Дорога на Аннапурну Москвина Марина

22 глава

Гей, славяне!

Мимо нас по тропе прошагали индусы в разноцветных комбинезонах с альпенштоками, ледорубами, в масках и огромных темных очках на пол-лица.

Они стали делать знаки, мол, айда с нами на вершину! Но мы только помахали им вслед и принялись размышлять над осознанием достаточности.

Так Будда говорил:

О, бхикшу, если желаете отринуть страдания и мучения, следует размышлять над осознанием достаточности. Это подразумевает умиротворенное, радостное, спокойное, скромное состояние. Человек, осознавший достаточность, спокоен и весел, пусть даже без сил распростерт на Земле. Тот же, кто этого не ведает, не успокоится, живи он хоть в небесном дворце…

По склону Аннапурны вдруг начали опускаться облака, сплошь всю покрыли гору и расползлись по долине. Тут повалил снег, до того густой, что очень скоро мы уже проваливались в него по щиколотки. Ближний ручей вышел из берегов и затопил хижину, дохнуло таким холодом, что мы, не мешкая, устремились в обратный путь.

Дорога вилась по обледенелому ущелью, которое одновременно пронизывал морозный ветер и выжигало ультрафиолетовое излучение Солнца, с легкостью проникающее сквозь разреженный воздух и туман.

На обочине тропы нам повстречалась ступа с буддийскими флажками. Когда мы подошли к ней, то прочитали, что это могила альпиниста Букреева, погибшего в 1998 году. Он был чемпионом по скоростному покорению Аннапурны.

Мы спускались с таких высот, где до сих пор непонятно как оказались. И опять проходили снежные мосты и тропические джунгли, пересекали вброд водопады, балансировали над реками, прислушиваясь к первичной музыке всех вещей, вглядываясь в проплывающую голубизну или черноту, стояли под звездами, лицом к лицу перед мистерией крошечной Земли среди миллионов планет, пытаясь ощутить вибрацию, которая связывает нас с миром.

Вокруг «Himalayan Hotel», пока нас не было, началась весна, выросли новые листья на магнолиях, кругом появилась свежая зелень, на скалах зацвели рододендроны, и виднелись редкие розовые пятна азалий. Но высоковато здесь было еще для повального расцвета.

Зато спустя восемь часов пути — в долине горная растительность дала жару! Темно-красные, лиловые, золотисто-бежевые и белые волны азалий и рододендронов набегали на склоны гор. Оглашенным цветением, уходящим в бесконечность, были охвачены воздух и пространство этого явного сердца миров.

Конечно, мы с Лёней тоже почувствовали себя участниками великого общего цветения, каждого атома и каждого мгновения, потому что двигались вперед, по горло погруженные в этот благоухающий океан, на поверхности плыли одни наши головы!.. А в ушах: «Ж-ж-ж! Ж-ж-ж!!!» — это жужжали шмели.

Теперь Лёня взял манеру встречным путешественникам постоянно делать замечания, строго ставить на вид и раздавать ценные указания. Например:

— Курит, а? Сидит — курит! Впереди такой подъем, а она себе легкие отравляет никотином!

Или:

— Вечер уже, а? Куда, спрашивается, пошел? На ночь глядя?

И всем очень важно сообщал, если кто-то его случайно спросит, откуда он — такой? Что он с «ABC»[4].

Все происходящее напоминало свертывание свитка. Я вдруг испугалась, что наше потрясающее странствие окончится бесследно.

Подходя к Чомронгу, надо было преодолеть бездонный спуск и вскарабкаться по высоченному склону: именно после этого ужасного испытания в прошлый раз на Чомронг восходили спортсмены — красные, взмокшие, буквально на последнем издыхании. На дне ущелья громыхала река, чистейшее водопадище — хрустальное, ледяное, до того прозрачное, что в глубине у больших валунов видны были горные рыбы.

Я уселась на глыбе посреди водопада — и попросила его:

— Слушай, давай договоримся. Я всегда буду мысленно обращаться к тебе, — говорю я этому водопаду, — среди бурных волн мирских обязанностей, погрузившись в пучину существования… Запомни меня!

А он засмеялся:

— Как же, — он мне отвечает, — я тебя запомню? — И забурлил дальше.

Мы с ним смеялись и плакали, с этим водопадом. А Лёня нас фотографировал с моста — в уже голубеющем свете дня.

Мы начали подъем по огромным ступеням, а этих ступеней, Кази сказал, было ровно две тысячи. Плюс крутизна!

Когда мы преодолели треть пути, я увидела синюю птицу. Настоящую. Я попросила Леню сфотографировать ее, но он сказал, что у него заряжена черно-белая пленка.

Синяя птица долго стояла на камне — вся сияющая, то к нам боком, то спиной. А потом медленно взмахнула крыльями и улетела.

А мы шагали, шагали по ступеням. Они такие шершавые, корявые. О-о, я уже на середине стала отбрасывать коньки. Вот уж поистине, как отвечали древние мастера дзэн на вопрос:

— Что такое Путь?

— ИДИ!

Хотя мне поэт Яков Аким рассказывал про замечательного детского писателя Геннадия Снегирева, нашего современника, тоже человека Пути.

«Как ему ни позвонишь и ни спросишь:

— Ген, что делаешь?

Он всегда отвечал:

— ЛЕЖУ.»

— Ничего, — подбадривал меня Лёня. — Зато потом легче жить будет. От «Красногвардейской» до «Царицыно» пешком дойти сможем!

(Однажды мы с ним вечерком прогулялись от метро «Красногвардейской» к «Домодедовской». Так он после всех наших рыночных рядов — продуктовых и вещевых, забитого автомобилями бульвара и пьяных прохожих, без остановки потребляющих пиво, с их мутным взором и невнятными речами — упал на диван и сказал слабым голосом:

— Боже мой! До чего же тут все примитивно! Единственный положительный момент: когда я стану покидать этот мир, мне тут ничего не будет жалко!)

В общем, на двухтысячной ступеньке нас с Лёней, запыхавшихся, разгоряченных, краснолицых, прямо скажем, полуживых, уже встречали Миша, Нильс и Патрик.

— Гей, славяне! — кричали они, смеялись и махали руками.

Видимо, их Миша научил.

Особенно веселились Нильс и Патрик.

— Боюсь, эти двое не в курсе, что в данном случае «гей!» — это междометие, — говорит Лёня.

В знакомом, обжитом и родственном Чомронге вовсю разгорался праздник. Нас встретили объятиями, поцелуями, меня все уважительно хлопали по плечу.

— Bad boy, — ласково говорили мне американцы.

— Zehr gut, — жали руку Лёне знаменитые австрийские альпинисты и приглашали нас обоих приехать на Венский бал!..

Такое царило благодушие! Сдвинули столы. Все уплетали баланду из сушеных овощей с вермишелью.

— Мне попался камень в супе, — весело сказал Лёня, — но я его съел!

А шотландцы Скотт и Ричард вместо того, чтобы разлить по чаттткам родное виски почтенному собранию, ходили, как сомнамбулы, от столика к столику, с гордостью демонстрируя баночку, типа майонезной, куда они аккуратно собрали свежий помет снежного человека.

Ночью лил дождь. Наутро двор нашего отеля имени Лакки («Lucky Guest House») был сплошь в пиявках. Мальчик подметал их веником и намел целую гору. Чтобы не пропадала такая колоритная натура, Лёня стал подбивать меня снять видеофильм «Русские путешественники спасают пиявок в Непале от голодной смерти».

День начинался самым удивительным восходом солнца из тех, какие мне посчастливилось наблюдать. Небо озарилось гаммой изумрудно-зеленых оттенков, они постепенно переходили в желтые и оранжевые краски, потом — в алые, сливовые, багряные и еще более глубокие — лиловые и золотые.

На этот раз я предложила:

— Давай побудем здесь денек? Отдохнем? Куда нам с тобой торопиться?

Но, глядя на все это великолепие, Лёня ответил:

— Нет, мы должны идти! Надо же как-то выбираться из этой дыры.

Тут явился нарядный Кази с зонтом из дома, очень элегантный:

— Ready? — он нас окликнул.

Мы выступили в поход раньше всех.

Миша, провожая нас, произнес, чуть не плача:

— Неужели мы больше никогда не увидимся?

— Что ты, Миша, голубчик? — я говорю. — Гора с горой не сходится, а человек с человеком сойдутся, — специально привела народную поговорку, чтоб он все-таки не забывал, что он наш, русский!.. [5]

23 глава

«Я хочу пройти по ровному!»

И мы отправились в свой весенний путь, как говорится, усердно молясь и забывая обо всем мирском, глядя, как занимается над головами заря или меркнет вечернее небо, — то вниз, то вверх, но теперь уже больше вниз, чем вверх. Путь был неясный, непредсказуемый, окольный, не тот, которым мы шли сюда. Иногда мы останавливались в придорожной таверне и литрами с Лёней глушили воду.

— Stop drinking! [6] — говорил Кази. — It will be hard work[7].

И действительно, началась такая крутая дорога, такое палящее солнце, я почувствовала, что у меня останавливается сердце. Все помыслы мои были сосредоточены на Аннапурне. Я просто шла, шла, шла по осыпающимся камням и повторяла про себя:

Вдруг солнце скрыли облака, а перед нами пролегла относительно ровная дорога в тени кукурузы. Птицы распевают. Летают бабочки тропические. И эта тропа вилась вокруг горы, с каждым витком понижаясь, открывая новую растительность, новых насекомых. А местные жители оказались более темнокожими, не такими приветливыми, как гурунги, но очень работящими.

Постройки у них прочные — из глины, дерева и необожженного кирпича. И с кукурузой обстояли дела гораздо лучше. Курицы там ходили по двору — размером с индюка — с огромными ногами чешуйчатыми, как у динозавра.

К домам лепились маленькие участки, засаженные сахарным тростником. Здесь же росли кусты граната, покрытые огненными цветами, высокие липы, лимонные деревья, бананы. Наши комнатные растения — тут обычная трава и деревья: нежные традесканции, могучие столетники… Наши садовые цветы — просто лесные и полевые… А всеми уважаемую колючку с листьями, довольно дорого стоящую в Москве в цветочных магазинах, высаживают здесь на каменных оградах, чтоб никто не лазил. Она у них сплошь в цвету!

Естественно, в деревенском доме всегда куча дел: покончив с одним, принимаются за другое. Времени в этой стране практически не существует: его абсолютно достаточно, хватит на все, нет никакого смысла торопиться. Видно, как люди работают не то чтобы с ленцой, но сообразно моему родному правилу: «festina lente» («поспешай медленно») — с глубоким пониманием тщеты всякой суеты и торопливости.

Одинокий старик — худой, едва одетый, нерасторопно сучил и чесал шерсть. При этом он вертел допотопное деревянное колесо — наверное, весть о прялке пока не долетела до его селения.

В руках у женщин мелькали спицы — они не прекращают вязать фуфайки, шапки, шарфы, даже когда переносят на голове грузы.

Еще я заметила, на очаге у них все время кипит чайник. Непалец улучает любую свободную минутку, чтобы рассесться и в свое удовольствие гонять чаи.

Вниз по склону тянулись ветхие окраинные лачуги, чуть ли не сплетенные из веток — прозрачные на просвет. В одном из таких домишек женщина кормила ребенка и с интересом следила за нами взглядом. Я ей помахала и улыбнулась.

— Кому это ты подаешь знаки? — удивился Леня.

Не знаю, я себя настолько чувствовала в своей тарелке среди этих людей — казалось, озабоченных только пищей, теплом и кровом, ведь вся наша жизнь соткана из подобных вещей, — что с благодарностью вспомнила стихотворение поэта Гены Калашникова:

Небо мы узнавали по звездам, землю по ослиному помету.

Ослы двигались по дороге караваном — нагруженные, украшенные коврами, то и дело отчаянно притормаживая. Их погоняли палками, бросали камнями. Тогда они прибавляли шагу. Крики погонщиков, цокот копыт по камням, позвякивание колоколец на ослиных шеях — Лёня, как начинающий этнограф, аккуратно записывал на цифровой магнитофон.

Потом появились гигантские баньяны с толстенным стволом в пять обхватов, так что можно было бы запросто в нем устроить свое жилище даже нам с Лёней, не то что Никодиму. Своими кронами они в прямом смысле уносились в небеса.

Внезапно я почувствовала под ногами сотрясенье земли. Я не поленилась, припала к земле и приложила к ней ухо, как это делали былинные богатыри. И услышала приближающийся топот копыт, очень энергичный! Причем в этом месте дорога была такая узкая, что на ней едва умещались ноги! И она вилась по краю обрыва над пропастью.

Я кричу:

— Лёня, отойди!

Он:

— Что? Что?

Я говорю:

— Сюда мчится осел!

А Лёня, озираясь:

— Чепуха какая!

Но на всякий случай посторонился.

И тут из-за поворота выскочил шальной осел с вытаращенными глазами, который отстал от своего ослиного каравана. Он, видимо, задумавшись, мирно жевал траву, потом спохватился и дунул со всех ног догонять товарищей. С диким видом этот ужасный зверь проскакал по нашей узенькой дорожке, вздымая тучи пыли, из ушей у него валил дым, а из ноздрей извергалось пламя.

— Ты спасла мне жизнь! — сказал Лёня, когда мы оправились от потрясения.

Снизу поднималась празднично разодетая компания, они ходили в город по торговым делам, один человек, например, в новом медном тазу нес на голове ящик пива.

Мы же с Лёней и Кази плавно влились в шествие горцев, те как раз опускались в долину с грузом грубых одеял и ковриков из овечьей шерсти, навьюченных на спины людей и животных.

Многие несли только что вылепленные из глины горшки и кувшины. Глину брали прямо из ям на дороге. Тут же горели печи, где гончары обжигали свои произведения. Посуду везли на базары в доверху заваленных телегах, которые тянули волы.

Вскоре наша пустынная, ухабистая дорога стала запруженной и многолюдной. Кази встретил друга-земляка и зашагал веселее, а то совсем сник.

— Что сделала дружба с Кази! — сказал Лёня. — Вон он как жизнерадостно пошел!

Люди спешили на базары в обоих направлениях. Все нас горячо приветствовали, дети выпрашивали ручки и конфеты, в общем, такое началось, что лучше уж было и вовсе не садиться отдыхать, а то потом не встанешь.

Каждый раз, когда мы в нашем походе с Лёней оказывались на перепутье и перед нами разбегались несколько дорожек, Кази Гурунг указывал нам верный курс и говорил:

— This road! [8]

Понятно, с ним никогда никто не спорил.

А тут опять дорога раздвоилась. Кази указал на взгорочек: «This road!» И вдруг Лёня впервые не послушался Кази. Строптиво и своенравно он двинул по самостоятельно избранному пути — простонав или даже замычав:

— Я ХОЧУ ПРОЙТИ ПО РОВНОМУ!!!

Так истосковался по горизонтали! А мне утром строго сказал, когда я споткнулась и полетела на кукурузном поле:

— Падаешь на ровном месте!..

Я шагала величественной поступью человека с негнущимися коленями, все у меня горело — чудовищная аллергия полыхала от подошвы до бедра. Обе лодыжки расшатались, распухли и посинели, на пятку нельзя было наступить, а мои знаменитые водяные мозоли!.. Ну да не будем об этом. Как однажды заметил старшина десантникам-новобранцам: «Все мозоли проходят на восьмом километре!»

И я могла бы долго еще идти, быть может, бесконечно, ты идешь и идешь, и идешь, и, в конце концов, сливаешься с великим ритмом. Сама эта мысль, что отсюда пора выбираться подобру-поздорову — стала казаться нам незначительной и суматошной… когда внезапно — дико далеко, на краю света, где-то наверху, за горизонтом, словно призрачный мираж в раскаленной пустыне, я увидела шоссе, а по нему что-то катит на колесах!..

И тут я заплакала. Просто не поверила своим глазам, что вижу нечто такое, куда можно сесть и ехать, а не только — все время — своими ногами!..

Последний спуск: теперь закрою глаза и вижу его каждый камешек, каждый листок, травинку, песчинку — глядела-то под ноги, чтобы не упасть.

И — ПОСЛЕДНИЙ ПОДЪЕМ, такой крутой, что прямо перед глазами стояла выжженная солнцем земля, донизу прошитая корнями трав и деревьев. Сверху кто-то тянет за руку, снизу толкает — одним словом, могучей волной меня вынесло на берег и оставило лежать на песке, на солнцепеке, среди мокрых галек.

24 глава

У каждого человека есть свой слон

В здравом уме и ясной памяти я попросила воды и анальгина, потому что иначе не влезла бы ни в машину, ни в автобус, не выбралась бы оттуда, короче, не совершила бы самых обыкновенных действий, необходимых для размещения в гостинице, похода в ресторанчик и так далее. К тому же столь несвойственная мне царственная поступь, исполненная величия, на редкость не вязалась с нормальными городскими человеческими условиями.

Краем уха я слышала, как Лёня попробовал договориться с таксистом, тот запросил до Покхары тысячу рупий. Тогда Лёня взял билеты на рейсовый автобус — жестяной, размалеванный, дребезжащий, гудящий, курящий, битком набитый, открытый всем ветрам.

На прощание Кази вынул из кармана заветный кошелечек и достал оттуда фотокарточку своей жены.

— Я хочу, — сказал он, — чтобы вы на нее посмотрели.

Ну, мы, конечно, восхитились ее молодостью и красотой.

Лёня подарил им на счастье китайский фонарик, вручил «летел» — от укусов насекомых, лекарство от малярии для мамы Кази Гурунга (он жаловался, что она болела) и щедро заплатил Кази Гурунгу за его верную службу.

Мы обняли его. Он забросил нас в автобус. И долго стоял на дороге, опустив руки, не махал, ничего. А потом прыгнул с отвесной насыпи и побежал обратно к себе домой в сердцевину гор.

Мы стали пробираться вглубь салона. Я предложила оставить в проходе большой рюкзак, но Лёня сказал:

— Спасибо! Я уже оставил один раз вещи на проходе в автобусе, который вез нас из Наини-Тала в Дели, и что из этого вышло? Все украли! Теперь я буду ехать и крепко прижимать, что у меня есть, к себе. И ты тоже прижимай.

Вот так мы ехали и прижимали к себе наши вещи.

Дверь у них в автобусе всегда открыта и там стоит какой-нибудь отчаянный непалец, высунувшись по пояс. Из окна без стекла дул такой силы ветер, что с Лёни сорвало шапку. Водитель зычно трубил на поворотах. Быстро темнело.

Мы жадно смотрели туда, откуда пришли. Горы таяли и пропадали в синеве, растворялись, рассеивались, как дым, испарялись, изглаживались. Лишь на мгновение — с бьющимся сердцем — увидали мы проблеск далекой, увенчанной снегами вершины. А среди размытых очертаний исполинских деревьев показался баньян, под которым Лёня сфотографировал Никодима и сочинил стихотворение:

Меня так знобило, зуб на зуб не попадал. Честно говоря, я была не очень довольна собой. Ничего, думала я, настанет день, и я покажу себя с лучшей стороны…

Перед нами сидел заполошный француз со спутанными волосами — мой папа Лев называет такую прическу «буря на макаронной фабрике». Так вот этот парень с лихорадочно блестящими глазами дергал всех за рукав и яростно допытывался — где тут предполагаются танцы на всю ночь? (Он тоже вернулся с «АВС»!)

— Негде ночевать, — он нам признался по-свойски. — Протанцую до утра и первым автобусом двину в Катманду.

Этого безумного танцора высадили в центре Покхары, и он устремился на звуки музыки, смех и огни. А меня и Лёню аккуратно подбросили до нашего тихого «Лунного» отеля и взяли с нас всего пятьдесят рупий.

Когда мы появились, администратор до того обрадовался, будто уже и не чаял нас увидеть. Их диалог с Лёней напомнил мне таинственный разговор дзэнских монахов:

— Где ты был?

— Я гулял в горах.

— Как далеко ты зашел?

— Вначале я скитался среди ароматных трав, затем следовал за опадающими цветами.

Нам дали очень престижный «президентский» номер. Лёня утверждает, что в тот момент в «Moon Hotel» не было электричества.

— Там темно было, помнишь? Мы вошли, а свет не зажигается!

Я этого просто не заметила.

Что мне свет? Когда я, исполненная ликования, пусть даже на ощупь, обрела свой собственный душ и унитаз!

Мы шикарно поужинали, на славу отпраздновав наше возвращение. И тогда я спокойно и блаженно слегла в постель — с высокой температурой, жуткой аллергией, распухшими конечностями, с больным животом, заложенным носом, ночью меня тошнило — видимо, ко всему остальному плавно присоединился солнечный удар.

— А дождь хлынул, ты помнишь? — Лёня меня спрашивает. — В ту ночь, когда ты угасала у меня на руках, полил сильный дождь. И если б мы задержались на один день, мы бы уже не вернулись, потому что смыло мосты. Не зря туда не рекомендуют ходить в это время — как раз начался сезон дождей.

Дождь помню. Потому что Лёня меня успокаивал:

— Ничего, — говорил он, укладывая мне на лоб холодный компресс. — Хотя у нас много разных невзгод, зато крыша не протекает!

— Отдохнули — классно! — говорил он. — Так и вижу картину: один худой, как щепка, другая — колосс на глиняных ногах, в больнице лежат, в палате паразитологии на Соколиной горе, рассматривают фотографии своего путешествия.

Пришлось нам остаться в Покхаре еще на день, так как состояние мое было ужасающим. Лёня с утра ушел за лекарствами, я — в лёжку, вдруг в дверь постучался индус — он принес мне от Лёни завтрак на подносе! Кофе в постель!

Потом явился Лёня с ворохом лекарств.

Потом он отправился на базар и купил мне тончайшую индийскую юбку, нечто вроде сари. Брюки на меня уже нельзя было надевать.

— Саре купили сари! — радостно каламбурил Лёня.

И хотя от своих переходов мы так исхудали, что ветер мог носить нас над землей, юбка мне оказалась мала. Ее не хватило даже на один-единственный обхват!

Лёня побежал обратно — менять! А продавщица уже возлежала на куче юбок и кормила младенца грудью. Заслышав том, что самая широкая юбка, в которую трижды сможет завернуться любая непальская женщина, кому-то оказалась МАЛА, она отложила ребенка в сторону, села за швейную машинку и приветливо пристрочила к нашей юбке еще одну юбку, точно такую же! Мы оценили ее изобретательность.

Потом Лёня пошел забирать фотографию Люси. Тут ему ответили, что пока мы путешествовали, разрешения на вход на территорию Аннапурны отправили в Муниципалитет, но сейчас там никого нет, потому что сегодня день рождения Будды.

Лёня даже хотел им заплатить, чтобы они как-нибудь ухитрились нам вернуть Люсин послевоенный снимок. Они очень обрадовались и сказали, что завтра в десять утра фотографию раздобудут. А в восемь у нас отчаливал автобус на Катманду.

Ну, Лёня мне в утешение приобрел на берегу озера браслет с надписью «Ом мани падмехум!». И хотел купить себе в лавке народного творчества жилет, сплошь покрытый удивительной вышивкой, видимо, сделанной такой иглой, какую нам хотел продать мужичок у подножия ступы Своямбунатх. Там были изображены радужные птицы на ветках, павлины, фламинго, золотые гривастые львы и жирафы…

— Very nice! [9] — уговаривали его нежные вышивальщики (и впрямь, все до одного мужички!).

— I am not so nice to wear it! [10] — отвечал им Лёня и стал смотреть, куда подевался Никодим.

И тут он увидел на полу бархатного черного слона, усыпанного бисером и жемчугами. Глаза у него — сапфиры, бивни из слоновой кости, нёбо и язык — алый бархат, хобот — теплый, чувствительный. Слон этим хоботом потянулся к Никодиму, потрогал его, а Никодим, зачарованный, стоял перед ним, не сводя с него глаз, не в силах пошевелиться.

Наконец Никодим встретил своего слона. Да, именно такой слон был нужен Никодиму. Ведь и он, и его друг Аркадий — жители пустынных пространств, обитатели муравейников. А среди них, Лёня утверждает, есть такое поверье: если родился в муравейнике — всю жизнь в нем проживешь.

Но (Лёня делает паузу и поднимает указательный палец):

— У КАЖДОГО ИЗ НАС ЕСТЬ СВОЙ СЛОН.

И пока ты жив, у тебя всегда есть надежда дождаться случайного слона. Вдруг придет слон и заберет тебя в хобот, унесет и спасет от жизни в колючем муравейнике.

Как они мечтали с Аркадием о таком вот огромном, уютном, бархатном слоне, о его мягком хоботе, где они могли бы поселиться. Про все это у Лёни Тишкова написана пьеса «Живущие в хоботе», сокращенно ЖВХ.

Прошло время, Аркадий пропал, но есть мнение, что он не пропал! А пришел за ним слон и забрал его с собой в страну бананов и кокосов, где фиалки растут прямо под ногами, как сорная трава.

Да и человечек Никодим отправился с нами в Гималаи, тайно надеясь встретить Аркадия в Непале. А заодно и своего слона. Ведь именно здесь живут слоны, он читал у Брема. Все тяготы путешествия сносил он терпеливо, все невзгоды. И вот он вернулся с гор вместе с нами, так и не встретив слонов.

Но жизнь — это сказочный часовой механизм, говорит Сатпрем, если только мы знаем тайну маленьких огней, которые сияют в другом пространстве, которые мерцают на великом внутреннем море, куда наши лодки притягиваются невидимым маяком.

Ты идешь, сам не зная куда, садишься в самолет, летишь в ту или иную страну — в поисках приключения, экзотики, наркотиков или философии: из-за этой потерянной любви, из-за этой надежды или из-за этой старой неразрешимой путаницы в твоем сердце. Ты идешь, и идешь, и идешь. Но однажды останавливаешься, сам не зная почему, хотя не искал этого лица, этого неприметного городка под звездами, но ты там, где надо: ты прибыл.

Ты открыл свою уникальную дверь, нашел подобный себе огонь, нашел извечно знакомый взгляд.

Вот и Никодим в лавке рукоделий и всяческих редкостей вдруг смотрит — прямо перед ним стоит черный, украшенный жемчугами и рубинами слон, такой маленький по сравнению с обыкновенным слоном и такой соответствующий Никодиму.

Мы хотели купить ему слона, однако тот оказался нам не по карману. Да и тяжеловат для нас, ослабленных восхождением.

К тому же Лёня мне сказал, что слон, обретая живущего в хоботе, вырастает до размеров вселенной!..

Поэтому мы его просто сфотографировали. И пообещали Никодиму: когда вернемся, то сделаем точно такого же — в Москве. И выполнили свое обещание.

А этого оставили. С тайной надеждой, что они встретятся с Аркадием. На случай, если Аркадий блуждает где-то поблизости, может, в Бутане или Сиккиме, в поисках своего слона.

Лёня так и сказал Никодиму:

— Пусть этот слон остается в Непале. И ждет Аркадия. И помяни мое слово, они наверняка встретятся!

25 глава

Голос множества вод

Бьют барабаны, звучат боевые трубы, мы с Лёней едем в Катманду.

Причем водитель автобуса как две капли воды похож на хорошего нашего знакомого — писателя Олега Шишкина.

— Ну вылитый Шишкин! — удивлялся Лёня. — Он мог бы работать шпионом в России: выяснял бы, как электричество проводить, как зубы чистить — не пальцем…