делать?

Он бросил взгляд через плечо. За его спиной стояли две женщины – новые сержанты, а за ними собирались другие солдаты. Обе женщины были похожи на мешки, набитые дурными воспоминаниями. Болезненно серые лица словно забыли обо всех радостях жизни, как будто повидали другую сторону. Ну же, девочки, все не так плохо, хреново только попадать туда.

– Командир? – спросила Сальцо, кивнув в сторону хундрилов.

– Хотят в наши ряды, – хмуро ответил Вал. – Переводятся из «Выжженных слез»… или как-то так. – Он снова повернулся к пятерым мужчинам. – Могу поспорить, Голл назовет это предательством и явится за вашими головами.

Старший из воинов, с лицом почти черным от вытатуированных слез, как будто сдулся под широкими, покатыми плечами.

– Душа Голла Иншикалана мертва. Все его дети погибли в бою. И он видит только прошлое. Хундрильских «Выжженных слез» больше нет. – Он показал на своих спутников. – Только мы будем сражаться.

– А почему не к Охотникам за костями? – спросил Вал.

– Кулак Добряк прогнал нас.

Другой воин прорычал:

– Он назвал нас дикарями. И трусами.

– Трусами? – Вал нахмурился еще сильнее. – Вы были в том бою?

– Мы были.

– И хотите сражаться? И где тут трусость?

Старший ответил:

– Он хотел опозорить нас перед нашим народом, но мы уничтожены. Мы стоим на коленях в тени Колтейна, сломленные неудачей.

– Ты хочешь сказать, что остальные просто… растают?

Воин пожал плечами.

За спиной Вала раздался голос алхимика Баведикта:

– Командир, у нас ведь потери. А эти воины – ветераны. И они выжили.

Вал снова обернулся и пристально посмотрел на летерийца.

– Как и мы все, – ответил он.

Баведикт кивнул.