Пылающий берег Смит Уилбур

С самого начала Гарри Кортни был до такой степени захвачен лихорадкой по организации спасательной экспедиции в Намибийскую пустыню через страшившее всех побережье, не без причины названное Берегом Скелетов, что даже не попытался просчитать шансы на успех.

Достаточно было и того, что он исполнял роль человека деятельного и энергичного. Как все неисправимые романтики, Гарри столь часто грезил этой ролью, что сейчас, когда ему предоставилась возможность исполнить ее, ухватился со страстностью фанатика.

За долгие месяцы после того, как пришла телеграмма из военного департамента — грубый серый конверт с коротким сообщением: «Их Величество с прискорбием извещает Вас, что Ваш сын, капитан Майкл Кортни, погиб при исполнении…» — жизнь Гарри превратилась в никчемное, бесцельное существование, не имевшее никакого смысла. А потом, словно чудо, пришла вторая телеграмма, на этот раз от брата-близнеца: «Вдова Майкла ожидающая рождение твоего внука осталась после войны без крова и средств существования тчк срочно выясняю возможность отплытия первым пароходом Кейптаун тчк пожалуйста встречай и всем позаботься тчк срочно ответь тчк письмо отправляю следом Шон». С получением этой телеграммы жизнь для Гарри началась будто заново. Но когда и эта надежда была жестоко похоронена в темных зеленых водах течения Бенгуелы, Гарри инстинктивно почувствовал, что не может больше позволять жизни наносить ему сокрушительные удары, доводя до беспросветного отчаяния. Отбросив любые сомнения, он должен заставить себя поверить, что жена Майкла и ее неродившийся ребенок после крушения в море выжили в пустыне. Надо думать только о том, что они ждут именно его, ждут, что он придет и спасет их. И единственный способ добиться этого — отбросить всякие разумные доводы и заняться лихорадочной деятельностью, какой бы тщетной и бессмысленной она ни казалась, а уж если и это не поможет, то тогда стоит поискать опору в неисчерпаемой вере Анны Сток, твердой и незыблемой, как скала.

Они прибыли в Виндхук, прежнюю столицу немецкой колонии в юго-западной Африке, которую англичане захватили два года назад. На вокзале их встретил полковник Джон Викенгэм, исполнявший обязанности военного губернатора края.

— Здравствуйте, сэр.

Викенгэм приветствовал их, заметно стесняясь. За последние несколько дней он получил кипу телеграмм, одна из которых была от генерала Янни Смэтса, а другая от заболевшего премьер-министра генерала Луиса Боты — и в обеих содержались указания оказывать визитеру всяческую помощь и поддержку.

Но не только этим объяснялось то глубокое уважение, которое Викенгэм проявил по отношению к гостю. Полковник Гарри Кортни был кавалером высшего ордена за доблесть, а его книга об англо-бурской войне «Неуловимый враг» обязательна для изучения в Военном Колледже, где учился Викенгэм; что же касается политического и финансового влияния братьев Кортни на жизнь страны, то об этом ходили настоящие легенды.

— Позвольте мне выразить свои соболезнования по поводу вашей невосполнимой утраты, полковник Кортни, — проговорил Викенгэм, пожимая гостю руку.

— Очень любезно с вашей стороны, — пробормотал Кортни, каждый раз чувствуя себя каким-то самозванцем, когда к нему обращались по званию. И всякий раз ему хотелось объяснить, что служил он в резервном полку на войне, которая происходила двадцать лет тому назад. И сейчас, чтобы как-нибудь скрыть смущение, он повернулся к Анне, которая стояла рядом с ним, заслоняясь шляпой от солнца.

— Разрешите представить вам достопочтенную мевру Сток, — ради блага Анны Кортни перешел на африкаанс. Викенгэм с готовностью последовал его примеру:

— Aangename kermis, — Приятно познакомиться, мевру.

— Мевру Сток была в числе пассажиров на «Протеа Касл» и среди тех выживших, которых подобрал на борт «Инфлексибл».

Викенгэм понимающе присвистнул.

— Ужасный случай, — он снова повернулся к Гарри. — Позвольте вас заверить, полковник Кортни, что я буду счастлив предложить вам любую возможную помощь.

За него ответила Анна:

— Нам понадобятся автомобили, много автомобилей, и люди, чтобы помочь нам. И они понадобятся нам скоро, очень скоро!

В качестве головной машины им предложили «форд» последней модели «Т», правда, перекрашенный из заводского черного цвета в бледно-песочный. Несмотря на кажущуюся ненадежность, эта машина должна была доказать, что в условиях пустыни является просто незаменимой. Легкий корпус, выполненный из сплава ванадия и стали, и двигатель, работавший на малых оборотах, могли удержать ее на мягком песке, в который провалилась бы любая другая тяжелая машина. Единственным недостатком «форда» было то, что двигатель быстро перегревался и выбрасывал в воздух бесценные водяные пары, обжигая ими водителя и пассажиров.

Викенгэм обеспечил их также четырьмя грузовиками типа «Остин», каждый из которых мог перевозить полтонны снаряжения. На пятой машине, которую армейские инженеры модифицировали в железнодорожных мастерских, установили стальной бак для воды вместимостью пятьсот галлонов[133]. К каждой машине были прикомандированы капрал, он же водитель, и его помощник.

В силу того, что Анна напрочь отвергла любые отговоры Гарри и весьма прямолинейно проехалась насчет практических навыков инженеров и механиков, а также военных экспертов, конвой был готов покинуть столицу уже через тридцать шесть часов после ее прибытия в Виндхук. И было это на четырнадцатые сутки с того момента, как немцы торпедировали «Протеа Касл».

В четыре часа утра они с грохотом выехали из спящего городка: грузовики были доверху заполнены различным оборудованием и запасами топлива, а пассажиры, набившись в кабинах, прижимались друг к другу, обдуваемые холодным воздухом с нагорья. Двинулись по дороге, изъезженной тяжелыми фургонами и повозками, которая тянулась вдоль неширокого и ровного железнодорожного полотна, чтобы попасть в местечко Свакопмунд на побережье в двухстах милях отсюда.

Окованные сталью колеса фургонов проложили в земле такие глубокие колеи, что резиновые шины грузовиков тяжело буксовали, за исключением тех каменистых участков, где усыпанная булыжниками и утрамбованная двойная колея больше походила на высохшее русло горного потока, чем на обычную дорогу. Но и здесь двигались медленно и осторожно: от жуткой тряски по рытвинам машины часто выходили из строя и конвой был вынужден то и дело останавливаться, чтобы заменить проколотую шину или поменять лопнувшую рессору. И все это происходило на дороге, протяженностью в четыре тысячи футов, непрерывно спускавшейся под откос, на этом пути, отнявшем у них четырнадцать часов, можно было легко сломать себе шею.

В конце концов выбрались на плоскую, поросшую редким сухим кустарником прибрежную равнину. Машины понеслись вперед на скорости двадцать миль в час, оставляя позади себя длинный клубящийся столб пыли грязно-коричневого цвета, похожий на дым костра какого-нибудь бродяги.

Свакопмунд до крайности поразил их: показалось, что сюда, в южно-африканскую пустыню, перенеслась часть немецкой Баварии, красоту которой завершали причудливо разросшийся местный Шварцельд и пирс, выдававшийся далеко в зеленый океан.

Был полдень воскресенья, когда кавалькада пыльных машин покатила по главной вымощенной улице Свакопмунда. В городском саду играл немецкий духовой оркестр: все музыканты были одеты в зеленые кожаные гетры и альпийские шапочки. Увидев, что конвой остановился перед гостиницей через дорогу, они сбились с темпа, перестали играть и в оцепенении смотрели на прибывших. Да, было отчего затрепетать: на стенах здания до сих пор оставались следы английской шрапнели.

После пыли и жары многочасового перехода через пустыню местное пиво «Пилснер», которое готовил мастер из Мюнхена, показалось чем-то вроде воскрешения в Валгалле.

— Организуй-ка им хороший отдых, хозяин, — приказал Гарри, упиваясь вновь обретенным чувством мужского братства и неимоверной радостью оттого, что удалось успешно провести конвой через горы.

С готовностью подперев животами длинную стойку бара, мужчины подняли пивные кружки и уже не отрывались от них, хитро улыбаясь и не обращая никакого внимания на то, что пыль с их лиц, похожих на грязные маски, смешивалась с пивом.

— Минхерц! — едва ополоснувшись после дороги, в дверях салуна появилась Анна. Она стояла, прибоченившись, уперев в бока полные натруженные руки, потемневшее от солнца и ветра лицо исполнилось неподдельного гнева. — Минхерц, мы попусту тратим время!

Гарри незамедлительно обрушился на своих мужчин:

— Давайте, парни, у нас полно работы. Хватит отдыхать.

К этому моменту уже ни у кого не осталось никаких сомнений относительно того, кто по-настоящему руководит экспедицией. Глотнув напоследок пива, мужчины гуськом потянулись на солнце, стыдливо утирая пену с губ и не смея встретиться взглядом с Анной, когда бочком пробирались мимо.

За время, что заправлялись топливом, заполняли водой баки, перепаковывали груз, разболтавшийся во время перехода, а также производили ремонт автомобилей, Гарри навел справки в полиции.

Сержант был заранее предупрежден о его прибытии.

— Извините, полковник, мы ждали вас не раньше, чем через три-четыре дня. Если бы я знал… — Ему не терпелось выразить свою готовность помочь. — К сожалению, земли там, дальше, не знает никто. — Выглянув из окна и посмотрев на север, сержант невольно вздрогнул. — Однако у меня есть человек, который мог бы, пожалуй, послужить вам проводником.

Сняв с крючка на стене позади стола связку ключей, он повел Гарри к тюремным камерам.

— Эй, ты, swart donder, — черномазый мерзавец! — гаркнул он, отпирая одну из дверей. Гарри заморгал от растерянности, когда тот, кого для него выбрали в проводники, вышел, шаркая ногами, из камеры и угрюмо оглядел их исподлобья.

Это был темнокожий готтентот с типичной внешностью злодея, на лице мрачно сверкал один-единственный глаз — второй закрыт кожаной повязкой. От заключенного несло, как от козла.

— Этот тип знает те края. Еще бы ему не знать, — ухмыльнулся сержант. — Именно там он занимался браконьерством, добывая слоновую и носорожью кость, за что и загремит на каторгу на пять лет, разве не так, Кали Пит?

Кали Пит стянул с глаза кожаный лоскут и неторопливо искал насекомых в волосах у себя на груди.

— Если он поработает для вас хорошо и вы останетесь им довольны, то, возможно, отделается всего двумя или тремя годами, ворочая камни, — пояснял сержант, в то время как Кали Пит нашел что-то в волосах и раздавил ногтями.

— А если я буду им недоволен? — спросил, помявшись, Гарри. Слово «kali» на свагили означало «плохой» или «злой», а потому не внушало никакого доверия.

— Ну, — вдруг повеселев, проговорил сержант, — тогда даже не думайте о том, чтобы тащить его обратно с собой. Просто пристрелите и закопайте там, где никакая собака его не сыщет.

Выражение лица у Кали Пита изменилось, как по мановению волшебной палочки.

— Хороший господин, — заскулил он на африкаанс, — я знаю там каждое дерево, каждый камень и каждую песчинку и буду вам верным псом.

Анна ждала Гарри, уже сидя на заднем сиденье «форда».

— Куда это вы запропастились? — требовательным тоном заговорила она. — Уже шестнадцать дней моя девочка одна-одинешенька находится там, в дикой пустыне!

— Капрал, — обратился Гарри к старшему военному чину, перепоручая ему Кали Пита, — если этот тип попытается сбежать, — Гарри не очень удачно попробовал напустить на себя злодейский вид, — пристрелите его на месте.

Когда последние побеленные здания с красными черепичными крышами остались позади, водитель автомобиля тихонько рыгнул и облизнул губы, с мечтательной улыбкой вспоминая вкус пива.

— Радуйтесь, пока есть возможность, — снисходительно пробормотал Гарри, — потом долго не придется держать кружечку.

Дорога бежала вдоль кромки пляжа, по левую руку зеленые волны прибоя, пенясь и вскипая, кудрявыми барашками накатывались на мягкий желтый песок, а впереди простиралась безликая, наводящая тоску прибрежная полоса, окутанная белесой морской дымкой.

Раньше этой дорогой пользовались сборщики келпы, пускавшие крупные водоросли, выброшенные на берег, на удобрения, но по мере того, как конвой продвигался все дальше на север, исхоженная колея становилась менее отчетливой, пока наконец; не пропала совсем.

— Что впереди? — требовательным голосом спросил Гарри у Кали Пита, которого привели к нему из замыкавшего колонну грузовика.

— Ничего, — ответил Кали Пит, и Кортни вдруг с неясной тревогой ощутил, что за этим обычным словом скрывается настоящая угроза.

— Значит, начиная отсюда, мы проложим собственную дорогу, — проговорил он с уверенностью, которой вовсе не чувствовал.

На то, чтобы преодолеть следующие сорок миль пути, ушло четверо суток.

Когда-то очень давно в этих местах были проложены водоканалы, высохшие уже добрую сотню лет назад, но их крутые стены сохранились, а дно усыпано гладкими булыжниками, похожими на пушечные ядра. То и дело конвой натыкался на предательски ровные участки земли, где автомобили неожиданно проваливались по самые оси в мягком песке и их надо было руками толкать вперед. Попадались в почве и разломы, куда один из грузовиков завалился боком, а на втором лопнула задняя ось, и его пришлось бросить вместе с кучей багажа. Он, как обнаружилось, был абсолютно ни к чему — все эти палатки, складные стулья, столы, а также эмалированная ванна и ящики со всяким барахлом, которым собирались соблазнять вождей диких племен, пачки чая, консервированное масло и остальное оборудование, казавшиеся таким существенно важным, когда его закупали в Виндхуке.

В урезанном виде и облегченный, конвой продолжал пробиваться на север.

На полуденном солнце вода в радиаторах закипала, ехали, выпуская пышные струйки белого пара из запасных клапанов. Останавливались каждые полчаса, чтобы дать моторам остыть.

Иногда попадались участки берега, усеянные черными обломками скальных пород, острыми, как ножи, которые легко пропарывали тонкие шины. В один из дней Гарри подсчитал, что останавливались пятнадцать раз, чтобы поменять колеса. Весь вечер до самой полуночи над лагерем висел едкий запах расплавленной резины, пока измотанные походом мужчины при свете фонарей чинили рваные камеры.

На пятый день пути разбили лагерь напротив опаленного солнцем голого пика горы Брандберг — Сгоревшей Горы, вершина которой поднималась впереди из багряного вечернего тумана, а наутро Кали Пит исчез из лагеря.

Он забрал ружье и пятьдесят обойм с патронами, а также одеяло, пять грелок, золотые охотничьи часы и ящичек с двадцатью золотыми соверенами, который Гарри тщательно спрятал у себя под одеялом накануне вечером.

В ярости угрожая пристрелить негодяя на месте, попадись он ему на глаза, полковник с несколькими людьми отправился на поиски на своем «форде». Но Кали Пит выбрал момент вполне подходящий: всего в миле от лагеря он скрылся среди крутых холмов и бесплодных пустошей, где никакой автомобиль его преследовать не мог.

— Сбежал так сбежал, — бодрясь, проговорила Анна. — Нам без него спокойнее.

Но через секунду добавила:

— Уже двадцатый день с тех пор, как моя девочка… — Она осеклась. — Мы должны двигаться вперед, минхерц, ничто не должно помешать нам на нашем пути. Ничто…

А продвижение вперед с каждым днем становилось все труднее, все мучительнее и тяжелее.

Очень скоро они оказались перед стеной из скал, которая вырастала прямо из моря и странным образом напоминала зубцы на спине динозавра. Тускло поблескивая под солнцем, скалы тянулись далеко в глубь суши, и Гарри внезапно почувствовал, что физически измотан до крайности.

— Это безумие, — бормотал он, стоя на подножке одного из грузовиков, прикрыв глаза от слепящего блеска воды и солнца и пытаясь обнаружить какой-нибудь проход среди высоких непроходимых утесов. — Люди достаточно натерпелись.

Удрученные неудачей, его спутники стояли маленькими группками возле запыленных, разбитых грузовиков.

— Прошел уже почти месяц, как мы в пути, теперь я уверен, что в этих условиях никто бы не выжил, даже если бы добрался до берега. — У него разболелась культя, каждая мышца на спине ныла, весь позвоночник раскалывался от жуткой тряски на ухабистой дороге. — Нет, придется повернуть обратно!

Гарри выбрался из автомобиля, сразу как-то постарев, с трудом шевеля онемевшими ногами, и захромал вперед, к Анне, стоявшей в голове колонны у «форда».

— Мевру… — начал было он, но, обернувшись, Анна положила свою большую обветренную руку ему на плечо.

— Минхерц, — проговорила она низким глубоким голосом, улыбнувшись. Как только Гарри увидел эту улыбку, все возмущение испарилось. Впервые обратил внимание, что она, если не считать покрасневшей кожи и предательских морщинок на лице, была, безусловно, красивой женщиной. Линия подбородка решительная и твердая, зубы белые и ровные, а в глазах светилась нежность, какой он раньше никогда не видел. — Минхерц, я стояла и думала, что очень немногие мужчины сумели бы провести нас так далеко по этой пустыне. Без вас мы бы ничего не смогли. — И крепко сжала его локоть. — Я, конечно, знала, что вы человек опытный и написали много книг, а теперь я знаю также и то, что мужчина вы сильный и упрямый, которого не остановят никакие препятствия.

Она снова сжала его руку. Ладонь была теплой и жесткой. Гарри обнаружил, что ему приятно это прикосновение. Распрямив плечи, он вдруг заломил свою шляпу с опущенными набок полями. И спина уже вроде бы не так болела. Анна опять улыбнулась.

— Я с несколькими людьми пойду по камням пешком. Осмотрим на берегу каждый дюйм, каждую пядь, а вы поведете конвой в обход и найдете другую дорогу.

Целых четыре мили им пришлось пробиваться в глубь побережья, пока не обнаружили узенькую и опасную дорогу меж каменистых гор, которая вывела обратно к морю.

Когда Гарри разглядел далекую фигуру Анны, упрямо шагавшую по глубокому песку во главе маленького отряда, тянувшегося позади нее, то почувствовал неожиданное облегчение и признался себе, что в течение этих нескольких коротких часов ему очень ее не хватало.

В тот вечер, когда они сидели на песке, опершись о дверцу «форда», неторопливо пережевывая солонину с сухарями и запивая ее крепким кофе, подслащенным сгущенным молоком, Гарри смущенно произнес:

— Мою жену тоже звали Анна. Она умерла уже давно.

— Да, — кивнула в ответ Анна, не переставая жевать. — Я знаю.

— Откуда?

— Мишель рассказывал Сантен. Произносимое на французский манер имя Майкла все еще сбивало с толку.

— Я постоянно забываю, что вы знаете о Майкле очень многое. — Он проглотил кусок солонины, вглядываясь в темноту. Как обычно, остальные члены экспедиции расположились чуть поодаль, предоставляя им возможность некоторого уединения, и сейчас тот костер отбрасывал неясные желтые блики на песок, а в ночи разносились приглушенные голоса. — А вот я, к сожалению, почти ничего не знаю о Сантен. Пожалуйста, расскажите мне о ней, мевру.

На эту тему они могли говорить сколь угодно долго.

— Она хорошая девочка, — Анна неизменно начинала свои рассказы с этого утверждения. — К тому же своевольная и упрямая. Я когда-нибудь говорила вам, как однажды?..

Гарри подвинулся поближе, вытянув шею, но на самом деле почти не слушал.

Отсветы костра отбрасывали на лицо Анны причудливые тени, отчего оно показалась совсем домашним. Гарри наблюдал за ним со странным чувством покоя и умиротворенности. Обычно женщины вызывали в нем лишь беспокойство и чувство неуверенности в себе; чем красивее и изысканнее были эти дамы, тем больше их страшился.

Уже очень давно он примирился с тем, что был импотентом, о чем узнал непосредственно в свой медовый месяц. Язвительный смех его невесты тридцать лет спустя по-прежнему звенел в ушах.

Но больше ни одной женщине Гарри не дал возможности посмеяться над собой снова. (Майкл не был по-настоящему его сыном, ибо эту работу выполнял за Гарри брат-близнец.) И теперь, когда ему было уже много за пятьдесят, все еще оставался девственником. Время от времени, как сейчас, например, когда приходилось вспоминать об этом, он чувствовал себя немного виноватым.

Сделав усилие, отогнал эту мысль прочь и попытался восстановить прежнее ощущение покоя и радости. Но теперь чувствовал рядом с собой резкий запах женского тела. С тех пор как они покинули Свакопмунд, лишней воды, чтобы помыться, не стало. Исходивший от Анны аромат был очень силен. Она пахла землей, потом и еще какими-то таинственными женскими запахами. Гарри наклонился чуть ближе, чтобы насладиться ими. Те несколько женщин, которых он знал, неизменно пахли духами и розовой водой, искусственно и пресно, а от этой исходил запах животного, горячего, сильного и здорового животного.

Гарри зачарованно наблюдал, а она, продолжая говорить своим низким голосом, подняла руку, чтобы откинуть с виска несколько прядей седых волос. У нее подмышкой торчал темный курчавый кустик, до сих пор влажный от дневной жары. Гарри вдруг затрясло от внезапного и дикого желания, сокрушительным ударом поразившего его. Оно росло, как крепкое негнущееся деревце, вызвав боль ощущений, о которых он мечтать давно забыл, плоть, привыкшая к вечному одиночеству, неожиданно набухла и напряглась, возбужденная разрядами, идущими из самых глубин существа.

Он пристально смотрел на Анну и не мог двинуться с места или произнести слово, а когда не ответил на вопрос, она, оторвав взгляд от костра, заглянула ему в лицо. Затем протянула руку и мягко, почти с нежностью коснулась щеки.

— Думаю, мне пора спать, минхерц. Желаю вам спокойной ночи и добрых сновидений.

Поднявшись с земли, тяжело ступая, прошла за брезент, отгораживавший ее постель.

Гарри лежал на одеялах на своей кровати, сжав руки в кулаки, прислушиваясь к шуршанию одежды за брезентовой ширмой, и тело его болело так, как если бы его сейчас жестоко избили. Из-за ширмы вдруг раздался странный рокот, который напугал. Какое-то мгновенье он не мог определить, что это. А потом сообразил: Анна храпит. И это был самый желанный звук, что ему когда-либо доводилось слышать, ибо невозможно испытывать страх перед женщиной, которая храпит. Захотелось кричать о своей радости на весь свет.

— Я влюблен, — выдохнул он. — Впервые за тридцать лет я влюблен!

Однако перед рассветом вся накопленная за ночь нечаянная храбрость бесследно испарилась. Осталась только любовь. Анна проснулась с покрасневшими и опухшими глазами, в покрытые сединой волосы набились принесенные ветром песчинки, но Гарри наблюдал за ней с обожанием до тех пор, пока она бесцеремонно не приказала:

— Ешьте побыстрее, нам надо отправляться, как только рассветет. У меня предчувствие, что сегодняшний день будет хорошим. Поторапливайтесь, минхерц!

«Что за женщина? — подумал Гарри с восхищением. — Если бы я мог пробуждать ком-нибудь подобную преданность и верность!»

Сначала показалось, что предчувствия Анны вполне обоснованы, поскольку скалистые стены на их пути больше не попадались, вместо них до самого пляжа простиралась волнистая равнина — сплошь песок и гравий, утыканный невысокими жухлыми кустиками. По ней можно было ехать, словно по пустой трассе, которая, петляя и изгибаясь, обегала поросшие сухой травой кочки и проходила над рыжеватой оконечностью пляжа, так что на мягком песке легко различить следы любого кораблекрушения и его случайные свидетельства.

Гарри восседал на заднем сиденье рядом с Анной. Когда автомобиль подскакивал на очередной колдобине, их вместе подбрасывало вверх. Спутник бормотал какие-то извинения, но продолжал прижимать свою здоровую ногу к ее бедру, а она не делала и попытки отстраниться.

Внезапно, после полудня, когда воздух дрожал от зноя, зыбкие стенки миража на мгновенье расступились и перед их взором предстали песчаные дюны, возвышавшиеся посреди голой равнины. Маленький конвой остановился. Выбравшись из машин, люди смотрели и не могли поверить собственным глазам.

— Горы, — тихо произнес Гарри, — цепь песчаных гор, о которой нас никто не предупредил.

— Между ними должен быть какой-нибудь проход!

— Они достигают, наверное, пятисот футов в высоту.

— Давайте, — скомандовала Анна. — Нужно взобраться на вершину.

— Господи Боже! — взмолился он. — В этом песке мгновенно увязаешь, а дюны такие высокие. Это может быть опасно.

— Пойдемте! Остальные здесь подождут.

Под руководством Анны с великим трудом карабкались наверх, удерживаясь возле острого гребня песчаного склона. Далеко внизу кучка машин выглядела игрушечной, люди рядом с ними были похожи на крошечных муравьев. Оранжевый песок под ногами скрипел, когда ноги по щиколотку утопали в нем. Если вдруг они ступали слишком близко к кромке гребня, песочная стенка рушилась, и целая лавина начинала с шипением скользить вниз по склону.

— Это опасно! — бормотал Гарри. — Если бы вы шагнули за кромку, вас бы унесло вместе с песком.

Приподняв свои тяжелые ситцевые юбки, Анна подоткнула их за пояс и полезла дальше вверх. Гарри следил за ней неотступным взглядом, во рту у него пересохло, а сердце было готово выскочить из груди от напряжения и шока, охватившего при виде ее оголенных ног. Они были массивными и крепкими, как стволы деревьев, но кожа под коленями бархатистая и нежная, вся в ямочках, как у ребенка, — ничего более волнующего он в своей жизни не видел.

Невероятно, но тело отозвалось вновь. Словно гигантская клещня вцепилась в промежность, отчего всю усталость как ветром сдуло. Спотыкаясь и падая в мягком песке, Гарри карабкался следом. Бедра Анны, широкие, как у стельной коровы, качались и двигались под слоем юбок прямо перед глазами.

Он шагнул на вершину дюны, Анна протянула руку, чтобы поддержать его.

— О, Боже, здесь один песок, настоящая вселенная из песка.

Они стояли у начала гряды, тянувшейся без конца и края, и даже несгибаемая вера Анны стала слабеть.

— Никто и ничто не сможет преодолеть их.

Анна все еще держала его за руку, а теперь крепко сжала ее.

— Она там. Мне кажется, я слышу ее голос, который зовет меня. Мы не можем ее подвести, мы должны к ней пробиться, потому что без нас она долго не продержится.

— Идти в глубь дюн пешком — это верная смерть. В одиночку человеку там не продержаться и дня.

— Мы должны найти обходной путь. — Анна встряхнулась, как огромный сенбернар, отбрасывая всякие сомнения и минутную слабость. — Пойдемте. Мы Должны найти обходной путь.

И конвой с «фордом» в голове колонны повернул в глубь материка, огибая стороной границу высоких дюн. День угасал, солнце двигалось вниз по небосклону, проливая багряный свет на вздымавшиеся гребни. В тот вечер, когда они разбили лагерь у подножия дюн, песчаные горы, черневшие на фоне залитого серебристым лунным светом неба, казались далекими, неприступными и враждебными.

— Никакого обходного пути не существует, — Гарри смотрел на костер, избегая глаз Анны. — Эти дюны тянутся бесконечно.

— Утром мы вернемся на берег, — бесстрастно произнесла она и поднялась, чтобы идти спать, оставляя его с болью и желанием любить ее.

На следующий день они ехали обратно по ими же проложенной дороге, колеся по собственным следам с видневшимися отпечатками шин, и только к вечеру возвратились к месту, где дюны упирались в океан.

— Нет здесь никакого пути, — безнадежно повторил Гарри, потому что пенившиеся волны подкатывали прямо под песочные горы. Анна горестно опустила плечи и притихла возле костра, безмолвно наблюдая за языками пламени.

— Если мы останемся и будем ждать, то Сантен, возможно, сама пробьется к нам с севера. Она наверняка знает, что ее единственная надежда — двигаться на юг. Если мы не можем дойти до нее, будем ждать, когда она придет к нам.

— Но у нас кончается вода. Мы не можем…

— Сколько мы еще сможем продержаться?

— Три дня, не больше.

— Четыре, — умоляла Анна, в ее голосе и во всем облике сквозила такая безутешность, что дальше Гарри действовал, повинуясь каким-то внутренним импульсам. Он притянул ее к себе, испытав благоговейный ужас, когда она приняла ласку, и оба крепко прижались друг к другу — она в отчаянии, а он от безумной страсти, доводившей его до исступления. Какое-то мгновенье Гарри беспокоился, что люди у костра увидят их, но уже через секунду перестал обращать на это внимание.

— Пойдем. — Анна помогла подняться ему на ноги и повела за холщовую ширму. Гарри била такая дрожь, что руки не слушались, и он никак не мог расстегнуть пуговицы на рубашке. Анна тихонько посмеивалась.

— Вот так, — раздела она его. — Глупенький…

Бока и спину ему освежал прохладный ночной ветерок, но он весь горел, сжигаемый внутренним огнем из-за бесконечно долгого желания. И сейчас перестал стыдиться своей волосатой груди и некрасиво торчащего живота, худых, как у цапли, ног, слишком длинных для маленького тела. Взгромоздился на нее с дикой поспешностью, отчаянно пытаясь похоронить себя в ней, раствориться в этой великолепной мягкой белизне и спрятаться от всего мира, бывшего столь жестоким по отношению к нему так долго.

А потом это случилось снова. Он почувствовал, что крепость и сила уходят, сник и сжался совершенно так же, как в ту страшную ночь более тридцати лет назад. Лежал на белом пуховике ее живота, убаюканный между полными, мощными бедрами, и жаждал умереть от стыда и никчемности. Ждал, что сейчас услышит издевательский смех и увидит презрение, зная, что на этот раз это уничтожит до конца. Но и убежать-то не мог, ибо сильные руки обхватили его, а бедра упругими тисками держали слабые ягодицы.

— Мевру, — выдохнул он. — Прости меня, потому что я никуда не гожусь и никогда не годился.

Анна опять засмеялась, этот смех звучал любовно и сочувственно.

— Ах ты, мой маленький, — прошептала она ему на ухо хлопотливым голосом, — давай-ка я тебе немножко помогу.

Гарри почувствовал, как рука, зажатая между их обнаженными телами, опускается вниз.

— Где тут мой щеночек? — Ее пальцы дотянулись, и он запаниковал. Стал вырываться и дергаться, однако она легко его удержала. От постоянного ручного труда пальцы были шершавыми, как наждачная бумага, но они щекотали и не отпускали, тиская и лаская, подбадривая довольным мурлыкающим голосом:

— Вот уже и большой мальчик. Какой большой мальчик!..

Гарри не мог больше сопротивляться. Каждый нерв и мускул в нем напряглись. Тело заныло и заболело, но пальцы продолжали ласкать и трогать, а в голосе появилась истома, которая усыпляла и успокаивала так, что оно расслабилось и словно освободилось из оков.

— Ах! Что это происходит с нашим подросшим мальчиком?

Неожиданно ее прикосновение наткнулось на твердое сопротивление, она засмеялась снова. Большие бедра отпустили его, медленно раздвинувшись.

— Тихонько, тихонько, — предостерегала она, потому что Гарри начал опять сопротивляться и дергаться. — Вот так! Да, вот так, так!

Анна руководила им, пытаясь помочь, а он отчаянно торопился.

Вдруг в ноздри ему ударил горячий запах ее собственного возбуждения, густой, восхитительный, ни с чем не сравнимый аромат, и новая мощная волна окатила его. В этот же миг он превратился в героя, в орла, бога-громовержца. Теперь был сильным, как бык, твердым, как гранит, и длинным, как меч.

— О, да! — выдохнула Анна. — Вот, вот так!

Его напор уже не встречал никакого сопротивления, он двинулся вперед и проник, скользя и утопая, в ее глубины и в тот чудесный жар, что куда жарче любого места, какие узнал за все годы своего существования. С неожиданной поспешностью и ожесточением она рванулась вверх, но повалилась под ним, как под кораблем, боровшимся с океанским штормом, и стала глухо стонать, подгоняя охрипшим, гортанным голосом, пока небо не обрушилось.

Он медленно возвращался издалека, а она держала его и поглаживала, разговаривая снова, как с ребенком:

— Ну вот, малыш. Все хорошо. Теперь все хорошо. Так оно и есть. Теперь все было хорошо.

Никогда раньше Гарри не чувствовал себя в такой безопасности и не испытывал такого глубокого, всепроникающего покоя. Прижал лицо к ее груди, растворившись в обильной плоти, и жаждал остаться в ней навечно.

Любовно поглядывая на Гарри, Анна убрала его редкие мягкие волосы со лба и ушей. В неярком свете костра вдруг заблестела розовая лысина на макушке, из-за чего в груди у Анны что-то сжалось. Гарри показался таким беззащитным, что ей немедленно захотелось его утешить. Вся нерастраченная любовь и тревога за Сантен перенеслись теперь на Гарри, потому что эта женщина была создана, чтобы отдавать свою верность, теплоту и преданность другим. Она стала укачивать его, как младенца, баюкая и тихонько напевая.

На рассвете Гарри обнаружил другое чудо. Выскользнув из лагеря и направившись к пляжу, он увидел, что путь для них открыт. Под влиянием прибывавшей луны океан готовился к большому весеннему отливу, его воды откатились, оставив под дюнами широкую полоску ровного, жесткого, мокрого песка.

Кинувшись обратно в лагерь, он помчался в палатку к капралу и вытащил того из-под теплого одеяла.

— Поднимайте немедленно людей, капрал! Я хочу, чтобы «форд» заправили бензином, загрузили всем необходимым, включая канистры с водой на четверых на три дня, и чтобы через пятнадцать минут все было готово к отъезду, ясно? А если так, то выполняйте приказ, а не стойте истуканом, вытаращившись на меня!

Повернулся и побежал к Анне, которая уже появилась из брезентовой палатки.

— Мевру, отлив! Мы сможем проехать.

— Я знала, что ты найдешь выход, минхерц!

— Мы отправимся на «форде» — ты, я и еще двое. Будем торопиться изо всех сил, пока не начнется прилив, а потом затащим машину повыше, но как только вода начнет снова отступать, поднажмем. Ты сумеешь собраться за пятнадцать минут? Нам надо хорошенько воспользоваться отливом.

И помчался от нее, приказывая на ходу:

— Давайте, капрал, шевелитесь и поторапливайте людей!

Едва Гарри исчез из виду, капрал, выкатив глаза, заворчал, да так, чтобы его могли услышать остальные:

— Что это нашло на нашу курицу?! Будь я трижды проклят, но он держится настоящим петухом!

Целых два часа они ехали, выжимая из «форда» максимальную скорость в сорок миль, пока песок был твердым и не проваливался. Когда он стал мягче, трое пассажиров, включая Анну, выпрыгнули из машины и продолжали ее катить, навалившись все вместе сзади. Потом, снова попав на твердое, они вскарабкались обратно и, присвистывая от возбуждения, помчались на север.

Но вскоре зашуршали волны, и Гарри пришлось выискивать подходящее местечко в дюнах, куда они закатили «форд», толкая его по сухому, сыпучему песку, пока машина не встала выше самой высокой отметки прилива.

Соорудив костер из плавника, заварили кофе и перекусили по-походному, стали ждать нового отлива, который освободил бы для них путь по пляжу. Трое мужчин растянулись в тени автомобиля, а Анна ушла вдоль приливной отметки. Время от времени она останавливалась, прикрывая глаза от блеска морской воды и песка, и беспокойно поглядывала на север.

Опершись на локоть, Гарри наблюдал за ней с таким безмерным обожанием и благодарностью, что у него перехватило дыхание.

«На закате жизни она вернула мне юность, которой я никогда не знал, и подарила мне любовь, которая также прошла мимо меня». Когда она добралась до следующей ниши в песке и исчезла за дюной, он не смог вынести этого и, вскочив на ноги, поспешил за ней.

Добежав до поворота, увидел Анну в четверти мили впереди себя. Она наклонилась над чем-то в начале пляжа, а потом выпрямилась и, заметив его, замахала обеими руками над головой и что-то закричала. Голос тонул в шуме прибоя, но ее волнение и нетерпение были столь очевидны, что он поспешил навстречу.

— Минхерц, — Анна бросилась к нему. — Я нашла…

Не договорив, схватила его за руку и потащила за собой.

— Посмотрите!

Она упала на колени возле какого-то предмета, который был почти полностью погружен в песок. Подступавшие волны прилива уже захлестывали его.

— Это кусок от лодки!

Гарри плюхнулся рядом, и они как сумасшедшие начали разбрасывать песок, судорожно пытаясь откопать разбитую деревяшку, покрытую белой краской.

— Да, это кусок обшивки от большой спасательной лодки.

Новая волна накатила на берег, обрызгав их до пояса. Убежавшая унесла раскопанный песок, и стало видно название, нанесенное черными буквами на разбитом белом корпусе.

«Протеа К.». Нескольких букв не хватало. Там, где пенистые волны бились об обшивку, краска отсырела и обсыпалась.

— «Протеа Касл», — прошептала Анна, стирая своими мокрыми юбками песок с букв.

— Вот и доказательство! — Она повернулась к Гарри лицом, и он увидел, что по ее обгоревшим щекам, не переставая, катятся слезы. — Доказательство, минхерц, доказательство того, что моя дорогая малютка добралась до берега и спаслась.

Теперь и Гарри, который, будто молодой жених, жаждал угодить Анне во всем и сам отчаянно хотел верить, что скоро увидит своего внука, могущего заменить ему Майкла, уставился на нее, открыв рот.

— Это доказательство того, что она жива. Теперь-то вы в это верите, правда, минхерц?

— Мевру, — Гарри в смятении взмахнул руками, — у нас теперь замечательный шанс, согласен целиком и полностью.

— Она жива. Я знаю это. Как можно сомневаться в этом? И до тех пор, пока вы не поверите…

Лицо Анны исказилось странной гримасой, ее спутник, моментально занервничав, сдал позиции:

— Конечно, я верю в это! Без сомнения она жива, без сомнения.

Одержав победу, Анна мигом переключила внимание на начинавшийся прилив и обратила свое недовольство уже на океан.

— Сколько нам еще ждать, минхерц?

— Мевру, прилив обычно длится шесть часов и столько же отлив, — извиняющимся тоном объяснил он. — Мы сможем продолжить путь только через три часа.

— Теперь имеет значение буквально каждая минута, ни одна из них не должна быть потрачена впустую.

— Мевру, мне ужасно жаль.

Сказав так, Гарри словно взваливал на себя всю ответственность за не им установленный космический порядок, и выражение лица Анны смягчилось. Оглядевшись вокруг и убедившись, что никто за ними не наблюдает, подхватила его под руку.

— Ну, теперь мы, по крайней мере, знаем, что она жива. И двинемся дальше немедленно, как только сможем. А пока, минхерц, у нас есть три часа.

Испытующе посмотрела на Гарри, и он почувствовал в коленях такую дрожь, что Анне пришлось поддержать.

Ни один из них не проронил ни слова, пока она вела его назад к пляжу, в неприметную ложбину между двумя высокими дюнами.

Как только начался отлив, они выкатили «форд». А когда на скорости двинулись на север, из-под задних колес машины высоко в воздух взлетел сверкающий веер водяных брызг и мокрого песка.

Два раза на протяжении пяти миль натыкались на останки кораблекрушения — спасательный жилет и сломанное весло. Было ясно, что эти предметы провалялись на берегу довольно долго. Морская стихия сделала свое дело — ни на одном из них не осталось никаких опознавательных номеров или букв. Однако они еще больше укрепили веру Анны. Она сидела на заднем сиденье «форда», завязав узлом шарф на шее, и придерживала на голове свою соломенную шляпу. Каждые несколько минут Гарри бросал на Анну взгляды, полные нежности, словно влюбленная дворняжка, увивающаяся за бульдогом.

Отлив уже дошел до своей нижней точки, и «форд» мчался вперед на скорости тридцать миль в час, когда они налетели на зыбучие пески. Самое удивительное, что никто не заметил признаков их приближения. Пляж выглядел таким же ровным и твердым, как и за милю до этого, в его облике мало что изменилось. Просто песок стал податливым и дрожал под колесами, как кисель, когда его заливало морской водой, но они двигались слишком быстро, чтобы обращать внимание на такие пустяки, и в зыбучие пески влетели тоже на скорости.

Передние колеса уткнулись в мягкую кашу и встали намертво. Было ощущение, что врезались в гору. Водителя швырнуло на руль, раздался громкий треск, металлический приводной вал проткнул шоферу грудь, пришпилив его, словно бабочку на булавку, когда зазубренный конец стержня выскочил на спине под лопаткой.

Анну выбросило с заднего сиденья высоко вверх, и она приземлилась в мягкой зыбучей трясине. Гарри сильно ударился головой о приборную панель, содрав до кости кожу, которая повисла клочьями на лбу, лицо мгновенно залило кровью. На капрала посыпалась груда тяжелого оборудования, ему с треском, как сухую палку, сломало руку.