Дорога на Аннапурну Москвина Марина

15 глава

Зеленое сердце природы

Тут занялся восход, редкие облака благодушно окрасились розовым светом. Лёня хотел начать фотосъемку. План такой: Никодим сидит на крыше сарайчика и глядит на удивительно приблизившуюся к нам Аннапурну. (Слово «Аннапурна» означает на санскрите «Гора Еды».)

Для фотографии был сочинен стих:

Но пока он собирался да чистил зубы, из-за вершины появилась большая туча в виде клубящейся черной птицы. И все заволокло.

Наши вчерашние знакомые заходили, громко топая, засобирались, застегнули ветровки, нахлобучили шляпы, утрамбовали рюкзаки, тюки увязали, вытащили коробки. Их носильщики тоже посерьезнели, не шутят, не смеются, не балагурят. Погрузили все вещи в соломенные корзины, забросили их за спины, прочной лентой каждый носильщик привязал корзину ко лбу, и мерным шагом, покачивая в такт спинами, двинули по каменистой дороге.

А уж навстречу, тяжело дыша, красные, взмокшие, топали горовосходители, видимо, возвращались с Аннапурны. Один шел — ну прямо вылитый боксер Виталий Кличко: так этот атлет и тяжеловес еле ноги тащил, опираясь на две лыжные палки. Идет налегке, без поклажи, пару его рюкзаков несет за ним гурунг, такие люди выносливые, а оба на последнем издыхании.

Мы с Лёней в панике смотрели на них и думали: мать честная! Если в таком состоянии плачевном находятся явные физкультурники, что ж с нами-то будет? Куда мы собрались?

Дойдем ли до снегов Аннапурны? Вернемся ли обратно?

Полное безрассудство, конечно. Ведь некоторые горы из тех, что нас окружали, вообще не были покорены человеком!

Взять хотя бы Мачапучхаре. Издали заметно — там с середины склона развеваются снежные флаги, а уж на пиках без остановки метет метель. Все экспедиции, которые отважились ее штурмовать, не вернулись обратно. Но снова и снова альпинисты пытались взойти то на одну, то на другую ее вершину.

В конце концов, правительство Непала запретило восхождения и объявило ее holy mountain — священной горой. Был издан строгий указ, в нем говорилось: мол, на обеих вершинах Мачапучхаре обитают небожители, они не желают, чтобы их беспокоили люди.

Ей-богу, эти горы не похожи ни на какие другие, встреченные мной на Земле. Все, что я читала, о чем думала или мечтала, что мне снилось когда-то или я могла лишь вообразить — не было подобно им. Это нечто иное, одновременно прекрасное и пугающее.

Но отныне уж мы не так одиноки и беззащитны. С нами в поход выступил на вид совсем не могучий, но очень заботливый парень по имени Кази Гурунг. Он забрал у нас тяжелый рюкзак и уверенно зашагал впереди, а его родная деревня, живущая здесь со времен, когда еще не было королей — так говорят в Непале о незапамятной древности, — высыпала на дорогу: дети, женщины, старики окликали его, махали руками, выкрикивали напутствия. Причем у всех жителей этой деревни одна фамилия — Гурунг!

Дома этой деревушки окружают кошмарную впадину на склоне горы, а над ними вздымаются уходящие вдаль вершины.

Стены своих жилищ гурунги складывают из грубо обтесанных камней, скрепленных раствором извести и глины, крыши держатся на стропилах и покрыты дранкой или плоскими каменными плитами.

Некоторые семьи живут совсем бедно — в деревянных сараях с жестяными крышами. В таких лачугах дверью служат доски, связанные друг с другом полосками мягкой коры.

Обычно в одной комнате ютится целая семья. Здесь все домочадцы едят, спят, судачат, и печка у них топится «по-черному», без отводной трубы. Деревня прямо окутана пеленой едкого дыма. Стены и стропила, поддерживающие крыши, покрыты многовековой копотью. Видимо, из всех задач для гурунга наиважнейшей является сохранить тепло. Поэтому окошек в домах практически нет. Порой лишь слабое мерцание тлеющего огонька на маленьком очаге остается единственным источником света.

Лёня говорит, с одной стороны, это хорошо, так как достигается стойкий бактерицидный эффект. А с другой — очень плохо действует на легкие и бронхи.

Такие они, гурунги, сверху прокопченные, внутри проперченные. Женщины носят юбку до земли, короткую кофту с длинными рукавами, а сверху надевают безрукавку из сукна, прикрывающую попы. Из всего костюма ярок только передник, украшенный разноцветными горизонтальными полосками. Иногда передников три — один спереди и парочка по бокам.

А лица радостные, приветливые!

Меня всегда удивляла торжественная скорбь на лицах взрослых женщин в московском метрополитене — эта глубокая складка серьезности между бровями, накрепко сомкнутые губы, глаза обычно прикрыты, а если нет, в застывшем взоре — суровая печаль.

И вдруг с годами я стала замечать, как неумолимо лицо мое принимает это же выражение высокой печали, видимо, неизбежное в наших краях.

Может, поэтому мне так полюбились восточные народы и народцы, те, что полегче нашего брата относятся к жизни, помягче, доверительней, чувствуя себя под всевышним при-смотром, в гармонии с вселенским ритмом.

У нас приятель француз, его зовут Франсуа, он путешествовал по Филиппинам, приехал — рассказывает:

— Как-то пришел я в одну глухую деревню — там праздник, все пляшут вокруг хижины. А в хижине — видно оттуда, где я стою, — сидит мертвая женщина, вся в цветах. Что случилось? Оказывается, она умерла два дня тому назад от малярии. А я таблетки не пил!!! Ну, я отмахивался от каждого комара. И решил спасаться оттуда бегством, хотя наступала ночь. Вот мы отправились в другую деревню в полнейшей темноте по рисовым террасам — впереди филиппинец с карманным фонариком, за ним американский миссионер, а третий — я, двигаюсь на ощупь. Вдруг раз! Нет американца. Мы туда, мы сюда!.. С трудом обнаружили, что он упал со стены, по которой мы шли (каменные стены охраняют террасы от разрушения, когда льют муссонные дожди). И стоит по грудь в воде среди ростков риса!

— Пришли в соседнюю деревню, — рассказывает Франсуа, — а там опять праздник. Старухи приплясывают вокруг высокого бунгало на сваях, потом более широкий круг — молодые, а в середине шаман надел крылья, изображает орла, и дети тоже изображают орлов, все смеются, радуются. Шаман произносит заклинания — лечит какого-то мужчину. Я спрашиваю: чем он болен? Думаю, не дай бог опять малярия или что-нибудь похлеще! Выяснилось, что тот убил человека. В их обществе это рассматривается, как болезнь. Больного не видно, он сидит в хижине. А жители деревни дни и ночи танцуют, поют и выкрикивают мантры. Так они исцеляют его. Мне это показалось глубоко…

Вот и в Гималаях все связаны между собой — человек и природа, живые и мертвые. Гурунги говорят, что травы и деревья — особенно камни! — безмолвно поют нам песню и просят об одном, чтобы мы пели им в ответ. Как в стихотворении Константы Ильдефонса Галчинского:

Подъем — спуск, подъем — спуск, через хребты и долины, из которых и состоит почти весь Непал. По дороге нас обогнали серьезные альпинисты в сопровождении проводников и носильщиков. Кази поприветствовал их жестом намаскар, сложив перед собой сомкнутые ладони рук.

Потом рассказал нам: дескать, он слышал, на старом тибетском маршруте чуть не до подножия Эвереста шерпы доставляют альпинистам грузы, используя вьючных животных. Здесь же такой возможности нет — по дну каждой долины протекает река, и ни одна лошадь, ни один мул не способны одолеть шаткие висячие мосты, по которым только и можно перейти реку. Поэтому испокон веков непальцам приходится носить грузы на собственных спинах.

Справа склон покрыт бутонами алых и белых рододендронов. Левый — изрезан террасами, сооруженными вручную многими поколениями гурунгов. Рисовые террасы высотой с человеческий рост укреплены каменными стенами, именно с такой стены в темноте свалился приятель Франсуа.

Землю для горных террас обычно доставляют пешим ходом в корзинах из долин и обрабатывают мотыгами, лопатами, граблями, только раз мы встретили крестьянина с плугом. Более или менее современных оросительных каналов и водохранилищ вроде бы нигде не было — лишь древние каменные или деревянные акведуки протяженностью чуть не до десяти километров.

— Намастэ! — говорили мы редкому встречному. — Здравствуйте!

— Намастэ! — отзывались нам все и улыбались.

«Кой черт их сюда занес?» — наверное, думали случайные путники и крестьяне, с любопытством погладывая на нас с Лёней.

Но виду не подавали.

16 глава

Пусть он грядет одиноко, подобно носорогу!

Кази был очень молчаливый. Когда мы отдыхали, он садился в отдалении на камешек и полностью сливался с окружающей средой. Про снежного человека он слышал от своих сородичей, но никогда не видел. Однако мальчиком находил иногда на каменных склонах и ледниках помет незнакомого животного с останками крыс и червей — Кази считает, что это помет йети.

Конечно, он побаивался снежного человека. То же самое чувство испытывал он в отношении молчаливых каменных громад, окружавших нас. В его деревне ходили слухи об ужасах, подстерегающих путника в зоне снегов, о богах и демонах и чудовищах куда страшнее снежного человека — они охраняют вершины и карают всякого, кто осмелится проникнуть туда.

Зато медведей Кази Гурунгу встречать приходилось — и не раз. Особенно здесь, в гуще великого леса, на сырых дорогах тропических гималайских джунглей, которыми шагали мы от рассвета до темноты среди таких высоких деревьев, что если поглядеть на крону — свалится с головы шапка.

Деревья были старые и замшелые. Признаться, я уж никак не ожидала в нашем суровом походе повстречать непролазные банановые заросли, древовидные папоротники, магнолии, кипарисы, лавровые деревья, белые акации и громадные дерева мимозы, увитые лианами, перцем, диким виноградом, причем на стволах и на ветвях этих реликтовых гигантов распускались яркие крупные орхидеи!..

Звон цикад, птичье пение!.. Сквозь густую листву почти не пробивался солнечный свет, и внизу царил вечный полумрак, написала бы я с удовольствием, так обычно пишут о южных тропических лесах заядлые путешественники. Но про солнце не было и речи. Стоило нам войти в лес, как на предгорья и южные склоны Гималаев — гром и молнии! — хлынул натуральный тропический ливень.

Лёня сразу вспомнил случай, когда одной молнией во время международного футбольного матча убило семерых футболистов.

— Мы, уральцы, испытываем панический страх перед грозой. Не знаю, как у вас в Гималаях, — говорил Лёня мне и Кази, — а у нас в Нижних Сергах только недавно стали применять громоотводы.

Молнии сверкали со всех сторон, и одна молния ударила где-то рядом. Сверху пахнуло опаленными электричеством листьями. На головы посыпалась труха, и с криком запрыгали с дерева на дерево обезьяны.

Я бы не удивилась, если б, напуганные грохотом, выскочили дикие быки гауры, из мангровых зарослей вылез крокодил или пересек тропу тигр.

Не дай бог, конечно, а то я недавно узнала, что в Непале бенгальский тигр съел пятерых туристов, устроивших пикник немного южнее Катманду. Тигр напал до того неожиданно, что спастись ухитрился только один человек — он едва успел залезть на дерево. Тигр терпеливо ждал его под деревом два часа и, не дождавшись, ушел. Теперь этого хищника разыскивает полиция.

Да, на заре двадцать первого века никто вам не скажет определенно — кто таится в джунглях Гималаев. А между тем, в лесах Бутана обнаружили новую породу обезьян и целые стада оленей шу, хотя считалось, что эти олени давно вымерли.

…Но из всей многообразной фауны непроходимых джунглей нам с Лёней навстречу выпрыгнула из травы только пучеглазая пупырчатая бенгальская жаба.

Дождь лил и лил, и тропа превратилась в коричневый бурный поток, по которому катились камни, плыли ветки. Высунув из воды маленькую черную голову, мимо нас грациозно проплыла змея.

— Надеюсь, она не ядовитая? — благожелательно спросил Лёня.

— Эта вроде нет, — ответил Кази, приглядевшись. — Хотя здесь встречаются кобры и водятся скорпионы.

— Ну, мы влипли! — сказал Лёня, кутаясь в синий китайский дождевик.

Я же у себя под плащом прятала от дождя зачитанного до дыр Будду. «Три корзины» Его изречений гудели у меня в руках и обжигали ладони.

Я свободен от гнева, свободен от гордости, мое жилище не покрыто крышей, и огонь мой потух, — ты можешь дождиться, о небо! Как бык, порвал я все узы, как слон, я прорвался сквозь чащу ползучих растений, — так говорил Совершенный, — я не войду вновь в утробу рождений!

Избегая холода и жары, жажды и голода, ветра и палящего солнца, ядовитых мух и змей, избегая всего этого, ты, подобно носорогу, в одиночестве держи путь свой!..

О, великий пустынник! С опущенным взором, с утихшими чувствами, не затемненный целым миром, ты гряди одиноко, подобно носорогу.

Между деревьями заклубился туман. То ли облака так потяжелели, что опустились на землю, то ли мы увидели, как эти облака возникают.

Когда полил дождь, Кази ничуть не расстроился, будто не разверзлись хляби небесные, не начался всемирный потоп, а просто забарабанил по листьям мелкий дежурный дождичек, какой нередко случается в здешних местах.

И действительно, спустя час или полтора дождь кончился. Кази объяснил нам, промокшим до нитки, шлепающим по воде в покрытых плесенью кроссовках, что это еще не муссон, это просто обычное дело, а когда придет муссон, мы сразу поймем. Его заявление придало нам бодрости, хотя тропинка еще бурлила под нашими ногами.

Через пару часов бесконечного скользкого подъема мы очутились на возвышении, откуда великий лес простирался под нами — округлые ярко-зеленые холмы древесных крон. От них поднималась легкая синеватая дымка, пахнущая орхидеями, прелой листвой. И эта дымка смешивалась с облаками, придавая им новый цвет, серо-голубой.

Как летучие рыбы из океана, выныривали из листвы скворцы, тучи южных индийских скворцов майну. Я сразу вспомнила Лёню Бахнова. (Есть, есть у меня еще дорогие моему сердцу Лёни — Лёня Бахнов, Лёня Яхнин и Лёня Юзефович. «Все они красавцы, — как пел Окуджава, — все они таланты, все они поэты…».)

Так вот, Лёня Бахнов, когда мы с ним только познакомились, в Малеевке, на лыжне, прочитал мне прекрасное стихотворение, сочиненное им — про скворца:

Быстро обсушив крылья, стаи скворцов погружались обратно в листву, где им было чем поживиться. Гигантские деревья буквально кишели жизнью: красноголовые дятлы, мухоловки, золотистые иволги… Похоже, что некоторые птицы и белки рождались, вырастали и умирали, не покидая эти вместительные кроны.

Из-за облаков выглянуло солнце. Над нашими кроссовками закурился пар, вода с тропинки ушла, оставив под ногами листья, иголки, розовато-лиловые лепестки незнакомых цветов и утонувших муравьев.

Мы присели отдохнуть на поваленное дерево. В капюшоне моего плаща скромно пряталось большое коричневое насекомое, которое заползло туда, когда начался дождь. Кази аккуратно взял его двумя пальцами и бросил в траву.

— Скорпион, наверное, — говорит Лёня и давай сетовать на промокшую обувь, будто не он заявлял в своей книге о Космических Водолазах, что водолазу сырость только полезна.

А я сижу и прямо чувствую, как наполняюсь чем-то очень простым и очень радостным, потому что перед нами расстилался не просто верхний край леса, а, может быть, вершина моего бытия, и я прикасалась к ней ошарашенным взглядом.

Я ощутила себя древовидными папоротниками, и золотистыми иволгами, и бенгальской жабой. Подобное чувство было у меня в детстве на крыше старого московского дома Рихарда Нирнзее в Большом Гнездниковском переулке — это знаменитая крыша самого первого небоскреба в Москве. Одно время до революции дом принадлежал Григорию Распутину. Потом на крыше открыли ресторан, куда приходили Маяковский с Давидом Бурлюком, Михаил Зощенко… В нашем доме Булгаков познакомился со второй и с третьей своими женами, причем каждая из них считала себя прообразом Маргариты, и обе, как им казалось, были правы.

Весь дом прогуливался по крыше, словно по набережной Ялты, на крыше был мой детский сад, клуб, каток, мы там катались на велосипедах и все смотрели, смотрели с высоты птичьего полета на Тверской бульвар, на памятник Пушкину, на людей, гуляющих с колясками по бульвару…

Москва казалась мне безграничной, и в то же время она была крупицей меня, такую переживала я полноту бытия, когда ты растворен, потерян в свете, тебе так легко с собой.

Я остолбенела, прочитав у Сатпрема (на санскрите имя этого бесподобного француза, выходца из Бретани, означает «Истинно Любящий») о переживании, которое меняет плотность или тяжесть вещей. Ведь я летала тогда над Москвой, я и сейчас летаю над ней.

Короче говоря, одной ногой я была на крыше в Большом Гнездниковском переулке, а другой — в Гималайских горах.

Едва заметная тропинка то карабкалась вверх по крутым гребням, то пробиралась сквозь густые леса в долинах, то пересекала бурные реки.

Вдруг Кази побледнел, ослабел, сел на камешек и сказал печально:

— Я хочу есть.

К счастью, у нас еще оставались миндальные орехи. Когда Лёня или я внезапно теряли силы в промежутках между стоянками, то съедали по семь орехов. Ну, мы, конечно, вы-тащили все, что осталось, плюс еще сохраненный на самый крайний случай кусок шоколада «Вдохновение».

Пока наш Кази подкреплялся, Лёня его разгрузил немного, и мы продолжили путь, восхищаясь крутыми утесами и бесчисленными горными хребтами.

Пейзажи менялись, но ум наш был чист, как огненная капля метеорита, сгоревшего ночью над ледяной вершиной Мачапучхаре.

По-прежнему шли мы вверх-вниз, вверх-вниз, но теперь уже больше вверх, чем вниз. У подножия почти отвесного обнаженного склона Кази остановился.

— Вот мертвый медведь, — сказал он. — Сорвался со скалы.

Слева от нашей тропы за валуном лежала огромная туша бурого медведя.

Ни слова не говоря, Лёня вынул из своего рюкзака фотографию гималайского медведя, томящегося в московском зоопарке, вскинул фотоаппарат, щелкнул затвором, и мы пошли дальше. За нами в бамбуковых зарослях послышался шум и глухое ворчанье.

Кази пустил меня вперед, а сам шел замыкающим, опасливо озираясь.

17 глава

Что я забыла в Гималаях?

И вот мне снится сон: приходят несколько музыкантов, протягивают мне флейту, и я понимаю, что сейчас будет концерт — я играю соло на флейте.

Переодеваясь, доставая из футляров инструменты, они обмениваются репликами, по которым видно, что это слаженный ансамбль виртуозов. А я флейту никогда и в руках не Держала. Однако за меня никто не волнуется, наоборот, весь оркестр до того уверен и спокоен, будто сомневаться во мне особых нет причин.

Я разными путями начинаю выяснять, хотя бы что мы сегодня играем?

— Дак… Моцарта!.. — слышится неожиданный уральский говорок.

В общей суматохе я тайком подношу к губам флейту — надеясь, что свершится чудо и все как-то само произойдет в безмолвии и очевидности.

Ничего подобного.

Тем временем конферансье объявляет наш выход.

…И я просыпаюсь в холодном поту.

Вижу — утро, Лёня сидит на деревянной кровати в очередной нашей сумрачной лачуге, опустив свой взор долу, как поступают нормальные люди, когда медитируют. Хотя он обычно не практикует сидячую медитацию. А когда возвращается вечером из мастерской и обнаруживает, что я, следуя заветам патриархов, тихо по-турецки сижу в уголке и никому не мешаю, произносит, качая головой:

— Опять сегодня целый день искала сокровенную природу Будды? Снова не нашла и отложила на завтра?

Однажды в разгар рабочих будней я мирно занималась самосозерцанием часа примерно три, а Лёнина мама Раиса Александровна, учительница младших классов из городка Нижние Серги Свердловской области, человек огромного терпения и любви к ближнему своему, обеспокоено спрашивает у Лёни:

— Что она там делает?

Лёня отвечает:

— Медитирует.

— А что это такое?

— Ну, это, — Лёня объясняет, — …когда рыбаки сидят часами и смотрят на поплавок. У нас в Нижних Сергах нельзя просто сидеть, скажут — сумасшедший. А на поплавок смотреть можно.

В общем, некоторое время Лёня находился в довольно-таки оцепенелом состоянии. Решив, что я проснулась, он мне торжественно сообщает:

— Со мной в Непале произошли большие изменения. Раньше у меня ногти на ногах совсем не росли. А теперь растут с удвоенной энергией.

Оказывается, он пристально рассматривал свои ноги.

— Да, я считаю это чудом! — сказал он с обидой, что я не разделила с ним его изумления. — Ибо что такое чудо? — неожиданно Лёня возвысил слог. — В глубоком смысле — все. Возьмем, к примеру, то обстоятельство, что каждый из нас заключен в тело, обладающее тончайшей организацией. Мы ходим по Земле, а она кружится в мировом пространстве. Что может быть более обыденно и более чудесно?!!

Я сразу вспомнила, как наш сеттер Лакки среди ночи попросился погулять. А я его научила (ночь, зима, неохота ведь выходить на улицу!) справлять малую нужду на балконе в горшок.

Не зажигая света, Лёня вывел его на балкон.

— … Внезапно я увидел, — он мне потом рассказывал, потрясенный, — что лунный свет залил пол балкона! Что такое, подумал я? Почему тут отражается луна? И вдруг понял, что Лакки промазал мимо горшка.

Громадная широкая котловина уходила в туманную даль к ущелью горной реки, а на горизонте вздымалась цепь снежных вершин. Козьими тропами, петлявшими по крутым откосам, мы все глубже проникали в горы.

И вновь беспокойная, бушующая река ледовых вод преградила нам дорогу. А через нее перекинут высокий мост — два бревна.

— По этому мосту не надо ходить, — предупредил Кази. — Дальше будет подвесной мост с перилами. По нему и пройдем.

Вдруг откуда ни возьмись на берегу появилась рослая крепкая девица, совершенно одинокая, белая девушка-лошадь с громадным рюкзаком — шведка или датчанка. Мы ахнуть не успели, как она, не заметив нас, взошла на мост и уверенно зашагала по нему.

Шаг за шагом ее поступь начала утрачивать решимость.

Посередине она встала.

Застыла и стоит, глядя вниз, на клубящиеся буруны.

Вот ее ошибка. Не надо опускать головы, когда переходишь такую громокипящую реку: пошел — гляди вперед и представляй, что вот-вот дойдешь до берега! Вот-вот… Вот-вот-вот…

Она замерла, окаменела на мосту. И Кази не двигался, ждал — что будет дальше. Глядим, она зашаталась, взмахнула руками, словно крылами, — канатоходец над базарной площадью.

Ну, Кази бросился к ней и перевел ее на другую сторону.

Она потом смотрела на него как на господа бога — до того своевременно пришло это спасение.

Тут Лёня вскинул рюкзак на плечо и самым решительным образом тоже взошел на этот мост. И отважно перебрался по нему. Я даже закрыла глаза, до того страшно было смотреть.

А я стою — одна-одинешенька и думаю: а как же я? Что со мной будет?

Тогда Кази вернулся и, видимо, из воспитательных соображений взял меня за руку и осторожно провел по этой опасной шалой переправе.

Природа заметно посуровела. Теперь нас окружали хвойные леса: во-первых, мои любимые — со времен странствия по Индии — гималайские сосны под тридцать, под сорок метров. Стволы у сосен при солнечном освещении цвета золотистой охры. А в тени красные. Они, поскрипывая, отклонялись от вертикальной своей корабельной оси — то в одну, то в другую сторону, повинуясь воздушным потокам.

— Сосна скрипит, как будто скрипит небесная дверь, — говорит Лёня.

Прохлада усиливает зелень, резче очерчивает изгибы стволов, иглы, ветки, листья, заоблачные серебристые ели, гигантские лиственницы и кедры, можжевельник — словно обведено все тушью!

— У нас тут считают, — сказал Кази, — что охота будет удачной, если окурить всего себя дымом от можжевеловых веток. Такой дым очищает и тело, и душу.

Еще он рассказал, что высокогорья Гималаев когда-то сплошь были покрыты зарослями можжевельника. Даже сейчас в совершенно безлесных и безводных уголках можно встретить столетние можжевеловые стволы, каким-то чудом уцелевшие на каменистой земле.

Мы шагали, шагали, и в этом смысле я даже побаиваюсь, как бы моя повесть до боли не напомнила читателю историю про Василия Иваныча, сочинившего роман о Гражданской войне. Открывает Петька первую страницу и читает: «Он вскочил на коня». Потом заглянул в конец: «…И он соскочил с коня».

А в середине: «Цок-цок-цок-цок-цок-цок-цок…».

Ну, что делать? Водолазу нельзя прекращать свое движение, потому что, если он остановится, сразу же из его башмаков отрастут корешки и выдернуть их из земли будет совсем непросто. Вот почему водолазам нужно все время идти и идти. От длительных переходов свинцовые подошвы истончаются, снашиваются, — говорит Лёня (а я уж знаю это не понаслышке — обе стопы стерты в стельку по всей подошве!). — И тогда…

Мы взбирались на гору, не страшась жары, дождей и ветров, наш путь пролегал через семь отрогов, семь царств, семь дощатых мостов, перекинутых через пропасти: шагнуть на такой — все равно что шагнуть в небо.

Это было дорогой к началу времен, к миру до человека, к пустому пространству между галактиками, где звук и тишина в равной мере забыты. Мы слышали гул первобытной воды, видели, как рождаются камни, три наших сердца бились точно в таком же ритме, как Сердце необитаемой Земли, мы были свидетелями незапамятного и чувствовали, как вместе с нами растут и поднимаются в небо горы.

В этих горах ощущалась такая вибрация, что твое тело должно настроиться, стать созвучным, найти в себе отголосок. Иначе тебя закрутит, заморочит. К тому ж говорят, что некоторые места в Высоких Гималаях предназначены прошлыми цивилизациями для перехода в параллельные миры.

Ты можешь попасть в стремнину столь могучих энергий, еще и отраженных «каменными зеркалами», где меняются ход времени и протяженность пространства. Люди чувствуют головокружение, страх, видят летающие тарелки, встречают самого себя — в старости, в детстве… Тебя охватывает жар, озноб, с тобой могут случиться удивительные вещи вплоть до полного исчезновения!..

И у такого горовосходителя, вроде меня, один шанс продолжить свой путь — поверить в чудо и плыть вместе с горами, раствориться в их тишине, полностью довериться этой тропе, позаботившись только о любви, о взаимном существовании с горами. Ничего не остается другого, так ты слаб и мал, а этот путь притягателен, чертовски притягателен!..

— Что тебя тянет в Гималаи? Ты там что-нибудь забыла? — спрашивает Седов и читает мне Сатпрема: «…В поисках небес мы взбираемся на высокие пики. Но небеса среди нас. Они растут под нашим взглядом, они укрепляются через каждое препятствие, каждый жест истины, каждую действительно прожитую секунду, они вырисовывают свои грациозные холмы под нашими изумленными шагами и незаметно вибрируют».

Да, я что-то забыла. Но что именно — не знаю. Только чувствую: каждый мой шаг здесь имеет свой вечный смысл, который проскальзывает меж пальцев.

По дороге нам встретилась кумирня: каменный столбик и алтарь со свечой.

Мы зажгли огонь, и под своды храма гулкими шагами вступил Никодим.

Когда мы уходили, Кази насыпал туда хлебных крошек.

— Пусть птицы поклюют, — сказал он.

Прямо как Франциск Ассизский. Или как Лёня, который на зимнюю выставку «АРТ Клязьма» придумал белоснежные кормушки для птиц в виде храма Христа Спасителя.

— Развесим, — решил он, — по всему лесу, а птица малая прилетит — поклюет зерен…

Я где-то читала, поначалу мы думаем, что некоторые вещи, места и личности священны. Затем понимаем, что это предрассудок. В конце концов, становится ясно, что все вещи священны, а некоторые из них особенно.

Ни разу не показалось мне, что эти горы, камни, вода, эта земля безразличны к нашей судьбе и позволят нам тут пропасть. Или тот горный лик издалека присматривал за нами? Как будто надо мной текла спокойная река, и все как-то сглаживалось, растворялось, плавилось, смягчалось.

Хвойные леса сменили редкие березы на скалах, еще безлистные. Вокруг с диким грохотом низвергались водопады.

Кази нам показал, где погиб его отец. Он работал носильщиком, переходил водопад с тяжелой ношей вброд. С камня на камень. В какой-то момент ему показалось, что камень близко, а тот был в милях от этого водопада. Такие тут грандиозные масштабы, что глаз человека не может правильно оценить расстояние. Возникают пространственные миражи.

Ночью, в студеной обители, сложенной из выветренных насквозь камней, — эдаком орлином гнезде над безлюдным ландшафтом, — Кази узнал от Лёни, что Земля — это шар. Случайно получилось. Кази спросил, помешивая угли в очаге:

— Откуда вы приехали?

Лёня ответил:

— Из Москвы.

— А это где?

— В России.

— А где такая — Россия?

Тогда Лёня нарисовал Земной шар:

— Вот Россия, вот это Евразия. Вот Индия, вот Гималаи… Мы на самолете сюда летели. Очень далеко. Два года надо водить путешественников из Чомронга на Аннапурну — туда-сюда, — чтобы долететь до России. Я уж не говорю про Америку!.. У-у, она где!..

Кази был просто оглоушен этим сообщением. Он взял у Лёни рисунок Земного шара, свернул и положил к себе в кошелечек, где бережно хранил фотографию своей жены. Так мы, в свою очередь, узнали, что наш Кази — женатый человек.

— И ВСЕ ЭТО, — затрепетав, сказал Кази, — у меня в кармане!

18 глава

Снежные мосты

Медленно, но неуклонно мы приближались к отметке три с половиной тысячи метров. И так же потихонечку и неотвратимо у нас начала «ехать крыша», пропал аппетит, заболела голова.

В холодном и бесприютном уголке — так называемом отеле «Гималайском», пытаясь противостоять горной болезни, мы с Лёней отчаянно налегали на чесночный суп. Еще Лёня заказал тарелку простого риса, испытанную пищу пилигримов. Рис был безвкусный, я хотела посолить и высыпала туда нечаянно всю солонку.

«Съесть мы его не смогли, — записал Лёня в моем походном дневнике, — а заплатить пришлось за еду 180 рупий».