Пылающий берег Смит Уилбур

Раскупорив одно из пустых страусиных яиц, она поставила его в мягкую землю. А потом шариком из звериного меха промакнула блестевшую лужицу росы и осторожно выехала в яйцо-бутылку. Показав, что нужно делать, передала спутнице другой шарик.

— Работай!

Сантен старалась, как могла, не отстать от старой женщины, вслушиваясь в ее счастливую болтовню, но улавливая в ней лишь отдельные слова, пока они спешили от одного растения к другому.

— Это настоящее благословение, потому что духи стали добрыми и послали с моря водяной дым. И теперь переход в Место Вечной Жизни будет не таким тяжким. Без водного дыма мы бы, возможно, погибли. А духи сделали нашу дорогу прямой и гладкой, Нэм Чайлд. Может быть, твой ребенок родится в Месте Вечной Жизни. Это стало бы для него огромной благодатью, потому что тогда твой ребенок будет под особым покровительством духов всю свою жизнь и станет самым великим из охотников, самым сладчайшим из певцов и самым ловким из танцоров. И, конечно, самым счастливым в клане.

Сантен ничего не поняла, но рассмеялась в ответ, почувствовав себя вдруг легко и радостно, хотя звук собственного смеха напугал ее: так давно она не смеялась. Внезапно заговорила по-французски:

— Я уже начала по-настоящему ненавидеть эту вашу суровую землю, Х-ани. После долгих и мучительных ожиданий я должна была увидеть ее, но после всех чудес, какие рассказывал мне Мишель, и всего того, что я сама прочла о ней, эта страна оказалась совсем другой — такой жестокой и такой ужасной.

Вслушиваясь в тон ее голоса, Х-ани замерла. Держала влажный меховой шарик над отверстием в яйце-бутылке и с недоумением глядела на Сантен широко раскрытыми глазами.

— Ведь только сейчас я впервые рассмеялась с тех пор, как попала в Африку.

И она снова засмеялась, после чего Х-ани, облегченно вздохнув, перевела свое внимание на бутылку.

— Сегодня Африка впервые проявила себя с доброй стороны.

Поднеся к губам влажную меховую губку, Сантен высосала из нее прохладную росу, слаще которой она не пила раньше ничего.

— Это особый день, Х-ани. Особый день для меня и для моего ребенка.

Когда все яйца-бутылки были наполнены до краев и аккуратно закупорены, они решили побаловать себя и пили росу из листьев до тех пор, пока полностью не утолили жажду. Только тогда Сантен огляделась, начиная наконец сознавать, чем был туман для растений и живых существ пустыни.

Яркие рыжие муравьи выползли из своих глубоких ямок, чтобы воспользоваться благодатным моментом. Трудяги-муравьи спешили от растения к растению, всасывая в себя капельки жидкости, пока их животики не распухали так, что становились прозрачными и едва-едва не лопались, только тогда они снова исчезали в своих норках. А у входа в каждую трещинку их поджидала группа других муравьев. Свадебные кортежи провожали своих королев с супругами, они поднимались в туманный воздух, помахивая хрупкими бумажно-белыми крылышками, и улетали вдаль. Большинство гибло в пустыне, но некоторые выживали и присоединялись к другим семействам летающих муравьев.

Песочные ящерки спустились с дюн, чтобы попировать, ловя муравьев, занятых перелетом. Среди них встречались и грызуны имбирно-красного цвета, прыгавшие по твердой поверхности на необычайно развитых задних лапках, удивительным образом напоминая миниатюрных кенгуру.

— Посмотри-ка, Х-ани, что это? — Сантен вдруг заметила престранное насекомое размером с саранчу, стоявшее на голове, совершенно расслабившись. Роса собиралась в серебристые капельки на блестящей, радужно-переливчатой броне, медленно струясь по желобкам панциря и направляясь прямо в загнутый клювик этого существа.

— Хорошая еда, — сказала Х-ани и сунула насекомое себе в рот, с хрустом разжевала, а затем с наслаждением проглотила.

Сантен залилась смехом.

— Ах, ну что ты за прелесть, Х-ани!

Она начинала видеть вокруг себя потаенную жизнь пустыни и по-своему постигать ее.

— Что за очаровательно-сказочная страна эта Африка! Наконец-то я в состоянии понять хоть что-то из того, что так старался объяснить мне Мишель.

С переменчивостью, свойственной Африке, но не удивлявшей больше Сантен, картина природы внезапно изменилась. Завеса тумана расчистилась, солнце обрушило свой жар на землю так, что последние драгоценные капельки росы испарились с растений-камешков в течение нескольких минут. Муравьи исчезли в муравейники, залепив отверстия, а песочные ящерицы заспешили обратно в дюны, оставив после себя бумажные крылышки съеденных ими летающих муравьев, которые легкий морской бриз лениво разносил по побережью.

Сначала замерзшие в тумане ящерицы нежились на солнечной стороне дюн, однако уже через несколько минут давящий жар заставил их перебежать через гребень на теневую сторону скользкого склона. Позже, когда полуденное солнце уничтожило всякую тень, они нырнули в песок и закопались поглубже, где он был прохладнее.

Х-ани и Сантен, взвалив на плечи свои сумки и согнувшись под тяжестью яиц-бутылок, вернулись на пляж. О-хва был уже в лагере и поджаривал на прутиках с дюжину жирных ящериц, а порядочный мешок рыжих грызунов лежал раскрытый на плоском камне возле костра.

— Ох, муж, какой ты неустрашимый добытчик, — прощелкала Х-ани, кладя свою сумку наземь и расхваливая старика за его старания. — Наверняка среди Санов никогда не было охотников, который сравнился бы с тобой в ловкости!

О-хва, нисколько не смутившись, прихорошился и смешно напыжился от щедрых похвал жены, а Х-ани, на мгновение повернув лицо к Сантен, бросила на нее красноречивый взгляд, какой понятен только женщинам.

«Они все, как маленькие мальчики, — ясно прочитывалось в ее улыбке, — от восьми до восьмидесяти лет они остаются настоящими детьми».

Сантен засмеялась снова, захлопав в ладоши, и присоединилась к игре в пантомиму, понятную лишь ей и Х-ани.

— О-хва молодец! О-хва умница!

Старик гордо приподнял голову, исполненный торжества и важности.

До полнолуния оставалось четыре или пять дней. После ужина было светло настолько, что дюны отбрасывали на берег темно-пурпурные тени. Трое людей, все еще слишком взволнованных приходом утреннего тумана, не могли уснуть. Сантен пыталась следить за болтовней бушменов, время от времени пытаясь присоединиться к ней.

Она уже научилась произносить четыре щелкающих звука языка Санов, а также очень трудному глухому горловому звуку, когда казалось, что говорящего душит что-то.

Однако осилить разницу в звучании тона, которую ухо европейца почти не улавливало, ей пока не удавалось. И само существование этой разницы Сантен заметила лишь в последние несколько дней. Она была крайне озадачена, когда Х-ани, повторяя, казалось бы, одно и то же слово, начала выказывать явное нетерпение из-за того, что Сантен явно не находила разницы в произношении двух слов. А потом вдруг, словно из ушей убрали затычки, она расслышала пять отчетливых окончаний — высокий звук, средний, низкий, повышающийся и понижающийся, которые изменяли не только смысл слов, но также и их связь с остальными членами предложения.

Это было трудно и вместе с тем заманчиво. Сантен села поближе к Х-ани, чтобы наблюдать за ее губами, и вдруг вздохнула с каким-то странным удивлением, схватившись обеими руками за живот.

— Он шевельнулся! — Ее голос был полон изумления. — Он шевельнулся — мой ребенок шевельнулся!

Х-ани поняла мгновенно, быстро протянула руку и, приподняв коротенькую, всю в лохмотьях, юбочку Сантен, приложила ладонь к животу. Глубоко в теле опять что-то живо дернулось.

— Ай! Ай! — взвизгнула Х-ани. — Чувствую его! Чувствую, как он пнулся, будто жеребеночек зебры!

Мелкие слезинки радости навернулись на ее узкие китайские глаза и побежали по изрезавшим лицо глубоким морщинам, искрясь и сияя в свете костра, смешанного с лунным светом.

— Такой сильный, такой храбрый и сильный! Ты только послушай, старейший.

От такого приглашения О-хва никак не мог отказаться. Сантен встала возле костра на колени, высоко подняла свои юбки, обнажив голый живот и не испытывая никакого стыда от прикосновения старика.

— Это самая большая милость на свете, — торжественно объявил О-хва. — Это следует отпраздновать достойным танцем.

Он встал и при свете луны начал свой танец в честь нерожденного младенца Сантен.

Луна опустилась в темное, уснувшее море, а небо над землей уже становилось оранжевым, как спелый апельсин, указывая на приближение дня. Всего несколько секунд назад Сантен проснулась и лежала с открытыми глазами. Ее удивило, что старики все еще спят возле потухших углей вчерашнего костра, но сама она поспешила, зная, что дневной путь начнется еще до восхода солнца.

На приличном расстоянии от стоянки она присела на корточки, чтобы облегчиться, а затем стащила с себя лохмотья и побежала в море. Задохнулась от бодряще-холодной воды, пока терла тело, набирая пригоршнями песок. Натянув одежду на мокрое тело, прибежала обратно в лагерь. Оба старика были по-прежнему укутаны в свои кожаные покрывала и лежали так тихо, что на какой-то миг Сантен охватила паника, но в этот момент Х-ани закашлялась и пошевелилась.

— Слава Богу, они, по крайней мере, живы, — улыбнулась Сантен и стала собирать свои немногочисленные вещи, чувствуя себя настоящей героиней. Обычно Х-ани подгоняла ее, а на этот раз старая бушменка только пошевелилась, забормотав что-то спросонья.

Сантен сумела разобрать несколько слов — «подожди», «отдыхай», «спи», а потом Х-ани повернулась на другой бок и снова с головой завернулась в свою накидку.

Она была озадачена. Подбросила несколько веточек в костер, раздула пламя и села ждать.

Утренняя Венера поднялась над дюнами, бледнея и увядая с приближением восхода солнца, а двое из рода Санов продолжали спать. Сантен стала злиться. Она была теперь настолько здоровой и сильной, что с нетерпением ждала, как бы поскорее отправиться в дневное путешествие.

Только тогда, когда солнце высветило вершины дюн, Х-ани села на земле, зевнула и, почесываясь после сна, икнула.

— Идем? — Сантен произнесла слово с повышающейся интонацией, превратив его в вопрос.

— Нет, нет, — бушменка отрицательно взмахнула рукой. — Ждать… ночь… луна… идти туда, — она ткнула большим пальцем в сторону дюн.

— Идем землю? — спросила Сантен не будучи уверенной, что правильно поняла.

— Идем землю, — согласилась Х-ани, и девушка почувствовала, как внутри у нее что-то дрогнуло. Наконец-то они покидали побережье.

— Идем сейчас?

Дважды за последние несколько дней, когда они останавливались и делали привал, Сантен взбиралась на вершину ближайшей дюны и пристально всматривалась в простиравшуюся перед ней землю. Однажды ей почудилось, будто далеко у горизонта, на фоне вечернего неба видны четкие очертания голубых гор, и она поняла, что всем своим существом рвется с пустынного и однообразного морского побережья в глубь незнакомой и таинственной страны.

— Идем сейчас? — повторила с нетерпением, и О-хва задиристо засмеялся, подойдя и присев на корточки возле костра.

— Обезьянка всегда рвется встретиться с леопардом, а как она визжит, когда видит его!

Х-ани недовольно заквохтала на него и повернулась к Сантен.

— Сегодня мы будем отдыхать. Потому что ночью начнется самый тяжелый отрезок нашего путешествия. Сегодня ночью, Нэм Чайлд, понимаешь? Когда луна станет светить нам. Ночью, пока солнце спит, — потому что ни один мужчина и ни одна женщина не могут пройти под стерегущим их солнцем сквозь землю певучих песков. Сегодня ночью. А сейчас отдыхай.

«Сегодня ночью, — повторила Сантен. — А сейчас отдыхай».

Но она покинула лагерь и снова взобралась по сыпучему скользкому песку на вершину первой линии дюн.

На берегу, в четырехстах футах под нею, две крошечные фигурки, сидевшие возле огня, казались ничего не значащими пятнышками. Повернулась и стала смотреть в глубь континента. Дюны были лишь подножием гигантских песчаных гор, возвышавшихся перед нею.

Цвет их постепенно переходил из бледно-желтого в золотисто-оранжевый, становился светло-коричневым, а затем кроваво-красным, но за дюнами ей опять почудились призрачные пики скалистых зубчатых гор. Пока стояла, небо у горизонта стало молочно-голубым, воздух задрожал и сделался прозрачным; из пустыни пахнуло жаром, но и в этом слабом дуновении чувствовалось опаляющее дыхание песков. Сантен невольно отступила, а над раскаленной землей уже повисла колеблющаяся дымка зеркально-обманчивого миража.

Она повернулась и пошла обратно в лагерь. Ни Х-ани, ни О-хва даже сейчас не сидели без дела. Старый бушмен вырезал из кости наконечники для стрел, а жена создавала новое ожерелье, выбирая кусочки из расколотого страусиного яйца и обтачивая с помощью двух камешков, так что они становились похожими на монетки. Затем острой костяной палочкой осторожно просверливала в них дырки и нанизывала на длинную тонкую жилку.

Наблюдая за работой Х-ани, Сантен вдруг живо представила Анну. Резко поднявшись, она пошла прочь из лагеря. Перестав нанизывать бусинки, Х-ани с грустью посмотрела вслед.

— Нэм Чайлд несчастлива.

— В наших бутылках есть вода, а ее живот наполнен едой, — пробурчал О-хва, продолжая затачивать наконечник для стрелы. — У нее нет причин быть несчастливой.

— Она тоскует по своему клану, — тихим шепотом выговорила Х-ани, а старик ничего не ответил. Оба всё поняли, в молчании вспоминая тех, кого оставили зарытыми в неглубоких могилах в дикой пустыне далеко-далеко отсюда.

«Я уже достаточно окрепла, — говорила себе Сантен, — и научилась, как выживать в таких условиях. А потому не должна больше следовать за ними. Я могла бы повернуть снова на юг и идти одна».

Произнеся последнее слово, она нерешительно остановилась, представила, как это будет. Слово решило все. «Одна, — повторила Сантен. — Если бы Анна осталась жива, если бы был хоть кто-нибудь, к кому я стремилась, возможно, я бы попыталась». Тяжело спустилась к морю, села на песок, в унылой тоске обхватив колени.

«Назад пути нет. Мне остается идти вперед, живя, как животное, как дикарь, и с дикарями».

Она бросила взгляд на лохмотья, едва прикрывавшие тело. «Я должна просто идти вперед, сама не зная куда, — Сантен почувствовала, что находится на грани полного отчаяния, и постаралась тут же прогнать его, словно это был враг во плоти и крови. — Я не поддамся, я просто не поддамся никакому отчаянию, а когда все кончится, я никогда не буду нуждаться. Я никогда не буду страдать от жажды, никогда не буду голодать или носить вонючее рванье. — Она взглянула на свои руки. Все ногти обломались и заросли грязью. Она сжала ладони в кулаки, чтобы не видеть этого. — Никогда больше. И клянусь, что мой сын и я никогда не будем нуждаться».

Был уже поздний вечер, когда она вернулась в примитивный лагерь под дюнами. Посмотрев на нее, Х-ани радостно засмеялась, как высохшая маленькая обезьянка, и Сантен вдруг ощутила прилив невероятной нежности.

— Милая Х-ани, ты все, что у меня осталось.

Старая женщина поднялась на ноги и пошла навстречу, неся в руках законченное ожерелье из скорлупы страусинового яйца.

Приподнявшись на цыпочки, любовно приладила его на голове Сантен, опустив оставшуюся нить ей на грудь и что-то напевая под нос, ибо явно была удовлетворена результатом своей работы.

— Оно очень красивое, Х-ани. Спасибо, спасибо тебе большое.

Она вдруг расплакалась.

— А я назвала тебя дикарем. Прости меня, прости, пожалуйста! Кроме Анны, ты самый дорогой, самый чудесный человек, которого я когда-либо знала.

Сантен опустилась на колени, так что их лица были теперь на одном уровне, и, порывисто и крепко обняв Х-ани, прижалась виском к ее высохшей, сморщенной щеке.

— Почему она заливается слезами? — строго спросил О-хва, сидя у костра.

— Потому, что она счастлива.

— По-моему, — высказал свое мнение старый бушмен, — это самая глупая из всех причин. Думаю, на эту женщину немножко повлияла луна.

Он поднялся и, все еще покачивая головой, начал последние приготовления к ночному путешествию.

Сантен заметила, что вид у маленьких бушменов был необычайно торжественный. Они молча прилаживали свои накидки и заплечные сумки, а потом Х-ани подошла к ней и, проверив ремень на сумке, наклонилась, чтобы поправить парусиновые обмотки, завязанные вокруг ног.

— В чем дело?

Х-ани явно поняла вопрос, но даже не попыталась ничего объяснить. Вместо этого она позвала девушку, и они обе припали к земле позади О-хва.

Тот возвысил вдруг голос, начав медленно пританцовывать. «Дух Луны, сделай так, чтобы твой свет светил сегодня ночью и указывал нам путь». О-хва напевал хрипловатым фальцетом, который особенно нравился духам, пошаркивая ногами по песку.

«Дух Великого Солнца, спи хорошо, а когда ты поднимешься завтра, не будь сердитым, и пусть твой гнев не сжигает нас в певучих песках. А потом, когда мы благополучно пройдем сквозь них и доберемся до цедильных колодцев, мы будем танцевать и петь, почитая и благодаря тебя».

О-хва закончил свой короткий танец высоким прыжком и притопыванием по песку крошечными детскими ножками. Пока этого было достаточно: он внес маленький аванс, а остальное обещает отдать, если духи снизойдут и оплатят долю по заключенному договору.

— Пойдем, женщина, — сказал он. — Следи, чтобы Нэм Чайлд держалась рядом и не отставала. Ты знаешь, что мы не сможем вернуться, чтобы искать ее, если она отстанет.

И знакомой быстрой трусцой, чуть покачиваясь на ходу, О-хва начал свой бег вверх по склону пляжа к началу долины, когда луна светлым шаром поднялась над горизонтом и покатилась по звездным небесам.

Странно было путешествовать ночью: дюны казались незнакомыми и таинственными, приобретя новые измерения: они словно приблизились и стали выше, залитые серебристым лунным светом и покрытые темно-пурпурными тенями, а впадины между ними были как безмолвные каньоны. И над всем этим — сияние бесконечного количества звезд, и Млечный Путь, и огромный диск луны, которые были такими близкими и яркими, что в это невозможно поверить. Сантен вдруг показалось — протяни только руку и можно сорвать их, как спелые плоды с дерева.

Шум океана стоял в ушах еще очень долго после того, как они перестали его видеть, а мягкий шелест ног в сыпучем песке походил на эхо ласкавшего желтый берег прибоя, и воздух был охлажден дыханием зеленых вод.

Они следовали по долине, и луна поднялась уже до середины небосклона, почти достигнув своего зенита, когда внезапно Сантен шагнула, будто в пекло. После прохладного морского воздуха показалось, что их окружили толстые раскаленные стены. Она задохнулась, в ошеломлении посмотрев на Х-ани. Та, не прерывая ритмичного бега, сказала:

— Теперь начинается.

Однако они очень быстро миновали полосу жара, а за ней воздух стал таким холодным, что Сантен охватил дикий озноб и она, как могла, закуталась в свой капюшон.

Дорога вильнула. Когда они завернули за край возвышавшейся башней дюны, пустыня вновь дохнула своим жарким дыханием.

— Держись рядом, Нэм Чайлд.

Но жар навалился с такой силой, что Сантен показалось, будто она попала в тягучий поток раскаленной лавы. В полночь в пустыне было жарче, чем в котельной их дома, где печь топили дубовыми дровами. Когда она вдохнула этот жар в легкие, показалось, что он ворвался в тело как разрушитель, который с каждым выдохом вытягивал всю питавшую организм влагу.

Один раз они сделали очень короткий привал, чтобы попить из своих яиц-бутылок. И Х-ани, и О-хва внимательно наблюдали, как Сантен поднесла яйцо к губам, но ни один из них уже не делал никаких предостережений.

А когда небо начало светлеть, О-хва чуть замедлил свой бег и дважды остановился, чтобы оглядеть долину критическим взором. Было очевидно, что он выбирает место переждать день. Наконец они сделали остановку в углублении под крутой стеной дюны.

Никаких коряг или плавника, из которых можно было разжечь костер, под рукой не было. Х-ани предложила Сантен кусочек высушенной на солнце рыбы, завернутой в водоросли, однако та была слишком измотана, страдая от невыносимой жары, и боялась, что после еды жажда станет мучить еще больше. Она глотнула свою порцию воды, устало поднялась на ноги и отошла в сторонку от лагеря. Но только присела па корточки справить нужду, как Х-ани сердито взвизгнула, поспешив к ней.

— Нет! — Сантен была в полном недоумении и смущении, когда старая бушменка поискала что-то в своем мешке и вытащила оттуда высушенную тыкву, которой пользовалась в качестве кастрюли.

— Вот, вот сюда, — сказала она, предложив «горшок» Сантен, которая до сих пор не понимала, чего хочет от нее Х-ани. Потеряв терпение, старая женщина выхватила тыкву и помочилась в нее сама.

— Вот сюда. — Она протянула тыкву снова.

— Я не могу, Х-ани, не могу… перед вами.

— О-хва, иди сюда. Покажи ребенку.

Подойдя к ним, старый бушмен шумно последовал примеру жены.

Несмотря на все свое смущение, Сантен не могла не позавидовать. «Конечно, так намного удобнее!»

— Ну, давай же! — настаивала Х-ани. И Сантен сдалась. Скромно отвернувшись, слыша громкие ободрительные возгласы обоих стариков, она добавила собственную звенящую струю в общий котел, который Х-ани унесла с видом победителя.

— Поспеши, Нэм Чайлд, — позвала Х-ани. — Скоро придет солнце.

Она показала, как вычерпывать песок и сделать неглубокую траншею, куда можно лечь и спрятаться.

Солнце ударило по противоположной стороне дюн и, как из отполированного бронзового зеркала, направило на них свой отраженный жар. Съежившись в траншейках, не двигаясь, они лежали под узкой полоской тени.

Солнце поднималось все выше, тень от дюны сокращалась. Жар тоже поднимался, очень скоро все вокруг превратилось в мираж, за серебристой дымкой которого дюны словно бы затанцевали, а потом пески начали петь. Воздух наполнился низким, вибрирующим звучанием, как будто в пустыне заиграл невидимый гигантский струнный оркестр. Звук то поднимался, то падал, замирая где-то вдалеке, а затем все началось сначала.

— Пески поют, — тихо сказала Х-ани. Сантен поняла. Она лежала, приложив ухо к земле и вслушиваясь в странную, волшебную музыку пустыни.

Между тем жар усиливался. Следуя примеру бушменов, Сантен накрыла голову платком и не шевелилась. Однако уснуть в этом пекле было невозможно, и она погрузилась в некое полузабытье, ощущая на себе плотные горячие волны, которые накатывались ритмично, как волны океана.

Но жар все возрастал, а тени исчезли, когда солнце докатилось до своей полуденной высоты. От безжалостно хлеставших лучей теперь невозможно было ни спастись, ни спрятаться. Сантен лежала, хватая ртом воздух, как тяжело раненное животное. Даже это поверхностное, прерывистое дыхание обдирало горло, сжигая все внутри и забирая последние силы.

«Хуже уже не станет, — сказала она себе. — Солнце дошло до зенита и скоро начнет опускаться».

Но ошиблась. Жар продолжал усиливаться, теперь пустыня шуршала, судорожно свистя, как зверь в предсмертном хрипе. Сантен испугалась, как бы ей не выжгло глаза, если она приоткроет веки.

А потом она услышала рядом какое-то движение. Приподняла краешек платка и увидела, как старая бушменка осторожно смешивает песок с мочой, насыпая его в тыкву. Х-ани подтянула сосуд к Сантен и стала налеплять мокрый песок на ее запекшуюся кожу.

Сантен облегченно вздохнула, почувствовав прохладное прикосновение. Прежде чем влажное покрытие успело высохнуть, Х-ани накрыла девушку тонким слоем сыпучего песка, заполнив доверху всю траншейку, а потом осторожно поправила платок на голове Сантен.

— Спасибо, Х-ани, — но та уже передвинула горшок ближе к О-хва.

Намазанная влажным и укрытая сухим песком, Сантен пролежала так в течение нескольких самых кошмарных часов, а потом с той же внезапностью температура вдруг резко изменилась. Она почувствовала, что щеки уже не печет, ослепительно-белый солнечный свет не бьет в глаза, а мягко растекается по лицу.

В полночь они выбрались из своих убежищ и отряхнулись. Х-ани выдала каждому порцию священной для них воды, но заставить себя съесть что-нибудь Сантен опять не смогла, и О-хва повел их за собой.

Ночное путешествие теперь не удивляло и не восхищало, светила на небесах не казались больше чудом, на которое взираешь с благоговейным трепетом, а были просто своеобразными инструментами, помогавшими отмечать нестерпимо долгий ход часов.

И земля под ногами стала иной — сыпучий песок заменила твердая, спрессованная слюдяная поверхность, из которой торчали тускло блестевшие кристаллы, похожие на цветы, называемые «розами пустыни», с острыми, как лезвия, краями; они легко разрезали парусиновые сандалии, и Сантен приходилось замедлять ход, чтобы без конца перевязывать их. А когда слюдяная пустошь осталась позади и они взобрались на гребень невысокой песчаной насыпи, то увидели расстилавшуюся впереди новую просторную впадину.

О-хва ни разу не заколебался и не выказал и тени сомнения, хотя Сантен прекрасно понимала, что под воздействием постоянных ветров горы песка бесконечно меняли свои очертания. Невозможно, казалось, узнать, куда и в каком направлении идти, но старый бушмен двигался сквозь пески, отыскивая путь, как бывалый морской волк, который один знает, куда ведут подводные океанские течения.

Безмолвие пустыни оглушило Сантен, притупило слух. Казалось, уши заложило плавленым воском. Было похоже, что к ним пристроили огромные пустые раковины, странно-непрерывный гул которых давил на барабанные перепонки.

«Неужели пески никогда не кончатся? — спрашивала она себя. — Или этот континент состоит из одних дюн?»

На рассвете сделали привал, готовясь защищаться и противостоять новой осаде солнца. В самые жаркие дневные часы, когда Сантен лежала в своей похожей на могилу неглубокой траншее, укрытая пропитанным мочой песком, она вдруг почувствовала, как ее малыш шевельнулся снова, и на этот раз гораздо сильнее, как будто и он сражался со смертельной жарой и жаждой.

— Потерпи, моя крошечка. Побереги свои силы. Мы должны узнать эту землю, чтобы нам больше никогда не пришлось страдать так, как мы страдаем сейчас. Никогда больше.

В тот вечер, выбравшись из траншеи, Сантен ради младенца съела немного сушеной рыбы, однако, как она и предполагала, еда обострила жажду, сделав ее нестерпимой. Но сил прибавилось, они пригодились во время очередного ночного путешествия.

Сантен не тратила силы даже на то, чтобы говорить. Все трое берегли энергию и влагу в организме, не произнося лишних слов и не делая лишних движений. И все равно девушка вглядывалась в небо, по которому совершали свой грандиозный и неспешный ход светила, и по-прежнему видела звезду Мишеля, висевшую в черной пустоте Южного полюса, напротив ее собственной звезды.

«Пожалуйста, пусть это кончится, — обратилась Сантен в молчаливой молитве к его звезде. — Пусть это поскорее закончится, потому что я не знаю, как долго я смогу такое выдержать».

Но конца переходу не было видно, казалось, ночи становились все длиннее, а пески все глубже, ноги утопали в них все больше. Каждый последующий день был еще более жутким, чем предыдущий. Жара обрушивалась на них, словно молот кузнеца на наковальне.

Сантен потеряла счет дням и ночам, все слились в ее сознании в бесконечную мучительную пытку от жара и жажды.

«Прошло пять дней или шесть? Или уже семь? — как в тумане спрашивала она себя, а потом начала считать яйца-бутылки. — Должно быть, шесть, так как осталось всего два полных яйца».

Сантен и Х-ани положили по полному яйцу в свои мешки, разделив груз поровну, а потом доели последние кусочки сушеной рыбы и приготовились встретить ночной переход. Но на этот раз он не начался сразу же с наступлением ночи.

О-хва какое-то время пристально смотрел на восток, медленно поворачивая свою маленькую голову с водруженной на нее короной из стрел то в одну, то в другую сторону, будто прислушиваясь к чему-то (Сантен даже показалось, что в его действиях присутствовал оттенок некой неопределенности), а потом начал тихо напевать. По тону стало ясно, что он вновь обращается к духам.

— Дух Великой Звезды Льва, — О-хва поднял взгляд на Сириус, сверкавший в созвездии Большого Пса, — ты единственный, кто видит нас здесь, потому что остальные духи избегают земли поющих песков. Здесь мы одни, и путь наш тяжелее, чем я помню, когда проходил по нему молодым. Тропа стала незаметной, но у тебя зоркий глаз хищника, Звезда Льва, и ты можешь видеть все. Веди нас, я очень тебя прошу. Сделай так, чтобы и мы увидели тропу.

Взяв из мешка Х-ани яйцо-бутылку, О-хва вытащил пробку и плеснул немного воды на песок, отчего образовались крошечные мокрые шарики. Из горла Сантен вырвался тихий стон, она без сил повалилась на колени.

— Видишь, дух великой Звезды Льва, мы делим свою воду с тобой, — пропел О-хва, закупоривая яйца снова.

Сантен, глядя на маленькие влажные шарики, снова застонала.

— Успокойся, Нэм Чайлд, — прошептала Х-ани. — Чтобы получить благо, надо отдать что-нибудь драгоценное.

Она потянула девушку за руку, легким жестом призывая ее подняться, а потом повернулась и последовала за О-хва через бесконечные дюны.

Безмолвие песков продолжало оглушать, накопившаяся усталость тяжелым грузом тянула вниз, жажда превратилась в страшнейшую пытку, но Сантен боролась с пустыней, потеряв всякое ощущение времени или пространства, ничего не видя вокруг, кроме двух танцующих фигурок впереди, под лучами убывающей луны превратившихся в сказочных домовых.

Они остановились столь внезапно, что Сантен натолкнулась на Х-ани и упала бы, не поддержи ее женщина. Она тихо потянула девушку на землю, заставив лечь рядом.

— Что… — начала было Сантен, но, приложив руку к ее губам, Х-ани призвала к молчанию.

О-хва лежал подле них; когда Сантен совсем успокоилась, он показал за край дюны, на которой они сейчас находились.

В двухстах футах под ними у подножия дюны начиналась равнина, освещенная мягким серебристым светом луны. Она тянулась далеко, насколько мог видеть человеческий глаз ночью, плоская, без конца и края. Затеплилась надежда, что дюны наконец-то остались позади. Равнину покрывал редкий лес из давно засохших деревьев. В лунном свете кажущиеся болезненно-серыми деревья протягивали к равнодушным небесам свои скрюченные и изломанные ветви, похожие на обезображенные артритом руки попрошайки-нищего. Призрачный пейзаж пробудил в Сантен какой-то первобытно-суеверный страх, отчего ее охватил озноб, а когда что-то большое и бесформенное задвигалось между древних деревьев, словно мифологическое чудовище, она, вздрогнув, в ужасе прильнула к Х-ани.

А двое из племени Санов дрожали от возбуждения, будто охотничьи собаки, рвущиеся с поводка. Х-ани стряхнула с себя руку девушки, ткнув пальцем вперед. Когда глаза привыкли к темноте, она разглядела гораздо больше живых теней, кроме той, что метнулась первой, но эти были неподвижными, словно большие серые камни. Сантен насчитала их всего пять.

Лежа на боку, О-хва перетягивал свой маленький охотничий лук, проверил силу натяжения тетивы, затем вытащил из кожаной повязки на голове две стрелы и, сделав знак Х-ани, пополз вниз с гребня дюны. Едва спустившись, вскочил на ноги и тут же пропал среди теней и складок нанесенных ветрами песков.

Обе женщины замерли, как неподвижные тени. Сантен училась выжидать терпеливо, как животное, ибо именно этому закону подчинялся каждый обитатель древней пустыни. Между тем небо начало расцвечиваться первыми красками утренней зари, и теперь можно было ясно различить очертания внизу на равнине.

Это были огромные антилопы. Четыре из них спокойно лежали на земле, а пятая, которая была крупнее, с мощной шеей, стояла чуть поодаль. Сантен рассудила, что это, должно быть, самец стада, потому что корпус у него был почти такой же, как у ее любимого Облака, а на голове величественно красовались два длинных, угрожающе-прямых рога. Девушка вдруг живо вспомнила картину «Дама с единорогом», которую она видела в Музее де Клуни, куда отец привел ее в день двенадцатилетия.

Светало быстро, и мягкий, цвета тутового дерева, мех оленя теперь чудесно поблескивал. На его морде выделялись полосы потемнее, имевшие четкий, как у драгоценного кристалла, рисунок, который выглядел так, словно животное носило намордник, однако во всем облике сернобыка было столько достоинства, что любая мысль о неволе немедленно отбрасывалась.

Самец вскинул благородную голову, повернув ее в ту сторону, где лежали женщины, навострив уши, похожие на два горна, и начал беспокойно помахивать темным, лохматым, как у лошади, хвостом. Х-ани тронула рукой плечо Сантен, и они сползли чуть ниже. Бык пристально смотрел в их направлении несколько долгих минут, напряженный и неподвижный, как мраморное изваяние, но ни одна из женщин не шевельнулась, и он опустил голову и своими острыми передними копытами начал рыть под собой сухую равнинную землю.

«О-о, да! Выкапывай сладкий корень раздвоившегося растения, великий и красивейший бык, — молча увещевал его О-хва. — Не поднимай голову от земли, ты, великолепнейший из вожаков стада антилоп, ешь хорошо, и я станцую тебе такой танец, что все духи антилоп будут вечно завидовать тебе!»

О-хва спрятался примерно в пятнадцати футах от того места, где стоял самец, — все еще вне пределов досягаемости его ничтожного лука. Он вышел из тени дюны почти час тому назад и за это время успел сделать всего каких-нибудь пятьсот шагов.

На поверхности равнины виднелась небольшая впадина, скорее символическая, ибо глубина была меньше, чем с ладонь, но в тусклом лунном свете острый, охотничий глаз О-хва ухватил ее безошибочно. В эту впадину О-хва проскользнул, словно маленькая, янтарного цвета змейка, и, как змея, полз на животе, извиваясь медленно и плавно, вознося молчаливые молитвы духам Звезды Льва, которые вывели его к этой добыче.

Олень внезапно вскинул голову и, тревожно оглядевшись, чутко повел ушами.

«Не пугайся, милый бык, — упрашивал его О-хва. — Дыши запахом пахучего клубня, и пусть покой войдет в твое сердце снова».

Минуты тянулись, как часы, олень втянул трепетавшими ноздрями воздух и снова опустил голову. Его гарем, состоявший из желто-бурых красавиц-антилоп, лениво наблюдал за ним. Увидев, что вожак успокоился, они снова принялись работать челюстями.

О-хва полз вперед, прячась под уклоном впадины, касаясь щекой земли, чтобы не было видно силуэта головы, подтягиваясь на мягкой поверхности на бедрах, на коленях и носках ног.

Самец вырыл клубень и теперь со смачным шумом жевал его, придерживая копытом, чтобы набить как следует рот. О-хва крадучись, с чрезвычайной осторожностью и терпением, преодолел расстояние между ними.

«Наедайся вдосталь, милый олень, потому что без тебя три человека и неродившийся ребенок умрут еще до восхода солнца. Не убегай, великий олень, подожди еще немного, совсем-совсем немного».

Он приблизился к самцу настолько, насколько можно, и все равно это было слишком далеко. Шкура оленя крепкая, мех очень густой. А стрела была легкой камышинкой с наконечником из кости, которую нельзя наточить так же остро, как железо.

«Дух Звезды Льва, не отворачивай теперь свой лик от меня», — умолял О-хва, подняв свою левую руку так, что его крошечная бледного цвета ладонь повернулась к оленю.

Почти целую минуту ничего не происходило, а потом самец заметил руку, не имевшую тела, которая вырастала как будто прямо из земли, и, приподняв голову, не сводил с нее глаз: она казалась слишком маленькой, чтобы быть опасной.

После минуты полной неподвижности О-хва вдруг пошевелил пальцами, ноздри у оленя затрепетали. Вытянув морду и всасывая воздух, он пытался распознать запах, но О-хва подлаживался под легкий утренний ветерок и к тому же находился спиной к обманчивому свету зари.

Он держал руку, не шевелясь, а потом медленно опустил ее вдоль тела. Олень сделал несколько шагов вперед и замер на месте, сделал еще несколько, с любопытством крутя головой и шевеля ушами, вглядываясь в уклон, где, вжавшись в землю и не дыша, лежал О-хва. Любопытство заставило животное двинуться дальше, и теперь оно стояло в пределах досягаемости лука.

В мгновение ока, подобно скользкому ужу, О-хва перевернулся на бок, прижав орлиное оперение стрелы к щеке, а затем выпустил ее. Крошечная стрела, будто пчелка, полетела сквозь разделявшее О-хва и оленя пространство и со шлепком вонзилась в разрисованную полосами щеку самца, наконечник проник в мягкую шкуру под ухом, похожим на горн.

Бык отступил, почувствовав, как его ужалило что-то, и ветром унесся прочь. Гарем мгновенно вскочил со своих песчаных кушеток, и все стадо пустилось галопом по равнине за убегавшим самцом, рассекая воздух длинными темными хвостами и оставляя бледный след пыли позади себя.

Самец тряс головой, пытаясь отделаться от стрелы, болтавшейся у него в щеке; он свернул на бегу в сторону и стал тереться головой о ствол одного из давным-давно высохших деревьев.

— Застревай глубже! — О-хва был уже на ногах, подскакивая от радости и восторженно крича. — Держись крепко, стрела, и неси яд О-хва прямо к сердцу оленя. Неси его побыстрее, маленькая стрела.

Спустившись с дюны, женщины подскочили к О-хва.

— О-о, какой хитрый охотник! — громко восхваляла мужа Х-ани.

Запыхавшуюся Сантен ожидало разочарование, ибо стадо антилоп уже пересекло темную равнину и скрылось из виду, потерявшись в серой предрассветной дымке.

— Убежали?

— Подожди, — сказала в ответ старая женщина. — Скоро пойдем следом. А сейчас смотри — О-хва делает волшебные заклинания.

Старик бушмен отложил оружие в сторону, за исключением двух стрел, которые он приладил в повязке на голове так, чтобы они торчали под тем же углом, что и рога сернобыка. Потом сложил ладони по обе стороны головы в маленькие трубочки, сделав их похожими на уши оленя, и весь его облик и посадка головы непостижимым образом изменились. Он пофыркивал ноздрями и рыл ногой землю, на глазах у изумленной Сантен превращаясь в антилопу-самца. Охотник подражал животному столь правдоподобно, что она в восторге захлопала в ладоши.

О-хва разыгрывал пантомиму, начиная с того момента, когда олень увидел манившую его руку, лениво приблизился к ней, и тут его ударила стрела. У Сантен было ощущение deja vu, будто она все видела собственными глазами, — до такой степени точно изображалась картина случившегося.

О-хва помчался галопом, прыгая большими скачками, как сернобык, а потом вдруг начал слабеть и спотыкаться. Он тяжело дышал, голова повалилась на бок, и Сантен вдруг пронзила острая жалость к погибавшему зверю. Она вспомнила Облако, и на глаза навернулись слезы, а Х-ани только возбужденно прихлопывала в ладоши, выкрикивая какие-то слова одобрения.

— Умри, о-о, бык, которого мы станем почитать, умри, чтобы мы смогли жить!

О-хва теперь тыкался вслепую, топчась по широкому кругу, ему было тяжело держать свою рогатую голову. И, повалившись на землю, в предсмертных конвульсиях боролся с растекавшимся по крови ядом.

Все это было настолько убедительно, что Сантен перестала видеть перед собой маленького Сана, а смотрела на оленя, которого он изображал. Она ни на мгновение не сомневалась в действенности жалостливого заклинания, которое бушмен насылал на свою добычу.

— А-х! — вскрикнула Х-ани. — Он упал. Великому быку конец.

В ту же секунду Сантен безоговорочно поверила в это.

Они попили из яиц-бутылок, а затем О-хва сломил с высохшего дерева ветку и обточил ее с одного конца так, чтобы налезал наконечник копья, сделанный из кости буйвола, который он носил в своем мешке. Привязав его, подержал тяжелое оружие на весу, будто проверил крепость.

— Пора отправляться за быком, — провозгласил бушмен и повел их через равнину.

Первое впечатление Сантен было правильным. Они миновали край дюн, но равнина, что расстилалась впереди, казалась такой же неприступной и неприветливой, а жутковатая картина мертвого леса придавала всему пейзажу вид пугающе-сюрреальный и неземной. Девушка спрашивала себя, сколько же лет этому мертвому лесу, пораженная простой догадкой, что эти деревья могли простоять вот так тысячу лет, сохраняясь в сухом, обезвоженном воздухе, как мумии египетских фараонов.

О-хва шел по следу стада антилоп, и даже там, где целые равнинные пространства были покрыты одними голыми камешками, на которых не оставалось никаких свидетельств того, что по ним промчались быстроногие животные, маленький бушмен вел их уверенной трусцой, в которой не чувствовалось ни малейших колебаний. Он замедлил бег только однажды, чтобы подобрать свою стрелу, валявшуюся у основания мертвого дерева, о которое бык терся головой. Подняв, показал жене:

— Видишь? Наконечник обломался…

Действительно, самый кончик стрелы отсутствовал. О-хва специально сделал ее так, чтобы отравленный наконечник легко обламывался.

Свет быстро сгущался, Х-ани, трусившая впереди Сантен, показала вдруг на что-то своим шестом. Сначала она не могла разглядеть, что это было, а потом заметила крошечную сухую лозу с несколькими пергаментными коричневыми листочками, стлавшимися возле самой земли, — это был первый признак растительной жизни с тех пор, как они покинули побережье.

Теперь она знала, где и как смотреть. Увидела и другие растения, коричневые, обожженные солнцем и на вид совсем незначительные, но кое-что в этой пустыне уже поняла и могла догадаться, что скрывалось под поверхностью земли. А когда заметила торчавшие кое-где из земли тонкие седые пучки сухой травы, это сразу приподняло ей настроение. Дюны окончательно остались позади, и земля вокруг постепенно оживала.

Легкий утренний ветерок, который помог О-хва выследить добычу, продолжал дуть и после того, как солнце выкатилось из-за горизонта, а потому жара была не столь давящей, как в дюнах. Все поведение Санов стало свободнее и беззаботнее. Даже без уверений Х-ани «теперь хорошо, еда, вода скоро» Сантен знала — самую трудную часть пути они миновали. Но и сейчас пришлось сощурить глаза, затеняя лицо капюшоном. Низко висевшее солнце уже рассыпало свои лучи ослепительными искрами белого света, отражаясь в осколках слюды и ярких гладких камешках, покрывавших равнину. Небосвод сиял горячим радужным блеском, в котором растворился горизонт, размылись все краски вокруг, изменив очертания и формы вещей.

Далеко впереди Сантен увидела громоздившуюся на земле неподвижную фигуру, а позади топтались на месте четыре преданные своему королю антилопы, боязливо охраняя поверженного самца. Наконец и они покинули его, заметив, что человеческие существа движутся гуськом на расстоянии мили, и умчались галопом в дрожащую дымку пышущего жаром воздуха.

Сернобык лежал так, как О-хва изображал его в своей пантомиме, прерывисто дыша и настолько ослабев от действия яда, что голова тяжело каталась по земле, а длинные, прямые, но теперь совсем ненужные рога волочились за ней из стороны в сторону. В глазах животного блестели слезы, ресницы были такими длинными и загнутыми, словно принадлежали какой-нибудь красавице-женщине. Однако самец сделал попытку подняться, чтобы защитить себя, когда О-хва встал к нему лицом, и угрожающе задрал острые, как шпага, рога, на которые он мог легко насадить взрослого льва, и какой-то ослепительный миг свирепо размахивал ими, прежде чем снова повалиться на землю.

О-хва ходил вокруг гиганта осторожными кругами, крошечный и хрупкий, нацеливал свое неуклюжее отравленное ядом копье и поджидал, когда олень откроет шею, но самец волочил по земле наполовину парализованное тело и не подпускал к себе охотника. Наконечник стрелы все еще торчал из раны под ухом, красивая маска черно-белых полос была измазана темной свернувшейся кровью.