Жестокая экономика. 37 невыученных уроков Потапенко Дмитрий

У полинезийцев был такой древний обычай: половину всех детей по достижении ими 17-летнего возраста сажали на плоты и с песнями, плясками и цветами отправляли на поиски нового места обитания. Путь назад был исключен (убили бы, о чем знали пляшущие и поющие) – только вперед!

Истоки этого веселого обряда понятны и практичны: природа, при применении доступных полинезийцам технологий, могла прокормить весьма ограниченное количество едоков. Ученые думают, что подавляющее большинство таких экспедиций погибло. Однако Полинезия была в итоге заселена, один или несколько таких плотов каким-то чудом достигли даже оторванного от мира острова Пасхи.

Идея отправлять куда подальше лишние рты была не чужда ни одному из народов мира, в том числе и народам Европы. История про Мальчика-с-пальчика заставляет содрогнуться – там, если кто помнит, родители отправляют детей в лес на смерть, потому что прокормить такую ораву они не могут (наверное, потом других нарожают). Эта сказка прекрасно отражает реалии той эпохи, а еще сильно «помогали» эпидемии чумы, уничтожающие население так, как это не в состоянии была сделать ни одна из войн, войн будущего в том числе. Банальная оспа только в Англии за столетие, предшествующее 1850 году, убила 12 % населения.

Избавляться от излишков в целом европейцам отлично помогли великие географические открытия: огромный отток людей шел из всех европейских стран, причем лидировали по числу отъезжающих Англия, Франция и Германия. Испанцы, португальцы и голландцы оказались «домоседами», склонными после плаваний и приключений возвращаться домой, а массовый отъезд итальянцев, ирландцев и скандинавов пришелся на конец XIX – начало XX века.

Заметим, что европейские монархи и правительства при этом во все те давние времена считали, что много земли и много подданных – это хорошо, потому что есть кого облагать налогом, есть кого рекрутировать в армию, которая завоюет им новые земли и новых подданных.

Но земля не могла прокормить всех, и подданные уезжали, удержать их не было никакой возможности. Причины отъезда оказались банальны – ехали туда, где существовали свободные, незанятые (или отвоеванные у местного населения) земли, способные прокормить прибывающих. Уезжали люди во многих направлениях, но принятый в 1862 году в США Гомстед-акт, разрешающий передачу в собственность незанятых земель, определил основное направление миграции.

Цифры по росту населения стран Европы, наверное, надо привести отдельно. Еще в 1700 году лидером по числу жителей на континенте была Франция – там проживало 22,6 млн человек. В России и на германских территориях (не объединенных еще в ту пору) – по 16 млн. Благословенная земля Италии кормила 13,6 млн, далее шла Испания – 7,4 млн.

Англия? Нет, тут нет ошибки – в Англии в тот год (фактически это начало периода высочайшего экономического рывка Британии!) проживало всего 4,9 млн человек. Швеция, чья «неисчислимая армия» под предводительством Карла XII, как все помнят, наводила ужас на Европу, – 1,33 млн.

И уже через 100 лет, в эпоху Наполеоновских войн, Россия была уже самой большой страной Европы, в ней проживало 39 млн человек, Франция сильно отставала – 29,3 млн далее шли Германия – 24,5, Италия – 18,3, Англия, уже величайшая мировая держава, – 8,6 млн.

Любопытные цифры в свете рассуждений о «мобилизационном ресурсе», кстати.

«Перелистнем» еще 100 лет, год 1900-й. Россия, страна с высочайшими (№ 3 в мире) темпами экономического роста, – 109,7 млн, Германия (то же самое, № 2) – 56,4, Франция – 40,6, Италия – 33,8, Англия – 30,4 млн. Россия практически не участвовала в колониальном разделе мира, ее колонии – Сибирь, Средняя Азия, Польша, Кавказ (за счет захвата этих территорий население тоже увеличивалось, разумеется) – примыкали к территории метрополии, российские колонисты не уезжали в дальние края, которые в дальнейшем выходили из-под руки метрополий и становились другими странами, а продолжали оставаться подданными империи.

Самая высокая в Европе смертность (30,1 на тысячу; в Англии, например, – 16,1) компенсировалась для России самой высокой рождаемостью (47,8 против 37 в Австрии). В начале XX века Россия стала европейским лидером по темпам прироста населения. Более того, наличие гигантского количества земель заставляло привлекать колонистов и из других стран, в частности из той же Германии, – места и земли хватало всем, не хватало рабочих рук для обработки того, что имели. При этом массового характера эмиграция в Россию не приобрела – страна была небогатой (ВВП 1488 долларов на душу населения при среднеевропейском 3301 доллар по состоянию на 1913 год).

Во второй половине XIX века процент людей, занятых в сельском хозяйстве европейских стран, стал неуклонно сокращаться – начался процесс индустриализации, рабочие руки стали перетекать в города. Естественно, перестраивался и процесс обработки земли, появлялись новые технологии. Интенсивные технологии стали менять экстенсивные[2] повсеместно, экстенсивные остались там, где земель было в переизбытке (это не только Россия, но и, например, «валовые» аграрные лидеры – США и Аргентина).

Проблемы свободных земель в мире сегодня нет – в передовых в сельскохозяйственном отношении странах мира (например, европейских, среди которых выделяются Голландия и Дания) занятость в сельском хозяйстве – менее 4 % населения, что дает сильно избыточное количество продуктов, а вот проблема демографии осталась.

Страхи старины Мальтуса, пророчившего голодную смерть будущему человечеству, селекция и генетика опровергли (Мальтус, как все помнят, не то чтобы восхвалял, но объяснял войны как избавление от голода и удачный способ регулирования населения – чисто родители Мальчика-с-пальчика, но помасштабнее), и на смену этим страхам, существовавшим параллельно с пониманием преимуществ обладания большим количеством верноподданных – как данников и как потенциального пушечного мяса, – пришло понимание пользы роста населения в пределах одного государства или (как в случае с созданным ЕС или, у нас, – ЕврАзЭС) одной регуляторной среды.

Так что борьба за население, особенно – экономически активное население – еще впереди.

И, как знать, может быть, Европа, принимающая беженцев, еще получит от этого дивиденды? Как потенциально может получить их и Россия, принимающая выходцев из Средней Азии… Если, конечно, государства будут работать над преодолением культурных различий, а не над их углублением.

Будем ли мы сытнее есть, если нас станет меньше?

Варварский обычай был у полинезийцев. Сколько молодых жизней унесено… Помогали этому, конечно, войны. Экономически война – это сокращение населения. Но под этим знаете что лежит? Самое главное – технологии производства продуктов. Нас уже 7 млрд. Возможно, скоро будет 8 – прирост идет колоссальными темпами. Но при этом мы сосредоточены не в сельской местности, не расселены, а идем по пути урбанизации. Основная масса людей стекается в города. Тем не менее мы не голодаем. С чем это связано? С технологией.

Посмотрите на Голландию и Данию: эти маленькие страны умудряются не только кормить себя, но и создавать огромнейший излишек продуктов, которым они делятся, точнее, с помощью которого экономически захватывают соседние страны.

Перенаселение, может быть, и будет в будущем, но пока его нет. Почему оно не возникает? Почему не возникало в прошлом? На заре Российской Империи население составляло 14 млн человек. Сейчас нас уже 146, в 10 раз больше. Но, как вы знаете, Россия вымирает. Вымирает в прямом физическом смысле. По данным ООН, к 50-му году нас останется 132 млн. Станем ли мы сытнее есть? Сомнительно. Все зависит от технологий, которые мы применяем. Так называемое импортозамещение привело к приросту производства всего на 4 %. Но к 36 % падения импорта. А самое главное – мы не завозим технологии.

Технологии производства продуктов питания – первое, на что нужно ориентироваться любой нации и любому государству. Именно на борьбу за технологии и за экономически активное население, которое может использовать эти технологии. И тогда есть шанс, что мы не войдем в историю как страна не только вымирающая, но и деградирующая в техническом смысле.

С самого начала истории человечества, вплоть до конца XIX века, борьба за богатство была борьбой за обладание пряностями. Историки считают, что человечество с ранних пор использовало разного рода приправы растительного происхождения для того, чтобы как-то «отбить отвратительный вкус мяса». Так или иначе, но начиная с I тысячелетия до н. э. самым выгодным и ходовым товаром в мировой торговле были пряности. И носила эта торговля всемирный характер. Пряности выращивались в Малайзии, Индонезии и Индии, оттуда их доставляли к северо-западному побережью Индостана, где перегружали на арабские суда, которые доставляли груз в район Омана или в Египет, а уже оттуда караваны везли пряности к Средиземному морю.

Эта часть пути пряностей не менялась две с половиной тысячи лет, именно она составляла фундамент богатства упомянутых стран. Менялись только посредники – и в акватории Средиземноморья, и на всей протяженности этой непрестанно работающей дороги. Весь этот «путь пряностей» занимал около двух лет и был «выстлан костями».

В XII веке пальму первенства в торговле пряностями завоевали венецианцы. Папская булла тогда запрещала христианам торговлю с сарацинами, но ушлые венецианцы добились исключения для себя: им было позволено «открывать порты в Индии» для торговли пряностями.

Где была эта самая Индия, тогда мало кто представлял (Марко Поло еще не только не совершил свое путешествие, но даже еще и не родился), поэтому венецианцы открыли свои фактории в Византии и на восточном побережье Средиземного моря, завоевали Крит, подбираясь ближе… нет, не к Индии – а к торговым путям. Их корабли загружались пряностями, спускаясь за ними в среднее течение Нила.

В начале XIV века один из французских купцов подсчитал, что пряности на пути в Европу перепродавались 12 раз. При этом, как мы знаем сегодня, самую большую добавленную стоимость[3] этот товар получал на последнем этапе, побывав в руках венецианцев, – монополия позволяла все.

Венеция расцвела – в Средние века не существовало города более богатого и влиятельного. Но в середине XV века пал Константинополь, турки решительно прибирали к рукам торговлю пряностями. Маленькая Венеция смело вступила в войну с гигантской империей. Венецианцы создавали многочисленные коалиции, тратили огромные деньги на формирование армий и флота.

Территориально Порта (правительство Османской империи. – Ред.) выиграла. Стратегически проиграли обе державы, закончив войну в середине XVI века абсолютно обескровленными и обедневшими. Но главный проигрыш заключался в том, что начиная с этого момента эпоха великих географических открытий переписала карту мировых торговых путей, и сама по себе война, начинавшаяся как война за традиционные торговые пути, потеряла смысл, победителей в ней быть уже не могло.

Как это частенько случалось (и случается по сей день), воевали не там, не с теми и не по тому поводу…

Наверное, генуэзец Колумб оказался в Португалии случайно, но там он смог освоить то, что не мог у себя на родине: научился управлять каравеллой, которая, в отличие от генуэзских и венецианских галер, могла пересечь океан. Предложив свои услуги в поиске более удобных морских путей в Индию, он, сам того не ведая, открыл не просто другую страну, он открыл новую эпоху. Но потрясла Европу не его история, значение которой тогда еще мало кто понимал, а возвращение экспедиции Магеллана. Из уст в уста передавался рассказ о том, что, хотя из пяти кораблей вернулся только один, а из 280 моряков только 18, привезенные ими пряности позволили не только полностью окупить расходы на плавание (есть свидетельства, что инвесторы получили 300 %-ную прибыль), но и разбогатеть самим вернувшимся.

Испания и Португалия стали главными поставщиками пряностей на мировой рынок. Чуть позже в эту борьбу вступили Франция, Нидерланды и Англия. Именно две последние державы особенно преуспели, создав свои Ост-Индские компании, пользовавшиеся, как и венецианцы в более отдаленные времена, монопольными правами, что, разумеется, не делало пряности более доступным товаром. Высокие цены поддерживали иногда поистине зверскими методами: в 1760-м, например, в порту Амстердама сожгли 4000 тонн пряностей, дабы не переполнить рынок. Говорят, несколько дней вся Голландия вдыхала ароматные запахи…

Конец этой эпохи, как это всегда бывает, подкрался неожиданно и не случился «в один прекрасный день», хоть и уместился в относительно небольшой (около 70 лет) исторический отрезок. Тому не было одной причины (тоже – как всегда), сработало сразу несколько факторов.

Во-первых, в мировую торговлю пряностями в начале XIX века вступили американцы, начав с производства и продажи черного перца, и стали интенсивно сбивать на него цены. После этого высокие, элитные цены на этот товар не вернулись уже никогда, а только стабильно падали.

Во-вторых, вдруг оказалось, что миру нужнее железо и хлопок, пшеница и древесина. Начинавшаяся индустриальная эпоха меняла ориентировку мировой торговли в сторону большей демократичности – потребителями становились не только вельможи, но и простолюдины, и «простого продукта» требовалось в десятки и сотни раз больше, чем веком ранее.

В-третьих, вдруг (нет, не вдруг – а вследствие развития сельскохозяйственных технологий) человечество научилось выращивать часть специй на собственных землях.

Ну и наконец, в самом начале ХХ века в широкий обиход вошли искусственные эссенции, которые стали широко использоваться в пищевой промышленности.

Эпоха «пряности дороже золота» завершилась.

Переоценка ценностей

Обратите внимание, как менялась ценность вещей на протяжении истории. Пряности были дороже золота. Дороже бриллиантов, дороже биткоинов… А сейчас мы покупаем специи за невысокую цену в обычном магазине. Из экспедиции Магеллана вернулись 18 моряков из 280, но привезенные ими пряности позволили окупить затраты на экспедицию и еще получить прибыль 300 %. Интересно то, какую ценность мы вкладываем в товар сами, независимо от его цены. Пряности не так тяжело было добывать и перерабатывать. Важен был именно доступ к этому товару, к этой цене, к этой ценности.

Зачастую мы поддерживаем ценность искусственно. Тот самый случай, когда сжигают 4000 тонн пряностей, чтобы не переполнить рынок. Замечаете аналогию с рынком бриллиантов, с рынком золота, где мы создаем искусственную ценность, а потом стараемся не снижать ее? Забавно. Человечество может из всего сделать средство платежа. Да и средство наживы. В ХХ веке люди научились выращивать специи легко и непринужденно. Обесценивание ценностей – естественный процесс, которому способствует технический прогресс.

Мыслей у человечества всегда хватало, а вот памяти (это мы знаем и по истории, и по личному опыту) – не всегда. Поэтому мысли надо было как-то фиксировать. Высекать тексты на камне (через это прошли, кажется, все сообщества на планете) было чрезвычайно трудоемко, поэтому все народы искали подходящий для этого материал.

Начинали все с того, что оказывалось под рукой: в Междуречье – с глиняных табличек, в Египте – с папируса (секрет изготовления которого был утерян за ненадобностью и не без приключений восстановлен учеными уже в наше время), в Китае – с шелка. Наши предки успешно пользовались берестой.

Потом появился пергамент, об изобретении которого известен исторический анекдот. Когда послы пергамского царя Евмена II прибыли в Египет к Птолемею, дабы закупить папирус для задуманного колоссального книгохранилища – Пергамской библиотеки, то им в папирусе было отказано: Птолемей испугался, что слава библиотеки Пергама может затмить славу Александрийской библиотеки. Евмен же оказался человеком упертым и потребовал изготовить другой материал, взамен папируса.

За идеями дело не стало: шкуры животных для нанесения текстов уже использовались и раньше, а здесь (госзаказ, все можно!) под нож пошел молодняк – не умершие от старости волы, а молодые телята.

В итоге появился материал, названный по месту первого изготовления, – пергамент, превосходящий по прочности и долговечности папирус. При всей разнице в цене пергамент был широко распространен и, в отличие от папируса, всегда был под рукой.

Начиная с этого момента папирус стал терять популярность, а спустя несколько столетий секрет его изготовления был забыт.

Пергамент распространился довольно широко по всему миру. Например, в Индии его тоже использовали вовсю, хотя индусы уже знали секрет изготовления бумаги: они обратили внимание на то, что слоновий помет, попадавший в лужи, со временем превращается в некую массу из растительных волокон и природных клейких веществ. При определенной обработке и разглаживании этой массы получается нечто, напоминающее бумагу, во всяком случае, вполне пригодный для письма материал (говорят, подобный «фокус для туристов» с удовольствием демонстрируют на «слоновьих фермах» в Таиланде или Шри-Ланке и сегодня).

Так или иначе, но бумагу изобрели в бюрократическом Китае – стране, которая нуждалась в большом количестве писчего материала. Китайские открытия более ранней эпохи, вроде шелка или чая, носят легендарный характер открытия случайного: что-то (кокон шелкопряда или чайный лист) падает в чашку с кипятком – и…

Совсем иначе обстояло дело с бумагой. Император своим указом повелел своему учителю Цай Луню создать недорогой, удобный и прочный материал взамен очень дорогого шелка. И Цай Лунь работал над этой задачей всю жизнь. Судя по источникам, изобрел бумагу Цай Лунь дважды: в 69 году н. э. он представил императору первый результат своих усилий – бумагу, сделанную из бракованных коконов шелкопряда. В 105 году это изобретение было усовершенствовано (именно этот год считается датой рождения бумаги) – в процессе смешивания коры тутового дерева, конопляного лыка, изорванных рыболовных сетей и ветхих тканей, волокна шелковицы, древесной золы и природных клейких веществ получен материал, который и стал, при всех последующих улучшениях, той бумагой, которой мы пользуемся сейчас.

В VII веке изобретение попадает сначала в Корею, а оттуда вывозится монахами-буддистами (надо на чем-то писать священные тексты!) в Японию. Принц Сетоку, яростный сторонник буддизма, приказывает создать на основе растительных волокон бумагу лучшего качества, чем импортная. Впрочем, в Японии в ту пору не хватало никакой бумаги. Подданные оправдали ожидания принца – очень быстро японская бумага стала куда лучшего качества, чем ломкая китайская, а сам материал оказался настолько доступен, что изготовление «бумажных домов» (!!!) могли себе позволить даже бедняки.

В Европу бумага попадала долго. Ее появление как материала восходит к II веку н. э., к началу торгового обмена по Шелковому пути. Мы знаем, что Шелковый путь по множеству причин никак не способствовал обмену товарами, зато был отличным проводником технологий.

То количество бумаги, так поразившей жителей Средней Азии и стоившей в ту пору чрезвычайно дорого, которую способны были переместить по Шелковому пути, никак не могло удовлетворить возникший на нее спрос, поэтому «переехала» технология.

Известно, что в Самарканде бумагу стали производить в VI веке, а в конце VII века производство бумаги уже распространяется в Азии повсеместно.

Есть легенда, что в итоге Таласского сражения между армией мусульман и армией китайской империи Тан, сыгравшей ключевую роль за господство в Средней Азии, победившие мусульмане захватили в плен танский обоз, в котором оказались мастера бумажного дела – именно эти пленные и распространили свои знания по всему исламскому миру.

Снова свою роль, как и в завоевании бумагой Японии, сыграла религия, с той лишь разницей, что речь шла не о передаче сунн Будды, а о передаче сур Корана.

Изобретения распространялись в ту пору по миру не быстро: бумага «доползает» до Европы в X веке, в XI получает некоторое распространение, в основном (главный потребитель, разумеется, снова религия) в монастырях.

Но не монастыри стали производителями бумаги. Уже в XI веке бумагу начинают производить в Испании, в Толедо и Хативе, причем современники отмечают ее высокое качество («лучше арабской»).

К XV веку в Европе почти нет города, где не производилась бы бумага. Но настоящий бум производство бумаги получило с изобретением книгопечатания (еще одно китайское изобретение, почти забытое в самом Китае, так как печатание иероглифами, в отличие от печатания буквами, сильно осложняло набор, – и открытое европейцами заново).

В Россию, кстати, производство бумаги и книгопечатание пришли рука об руку – известно, что первопечатник Иван Федоров (или Ганс Миссингейм – оставим спор о том, кто из них первый) производил бумагу на Печатном дворе сам.

Говорить каких-то «важных слов» о бумаге не стоит, понятно, что в каком-то виде она будет служить человечеству вечно.

Польза ограничений

История бумаги показывает… битву технологий. В очередной раз. Причем эту битву спровоцировало не что-нибудь, а наш мозг. У нас появляются мысли. Не так много, и не так часто, тем не менее, нам нужно их архивировать. Посмотрите, что произошло за последние десятилетия. Раньше компьютер на 64 килобайта считался верхом инженерной мысли. Сейчас терабайт – вообще ни о чем. Такая же ситуация была с бумагой. Писали на глиняных табличках, но они были плохим материалом. Таблички ломались, как иногда флешки. Папирус распадался. А пергамент? Пергамент был вызовом. Причем заметьте, что вызовом он стал благодаря ограничениям. То есть чем больше тот, кто считает себя правителем, старается что-то ограничить, тем сильнее прорывается технология.

Так, собственно говоря, и получилось. Сначала вырвался папирус, и он заменил практически всё, а потом появилась бумага, точнее – растительные волокна, которые можно склеивать или раскатывать. Этот материал легко был воспроизведен и усовершенствован.

Итак, 105 год н. э. Кора тутового дерева, конопляное лыко, изорванные рыболовецкие сети и ветхие ткани, волокна шелковицы и древесной золы. Сейчас мы считаем это бумагой. Бумагу изобрел Китай. В стране, где было существенно больше законов, бюрократия послужила спусковым механизмом для изобретения бумаги.

Мы считаем, что бюрократия всегда является ограничивающим фактором. Например, в наши века бюрократия запустила IT-революцию. Да, бюрократия ее тормозит, но одновременно и провоцирует. И потом станет основой, по сути гумусом, на котором вырастет IT-эпоха, потому что частные люди будут применять то, что бюрократия не смогла переварить. Она постаралась родить дитя, дитя информационное, загнать все свои действия в некую матрицу IT-технологий. Но IT-технологии не живут в «неволе», они вырываются и поглощают бюрократию. Технологии правят миром.

Итальянское слово bando означает вовсе не то, что нам сразу приходит в голову, хотя некоторое сходство все же есть, оно означает – «правительственный указ». Ну а contra – и уж это-то мы все прекрасно знаем – это «против». Соответственно, контрабандист – это человек, действующий вопреки правительственному указу. Слово это появилось во времена Рима, но само явление, называемое контрабандой, – намного старше.

Рискнем предположить, что контрабанда лишь чуточку моложе торговли. Началась контрабанда с того, что торговцы, прибывающие в чужой город со своими товарами, делали подношения местным властям, даря им часть своих товаров, – таким образом они как бы покупали лояльность местных «силовиков», которые в обмен на подарки должны были бы защитить товар и самих торговцев в случае возникновения недоразумений с местными жителями. Говоря современным нам языком – торговцы давали властям взятки.

Свидетельства таких подарков – заметим, совершенно добровольных – находятся еще в III тысячелетии до н. э. в городах Шумера. Постепенно власть стала понимать, что такого рода «подарки» – неплохой способ дополнительного заработка, а чуть позже сообразила и насчет того, что было бы правильно установить четкие тарифы на такие «подношения», дабы все шло напрямую государю и не растаскивалось приближенными и стражей (чего полностью избежать, однако, так и не вышло).

Взятки кодифицировали, в древней Пальмире появился самый ранний из известных человечеству документ о пошлинах – высеченное на камне предписание о размере пошлины за ввоз или вывоз того или иного товара. Как только появился закон, его тут же начали нарушать, ибо во все времена находились хитрецы, которые либо норовили указать товар не в полном объеме, либо что-то ввезти или вывезти в обход городской стражи.

Римляне, наверное, наиболее профессионально подходили к таможенной обработке грузов, при них появились обязательные для всех товаров документы, которые включали в себя наименование порта загрузки, дату отправки, название поста, в котором была уплачена пошлина, вес, стоимость, номер заказа, данные об отправителе, имя офицера, который оценивал и взвешивал товары, и, наконец, размер уплаченной пошлины.

Тем не менее недостатка в желающих обойти таможенные посты Рима не было – благо берега Средиземноморья, испещренные многочисленными бухтами, представляли массу возможностей для контрабандистов уйти незамеченными.

На профессиональную ногу контрабанду поставили пираты, которые нашли в этом занятии отличный приработок в свободное от захвата кораблей время, но, как это часто случается, приработок вскоре стал заменять основную профессию, так как был менее рисковым (хотя иногда и менее прибыльным) занятием, чем пиратство.

Надо, конечно, отметить и еще одну особенность контрабанды – люди на всей планете, от японских морей до берегов Британии, с большой неприязнью относились к собственным правителям и – с большой лояльностью к контрабандистам, которые доставляли им дешевые товары. Не делиться деньгами с властями в народном сознании вовсе не воспринималось преступлением – контрабандисты (как и браконьеры, например, самым известным из которых в истории является, конечно, Робин Гуд) всегда были окружены неким романтическим ореолом (литература и Востока, и Запада наполнена образами благородных контрабандистов) – и помочь им избежать наказания, укрыть, увести погоню считалось правильным поведением.

Благородные и прекрасные контрабандисты – не убийцы и разбойники, а люди, обманывающие жадных правителей, – прекрасные и обаятельные герои литературных произведений и средневековых баллад и литературы позднего Средневековья и Нового времени.

И нельзя сказать, что образы, созданные Стивенсоном или Мериме, выдуманные. Европейская история полна случаями, когда контрабандой увлеченно занимались отпрыски весьма древних и богатых аристократических родов – это занятие, по мнению английского поэта XVIII века, «отлично разгоняло кровь», то есть было пусть и несколько эксцентричным, но захватывающим занятием для скучающего английского джентльмена.

Английское слово smuggling (контрабанда) происходит из прагерманского или старонорвежского, означающего «проскользнуть, пробраться сквозь нору», и оно очень хорошо передает суть занятия контрабандой – спрятаться, обмануть, ускользнуть, оказаться быстрее, умнее и хитрее – чем не спорт? Но чаще всего все-таки в такой «спорт» вовлекала нужда.

Исторически легко прослеживается прямая зависимость между любым запретом и ростом занятия контрабандой: любое ограничение на перемещение товаров ликвидирует некоторое количество рабочих мест, и люди «меняют профессию» – законную на незаконную. А любой запрет резко взвинчивает спрос на запрещенный товар.

В свое время конфликт между Японией и Китаем, поводом для которого стали японские пираты, прервал легальные торговые отношения двух стран на несколько столетий, и эти столетия стали настоящим расцветом контрабандистов, которые, соревнуясь с «официальной торговлей» (представленной португальцами, голландцами, позже – англичанами, «разрешенными» и в Китае, и в Японии и отлично заполнявшими пробелы в торговле двух великих стран Азии), в чем-то превосходили своих конкурентов – оборот доставляемых ими товаров даже в ХХ веке, к моменту восстановления торговых отношений, составлял не меньше трети всего товара.

Другой яркий эпизод – это, конечно, история запрета ситца в Англии в XVIII веке. Потребности англичан в удобной и дешевой ткани удовлетворялись целой армией (по оценке современников – в 40 тысяч) контрабандистов, преимущественно французами и голландцами, но и вышеупомянутые английские джентльмены от них не отставали.

Параллельно с контрабандой всегда существовал и контрафакт (эти виды мошенничества наш законопослушный современник не всегда отличает друг от друга, зачастую мешая их в кучу) – изготовление подделок.

Еще Моисей объяснял, что подделки – плохо: одна из его заповедей гласит: «Гиря у тебя должна быть точная и правильная, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь Бог твой дает тебе в удел, ибо мерзок перед Господом Богом твоим всякий делающий неправду».

О наказаниях для пекарей, замешивающих в тесто вместе с мукой разного рода сорняки и примеси для увеличения веса, известно еще со времен древних царств Междуречья и Египта.

Разумеется, как только возникли формы денежного обмена, появились и монеты, похожие на настоящие, но выполненные из других металлов или с большим количеством сторонних примесей, изготовленные фальшивомонетчиками.

Следует заметить, что изготовители контрафакта, в отличие от контрабандистов, сочувствия не вызывали – поддельным хлебом люди травились, от поддельных монет разорялись. Наказания за контрафакт везде и во все времена были жестче, чем за контрабанду (кроме неизбежного наступления «экстренных мер» по борьбе с контрабандой, так хорошо знакомой нам «компанейщиной», так как борьба с контрабандой во все времена давала крайне плохие результаты, и разочарованные власти всё ужесточали и ужесточали законы против этих «романтиков моря»). Более того, люди частенько сами расправлялись с производителями контрафакта.

Проблемы контрафакта и контрабанды относительно благополучно дожили до наших дней. Нельзя сказать, что они процветают, – во всяком случае, все государства в мире довольно активно и жестко борются с этими явлениями, особо упирая на то, что контрабанда, по официальной версии, – это якобы практически всегда поставка оружия, наркотиков и торговля людьми (что, заметим, не соответствует действительности, но это несоответствие не делает это занятие благороднее).

Похоже, заповеди Моисея и прочие нравоучения наконец-то, кажется, стали проникать в общественное сознание – мир совершенствуется, общества становятся законопослушнее, но при этом формула «запрет приводит к контрабанде» по-прежнему никуда не ушла из нашей жизни и из обывательского сознания. Можно сказать, что проблема стала менее значимой не благодаря ужесточению наказаний, а исключительно благодаря смягчению нравов.

Стоит отметить, что чем глупее в общественном сознании выглядит запрет, тем большим почтением пользуется ремесло контрабандиста и тем более желанным представляется контрабандный товар. Ну а про контрафакт и говорить не стоит, наверное. Или – стоит… в рамках текущих событий…

P. S. Тема истории контрабанды буквально каленым железом выжигается из информационного пространства – «чтобы не романтизировать». Хотя какая там «романтизация», в наши-то времена… Так что эта тема еще ждет своих исследователей.

Разрушая границы

Контрабандисты были, по сути, первыми мытарями. Точнее, первыми методистами мытарей. Они сформировали действующую сейчас систему налогов и акцизов. Существовало так называемое государство, вернее, военная сила, против которой выступали некие торговцы, привозившие товар. А государство, вместо того чтобы способствовать производству этих товаров на своей территории, обложило их пошлиной. Пошлины родились из взяток.

Контрафакт – это, конечно же, совсем другое – подделка или копия. Посмотрите, как переплетается эта история с недавно рассмотренной историей ситца в Англии. Хотя там была не совсем подделка, а контрабанда плюс изменение технологии. Применение другого товара, который неотличим от оригинала.

Сейчас тоже существует несколько вариантов. Именно грубая подделка – это когда копируется известный бренд и материалы подделываются, что приводит к снижению износостойкости, ухудшению потребительских свойств товара. Плохо это или хорошо? Решать потребителю. Если потребитель хочет получить спортивный костюм Abibas, он его получает. Всем хочется быть модными, но не у всех хватает денег на оригинал, на высокое качество.

Контрабандисты – как первые методисты мытарей. Контрафактчики – как первые развиватели технологий. Тот случай, когда человеческий разум идет впереди искусственной системы ограничений под названием «государство» и «границы», разрушая и то и другое.

Вряд ли сын вольноотпущенника из Далмации (и внук раба), по имени Диокл, от безденежья поступивший в юности в легион, предполагал, что он взойдет на императорский престол под именем Диоклетиана и станет одним из самых значимых в истории Римской империи правителем. Обстоятельства провозглашения Диоклетиана императором сквозь глубину веков выглядят несколько странными, но, так или иначе, в 284 году он стал «первым сенатором», каким тогда, до его правления (он станет первым самовластцем), считался император.

Ему досталось весьма сложное хозяйство: казна была пуста, деньги обесценены, народ нищ, армия слаба духом, варвары атаковали империю по всему периметру ее необъятных границ, внутри которых полыхали восстания черни и не было числа разбойничьим шайкам, а узурпаторы отхватывали у Рима целые провинции, даже столь значимые и лакомые, как, например, Египет.

Диоклетиан, поразивший римлян великой милостью: он не стал убивать своих недоброжелателей при вступлении на трон, сохранив за ними все их посты, – деятелен, быстр и, кажется, всесилен – атаки варваров отражены, восставшие усмирены, узурпаторы повержены, но военные успехи были бы мыльным пузырем, если бы Диоклетиан не смог наладить экономику империи и обеспечить регулярные поступления в казну.

К решению проблемы инфляции император приступил по-солдатски: он просто приказал ценам больше не расти (за завышение цен была введена смертная казнь).

Цены, однако, не послушались приказа и продолжали рост. Тогда была введена система реквизиций (на нужды армии). Впрочем, любой солдафон отлично понимал, что реквизиции как временная мера могли существовать, но империя не выдержит такого положения вещей как постоянного.

Сохранение империи было главной задачей Диоклетиана, и ради этого он, судя по всему, в этом своем намерении человек искренний, готов был зайти далеко, хотя уже в те годы далеко не все его современники видели в империи столь же высокую ценность, как сам император, предполагая, что империя хороша только тем, что позволяет своим гражданам вести свободную, безбедную и безопасную жизнь.

Впрочем, все страны мира и по сей день ищут баланс между ценностями частной жизни отдельного человека и государственным диктатом. Но Диоклетиан определился в своем выборе: он – спаситель государства, и ради этого он с легкостью пожертвовал его гражданами. Начал он с того, что вместо ничего не стоящего и продолжавшего падать в цене денария, бывшего мерилом налога со времен Октавиана Августа, ввел в обращение иную меру, называемую югер. И с этого времени югер – участок земли, имеющий, в зависимости от его плодородности, разный размер, стал мерилом налога. Разумеется, со временем эта система обросла огромным набором поправок и уточнений, которые сильно запутывали и без того не очень понятные земледельцам расчеты.

Налог вместо денежного стал натуральным. Продукты портились, поэтому их надо было быстро реализовывать, и государственный ум Рима придумал большую часть из собираемого тратить на местах. Ежегодно главы провинций присылали заявки в Рим, а Рим решал, где и сколько налогов будет собрано. Колон (а к тому времени большая часть граждан перешли в статус арендаторов), приступая к сбору урожая по осени, не знал, какую часть собранного у него отнимет казна.

Колоны тут же ответили на это массовым бегством с земель – во множестве случаев налоги были так высоки, что прокормиться оставшимися после их уплаты крохами семьям арендаторов не было никакой возможности. Благо право свободного перемещения в пределах империи все еще было важнейшей частью гражданских свобод.

Диоклетиан ответил на это по-военному четко: отныне граждане Римской империи прикреплялись к земле, и не только они сами, но и их дети, внуки, правнуки. Закабаление, которое велось с чрезвычайной жестокостью, было единственным шансом заставить эту систему работать… Поздний автор напишет, что «гражданские свободы подгоняются под налоговую систему, сама же налоговая система не подстраивается под гражданские свободы».

Запрет перемещения внутри империи, однако, вызвал волну эмиграции – среди колонов, например, благоприятными для переселения считались земли германцев. Германцы охотно принимали переселенцев, а налогов северные земли за пределами Римского вала еще не знали…

Видя, что частный капитал не подчиняется приказам, Диоклетиан ударился в огосударствление бизнеса: стали появляться сальтусы – огромные (от 5 тысяч югеров) участки земли, которые государство сдавало колонам в аренду, и государственные же мастерские, задача которых была, кроме получения прямого дохода в казну, поставлять товары на рынок по твердым ценам, тем самым противодействуя инфляции.

Все эти меры сильно раздули штат государственных чиновников, притом что и без них людей на госслужбе хватало: Лактанций, писатель и современник Диоклетиана, сообщал, что сборщиков налогов больше, чем работающих на полях людей. Понятно, что эта мера, потребовавшая огромных затрат, не принесла ожидаемого результата, зато запомнилась управителям, и некоторые государства периодически (до сих пор) обращаются к ней.

Террор в отношении населения империи, тем не менее, позволял выдавливать из сограждан самое необходимое – деньги на содержание армии и бюрократии. Империя выстояла.

После двадцати лет трудов Диоклетиан, обладавший выдающимися способностями полководца, сохранивший титаническим трудом империю, возвращается в Рим в качестве доминанта – первого на римском троне абсолютного монарха.

Его встречают… нет, не ненавистью, к чему он был, вероятно, готов, а насмешками. Насмешки становятся еще острее на фоне сладких песен придворных риторов, которые пытаются внушить народу, что Диоклетиан вернул «золотой век» империи. Верный укоренившейся практике «хлеба и зрелищ», император попробовал купить лояльность горожан устройством праздников, боев и подачками, но был освистан.

В 305 году Диоклетиан вдруг сложил с себя полномочия императора. Он вернулся на родину в Иллирию и прожил там в уединенном поместье последние 6 лет своей жизни.

По легенде, когда его сподвижники стали уговаривать его вернуться к власти, он ответил им, что если бы они видели капусту, которую он вырастил, то не стали бы приставать к нему со своими предложениями.

Последователи Диоклетиана продолжили его политику. В те времена политические и экономические процессы, которые в наше время дают результат за несколько месяцев, растягивались на десятилетия, и империя просуществует еще чуть больше полутораста лет и падет тогда, когда станет всем в тягость, падет, как обуза, как оковы, как непереносимый больше источник страданий подданных.

Неизвестно, что было бы, если бы Диоклетиан нашел свое призвание в выращивании капусты раньше. Неизвестно, какое из занятий – управление государством или выращивание капусты – более достойное и полезное.

Когда смотришь на череду вождей, царей и президентов, кажется иногда, что капуста обретает особую ценность и значимость. И жаль, что иные управленцы так хорошо понимают, как надо управлять нами, но так мало понимают в капусте…

Короли и капуста

Прочитав эту историю, вы, безусловно, уловите много параллелей с действующими правителями. Кто был ничем, тот стал всем. Бывший служака, вояка начинает работать с экономикой, как солдат, – приказывает ценам не расти. Сколько раз мы видели подобное на рынке нефти и газа. Поборы на нужды армии. Достаточно взглянуть на российский бюджет, где расходы на спецслужбы растут, а на «социалку» – падают.

Задача Диоклетиана – сохранение империи ради империи, присоединение к ней других территорий. Как не увидеть аналогичные попытки России? Введение новых валют, платежных средств. Вспомните, сколько у нас за последние 30–40 лет поменялось платежных средств. Мы уже и не помним, как выглядели советские рубли.

Натуральные налоги – чем не сборы с нефтегазовых компаний? Только в виде продажи бензина нашим согражданам по якобы фиксированным ценам. Бегство предпринимателей от невиданных поборов, репрессии.

Удалось ли Диоклетиану удержать империю в страхе и повиновении? Как видим, нет.

Интересно, повторим ли мы историю с Диоклетианом, когда он сложил с себя полномочия и занялся выращиванием капусты? Будем ли мы вспоминать действующих правителей так же? Думается, что нет. Все-таки история Диоклетиана уникальна, и у нее нет шанса на повторение.

Когда царь Персии Ксеркс решил отомстить грекам за поражение войск его отца при Марафоне, то за подготовку он взялся не на шутку. Армия его была велика, скудная греческая почва не смогла бы прокормить ни людей, ни животных, и подвозом продовольствия должна была заняться корабельная армада: в походе было задействовано 1207 трирем и 1800 грузовых кораблей. Перейдя Геллеспонт по наведенной переправе (триремы просто встали борт к борту, и по ним гигантская армия переправилась из Азии в Европу «как посуху»), персы двинулись в глубь Балкан.

Надо сказать, что дядя Ксеркса, Артобан, тот самый, что командовал войском персов при Марафоне, возражал против этого похода, указывая, что в пути их следования нет ни одной гавани, ни одной бухты, способной укрыть флот от невзгод природы. Воздавая хвалу мужеству греков, он говорит о том, что не греки, а природа, стихия станут главными врагами персов.

Основания для таких заявлений у Артобана были: во время предыдущей кампании персов против греков буря уничтожила большую часть персидского флота, и до Марафонской равнины добралась всего четверть воинов, отправленных наказать Афины. Опасениям Артобана суждено было сбыться: сначала буря уничтожила более чем 200 персидских судов в сражении у мыса Артемисий (которое развернулось параллельно с Фермопильским сражением), затем более 200 судов было потоплено афинским флотом в сражении в Саламинской бухте, а убыль «по естественным причинам» – те же бури, подводные камни и неизбежные поломки, сопровождавшие весь поход, унесла еще массу кораблей. Точного числа потерь мы не знаем, зато знаем, что у персов после Саламина осталось всего 250 кораблей против 270 греческих.

Участь персидской армии была решена: добившись преимущества на море, греки отрезали армию персов под предводительством Мардония от продовольственных баз и вскоре разгромили ее в сражении. Судьба этой войны во многом оказалась решенной не только военной доблестью греков, но и проблемами с военной логистикой у персов.

Сама по себе задача обеспечения войск водой и продовольствием, перемещения скота, оружия и запчастей любого рода впервые, кажется, возникла во времена господства ассирийцев, когда появилась большая профессиональная армия, – до этого воевали ополчения, иногда усиливавшиеся личной стражей правителя. Персы уже понимали необходимость логистики, но должным образом учесть все возможные «подводные камни» (в данном случае здесь, может быть, можно было бы обойтись и без кавычек?) не смогли.

Но когда пружина разогнулась в обратную сторону и Александр Македонский начал свой поход в Азию, «подводные камни» были уже на строгом учете – историки приводят поход Македонского как своего рода образец военной логистики.

Во-первых, по заведенным еще отцом Александра, Филиппом правилам, из армии была изгнана вся лишняя обслуга – полагался всего один слуга на десять солдат (у персов, например, соотношение солдат и обслуги было 1:1). Правда, Александр дал слабину и вернул в армию дам легкого поведения, изгнанных Филиппом.

Это резко уменьшало количество едоков в армии.

Воины несли на себе не только собственное вооружение, но и часть продовольствия общим весом более 40 кг. Из еды предпочтение отдавали зерну – оно удобно в переноске, не боится дождя и солнца, практически не портится (в отличие от овощей или мяса).

Проблемой в переходах была вода. В отличие от еды удовлетворение потребности в воде было жестким ограничением, поголодать немного можно, остаться без воды – нет, поэтому все переходы планировались от одного источника воды до другого, но при пересечении пустынь (такое случалось в пути) воду, потребность в которой возрастала с 2 л в день до 9 л на человека, несли на себе.

Использование повозок было максимально ограничено, во всяком случае, обозы за армией не ехали – ожидание обозов лишало армию мобильности, а вот вьючные животные использовались. Плечевые дышла еще не были изобретены: сбруя упряжных животных времен Македонского давила на горло, а не на плечи животного – тягловая сила была невелика, сбруя часто рвалась, а повозки ломались, поэтому использование обозов было возрождено (нагрудный ремень, а позже – хомут, был изобретен в Китае только в V веке и еще пару-тройку столетий путешествовал в Европу) в передовых армиях только в Средние века.

Вьючные же животные, впятеро уступая по объему перевозимого тягловым, обеспечивали мобильность армии. Когда припасы, перевозимые ослом или лошадью, заканчивались, фуражиры уводили его в тыл, за новой поклажей.

Путем проб и ошибок македонцы установили, что продвижение от склада до склада не должно превышать 8 дней. Обычно фуражиры высылались вперед войска, действовали на не захваченной еще территории, выкупая или, в случае неуступчивости, отнимая у местных жителей провиант. Очевидно, что такая служба была как минимум крайне опасной.

Учитывая все сложности перемещения грузов по суше, Александр Македонский ориентировался на морские поставки – задачей флота был повсеместный захват устьев рек и устройства там военных складов. Реки давали возможность проникать вверх по течению для доставки всего необходимого войску. Военная логистика с тех пор полна историй провалов и успехов.

Ганнибал поразил современников, использовав для переноски провианта своих боевых слонов, – это позволило довольно долго, по меркам века, обходиться без грабежей, но кампания затянулась – и карфагеняне, оставшись без подвоза провианта, людей и оружия, в конце концов потерпели поражение.

Пожалуй, лучшими военными логистами были римляне. Ими был определен оптимальный вес, который должен нести на себе легионер, – около 32 кг, из которых половина приходилась на оружие, а половина – на продовольствие.

Вес продовольствия на день был определен в 1,4 кг, то есть армия могла двигаться «в автономке» 12 дней, после чего запасы продовольствия необходимо было пополнять.

Склады провианта были обустроены через каждые 16 миль вдоль знаменитых римских дорог, которые позволяли предельно точно вычислять скорость продвижения войск: дорога из Рима до Бриндизи занимала ровно 15 дней, а до Антиохии – ровно 124 дня.

Понятно, что у армий в наличии были разные формирования, а также различались и природные условия, поэтому каждой из армий предстояло решать свои логистические задачи по-своему.

Появление термина «логистика» относят к IV веку до н. э. – понимание ее важности было очевидно еще в те далекие времена. В этом смысле ничего не изменилось и сейчас, просто современные логисты оперируют другими дорогами, другим транспортом, другими грузами. Неизменно с древних времен и до наших дней и то, что без логистики ни один проект – как военный, так и гражданский – не взлетит. Ни за что.

Тот, кто забыл о логистике, – проигрывает

Надо сказать, что логистика недооценена до сих пор. Под логистикой среднеарифметический потребитель подразумевает исключительно перевозку товаров и грузов. На самом деле все гораздо сложнее. Это целая наука. Наука о комплектации, о точках получения информации, о выдаче этой информации, об обработке этой информации, безусловно связанная с товарными и информационными потоками. Логистика – наука скорее информационная, чем, скажем так, товарная. Многие современные логисты, прочитав, как древние рассчитывали переходы войск от одного пункта, с возможностью пополнения воды, до другого пункта, где можно было пополнить провиант, позавидуют масштабности этого процесса.

Многие войны, как вы видите, были проиграны именно из-за неверной логистики. Казалось бы, войны выигрывают воины, извините за тавтологию. Тот, кто берет в руки меч, щит и сражается. Но даже самый храбрый воин, не имея воды, пищи, сна или совершивший длительный переход, проиграет войну. Вот здесь как раз и выступает на первый план вопрос, что мы берем с собой – мясо, тяжелое, но высокобелковое, или зерно. Решить этот вопрос – обязанность логистов. Почему, к примеру, Ганнибал стал величайшим полководцем своего времени? По сути, потому, что грамотно рассчитал логистику – использовал тяжелый транспорт в виде слонов.

Термин «логистика», как мы видим, достаточно древний. Логистика видоизменялась. Но ее важность по-прежнему недооценивают. Недооценивают розничные сети, недооценивают производители, недооценивают сети общепита. Напомним, вы должны знать как минимум три вида логистики: транспортная, складская, комплектовочная. И уметь это учитывать в своих расчетах. Конечно, видов логистики существенно больше, но, даже зная эти три, можно не проиграть большую войну. Умением рассчитывать можно выиграть сражения на поле боя за покупателя. Забыть о логистике означает проиграть – как малую, так и большую войну.