Пылающий берег Смит Уилбур

Сантен снова вспомнила Облако, думая только о том, чтобы страдания несчастного животного побыстрее закончились. Она стряхнула с плеч свой мешок, сняла юбку и, держа ее, как плащ матадора, стала боком подбираться к поверженному самцу с дальнего конца.

— Приготовься, О-хва, приготовься!

Сернобык обернулся на ее голос, и она взмахнула юбкой-пелериной. Олень резко дернулся в ее сторону, со свистом, словно тесаком, рассекая воздух рогами и с ожесточением колотя огромными копытами по земле, но Сантен проворно отскочила прочь.

В этот момент О-хва ринулся вперед и вонзил копье быку в горло, проталкивая костяной наконечник как можно глубже, дергая и крутя им в поисках сонной артерии. Алая кровь брызнула фонтаном в свете солнца, похожем на перо фламинго, и, отпрянув назад, О-хва смотрел, как умирает олень.

— Спасибо тебе, великий бык. Спасибо, что позволил нам жить.

Общими усилиями они перевернули мертвое животное на спину, и когда О-хва был уже готов сделать первый надрез своим кремниевым ножом, Сантен открыла лезвие перочинного ножа и протянула его.

О-хва колебался. Еще ни разу он не прикасался к этому чудесному орудию. Просто боялся, что сделает это, а оно прилипнет к пальцам, и он уже никогда не в состоянии будет отдать его обратно.

— Бери, О-хва, — упрашивала Сантен. Он все еще колебался, не сводя с ножа робко-почтительного взгляда, и она с внезапным озарением поняла истинную причину того, почему О-хва испытывал к ней известную враждебность.

«Ему хочется иметь этот нож, ему страстно хочется иметь его».

Чуть было не рассмеялась, но сумела сдержать себя.

— Бери, О-хва!

Маленький бушмен медленно потянулся за ножом, взял его из руки девушки. Любовно вытер между пальцев, поглаживая сталь и с нежностью касаясь лезвия, а потом большим пальцем проверил остроту.

— Ай! Ай! — воскликнул он, увидев, что сталь легко разрезала кожу, и приподнял палец, на подушечке которого выступило ожерелье из капелек крови.

— Какой оружие! Смотри, Х-ани! — и с гордостью показал ей раненый палец. — Ты только посмотри, какой острый!

— Глупый мой муж, обычно ножом режут дичь, а не охотника!

Счастливый О-хва смешно закудахтал, оценив шутку жены, и наклонился над тушей. Взявшись левой рукой за мошонку оленя, с силой оттянул ее и отсек одним ударом.

— Ай! До чего остро!

Он отложил мошонку в сторону: яички животного, поджаренные на углях, считались деликатесом, а мешочек кожи станет отличной сумочкой для наконечников стрел и прочих мелких драгоценностей.

Начав с раны между задними ногами самца, бушмен сделал неглубокий надрез на шкуре, наклоняя лезвие вперед так, чтобы не проткнуть полость живота. Он вел разрез, поддерживая кожу загнутым указательным пальцем, вверх по животу до передних ног, а затем по горлу, дойдя ножом до подбородка. Потом сделал круглые надрезы вокруг шеи оленя и под коленными сухожилиями на всех четырех ногах и стал резать с внутренней стороны ног, пока не добрался до первого длинного надреза на животе. Вместе с женщинами, которые тянули за белую изнанку кожи, упираясь в голубые, как мрамор, мускулы, покрытые прозрачной пленкой, он цельной простыней содрал шкуру с туши оленя. Она отделилась от туловища с мягким потрескиванием, после чего ее расправили на земле мехом вниз.

А потом О-хва вскрыл полость живота и, действуя с точностью хирурга, выложил тяжелые мокрые внутренности на кожаную простыню.

В это время Х-ани умчалась, чтобы сорвать пучок тонкой выцветшей травы. Ей пришлось обежать целое пространство, ибо чахлые кустики были разбросаны по земле совсем редко. Она поспешила обратно и аккуратно заложила травой верх своей кастрюли, сделанной из тыквы, в то время как О-хва разрезал скользкий бычий рубец, вытащив из него две полные пригоршни содержимого. Вода закапала из непереваренной пищи раньше, чем бушмен начал выжимать ее.

Используя собранную траву в качестве сита, О-хва наполнил тыкву жидкостью и обеими руками поднес к своим губам. Он пил долго, с закрытыми от удовольствия глазами, а опустив сосуд, раскатисто рыгнул, расплылся в широчайшей улыбке и передал тыкву Х-ани. Она пила шумно, а закончив, тоже рыгнула и громко выразила свое одобрение. Вытерла рот рукой и передала тыкву девушке.

Сантен изучила взглядом светлую, зеленовато-коричневую жидкость. «Это просто овощной сок, — успокаивала себя. — Олень даже не пережевал растительность как следует, и она не успела смешаться с желудочным соком…» Сантен подняла тыкву.

Пить жидкость оказалось легче, чем она ожидала: вкус был похож на бульон из целебных трав и зелени с чуть горьковатым привкусом земляного клубня. Вручив пустую тыкву О-хва, который стал выжимать и процеживать остатки содержимого рубца, Сантен вдруг ясно представила себе длинный стол в Морт Омм, сервированный серебром, хрусталем и севрским фарфором. И Анну, суетившуюся из-за цветов, свежести тюрбо, температуры вина и того, какой оттенок розоватого имеют свеженарезанные кусочки филе. И, не удержавшись, громко рассмеялась. Морт Омм и ее разделял теперь долгий-долгий путь.

Двое маленьких бушменов смеялись вместе с Сантен, даже не подозревая о причине ее веселья, но это было неважно. Все трое пили сок, прикладываясь к тыкве снова и снова.

— Посмотри-ка на нашего ребенка, — нежно пихнула мужа Х-ани. — В краю поющих песков я опасалась за нее, а она уже расцветает, как цветы пустыни после дождя. Крепкой породы и не из пугливых — ты видел, как она хорошо помогала на охоте, когда привлекла внимание быка к себе? — Х-ани одобрительно закивала головой, вновь громко рыгнув. — Она вырастит прекрасного сына, вспомнишь потом слова старой Х-ани, прекрасного сына, вот увидишь.

О-хва, у которого от чудесной воды раздулся живот, опять расплылся в улыбке, готовый уже уступить, но взгляд упал на нож, что лежал у его ног, и улыбка тут же слетела с лица.

— Глупая старая женщина, ты болтаешь, как безмозглая крапчатая цесарка, а мясо в это время портится. И схватился за нож. Зависть была чувством, стол чуждым его природе, что О-хва чувствовал себя глубоко несчастным. Он не совсем ясно понимал причину этого, но мысль о том, что нож надо будет возвращать девушке, наполняла его такой едкой злостью, какой О-хва не испытывал никогда в жизни. И потому хмурился и ругался, вычищая внутренности оленя и разрезая потроха на тонкие кусочки, белые и тягучие, как резина, и жевал их прямо сырыми.

Была уже середина утра, когда на сухих ветках одного из мертвых деревьев они гирляндами развесили длинные алые ленты из мяса антилопы. Дневной жар поднимался так быстро, что мясо темнело и высыхало почти мгновенно.

Но было слишком жарко, чтобы приступить к трапезе. Сантен вместе с Х-ани растянули еще влажную шкуру сернобыка на хрупком сооружении из высохших веток деревьев, приютившись под этим подобием тента в надежде хоть как-нибудь укрыться от пылающего шара.

С заходом солнца О-хва, как обычно, вытащил две сухие щепочки, начав кропотливо трудиться над тем, чтобы высечь искру, но Сантен нетерпеливо выхватила у него из рук травяной шарик для растопки. Вплоть до сегодняшнего дня маленький бушмен странным образом пугал ее, приводя в замешательство, и она постоянно испытывала чувство полной беспомощности и непригодности для проявления любой инициативы. Но переход через дюны и в особенности участие в охоте на антилопу придали Сантен смелости. Разложив сухую топку, она взяла в руки кремень и нож, а О-хва с любопытством наблюдал за ней.

Ударом лезвия ножа о камень она высекла целый сноп искр и тут же наклонилась над травой, чтобы раздуть огонь. Изумленно вскрикнув, Саны в растерянности замерли на месте, а потом оба отступили от костра, объятые суеверным страхом. И только когда ровное пламя уютно осветило все вокруг, Сантен смогла убедить их подползти обратно, и они уже не сводили восторженных взглядов со стального лезвия и кремня. С помощью девушки О-хва очень скоро добился успеха в высечении искр, и его непосредственной детской радости не было конца.

Как только ночь, согнав дневной жар, принесла некоторое облегчение, они начали свой пир. Первым делом поджарили печень, потроха и почки в кипящем нутряном жире, снятом с кишок. Пока обе женщины возились у огня, О-хва исполнил свой ритуальный танец в честь духа антилопы. И подпрыгивал, как и обещал, так высоко, словно опять был молодым, и не закончил песнопения, пока голос у него совсем не охрип. Тогда он присел на корточки возле костра и начал есть.

Бушмены ели, позабыв обо всем на свете. Жир стекал по подбородкам, пачкая лицо и щеки. Они ели до тех пор, пока желудки не набились, словно курдюки, и не стали выпирать шарами, свисая до самых колен, и продолжали есть, когда сама Сантен насытилась так, что в нее не влезал даже малый кусочек.

Время от времени поглядывая на стариков, Сантен каждый раз была уверена, что они сдаются, ибо оба бушмена едва двигали челюстями и смотрели друг на друга осоловелыми глазами. Но потом О-хва, положив обе руки на живот, перевалился вдруг с одной ягодицы на другую, его морщинистое лицо искажалось от натуги. Он пыхтел и силился до тех пор, пока ему не удалось раскатисто и громко пукнуть. По другую сторону костра Х-ани отвечала таким же оглушительным треском, и оба покатывались от смеха, продолжая набивать рты мясом.

Проваливаясь в сон, Сантен, сама объевшаяся мясом, решила, что такая оргия была, по-видимому, совершенно естественной для людей, привыкших к постоянным лишениям и оказавшихся вдруг перед целой горой мяса, которое не было никакой возможности сохранить сколько-нибудь долго. Однако пробудившись на рассвете, она с ошеломлением увидела, что пир бушменов продолжается.

С восходом солнца старики с раздутыми животами улеглись под тентом из шкуры антилопы и весь день, пока не кончилось пекло, заливисто храпели; но с заходом солнца опять раздули костер и начали пировать. К этому времени все, что осталось от туши оленя, уже сильно пахло гнилью, но, похоже, именно этот запах, как ничто другое, еще больше возбуждал аппетит бушменов.

Когда О-хва поднялся из-за костра на некрепких ногах, чтобы пойти справить нужду, Сантен увидела, что его ягодицы, после спуска с дюн выглядевшие слабенькими, провисшими и сморщенными, теперь были тугими и круглыми и блестели отполированным блеском.

— Как верблюжьи горбы, — хихикнула она, и Х-ани хихикнула вместе с ней, предложив кусочек сала, поджаренный и хрустящий.

И снова они весь день спали, словно питоны, переваривая гигантское количество пищи. Но с заходом солнца, нацепив на плечи свои мешки, набитые жесткими темными полосками высушенного мяса сернобыка, тронулись в путь. О-хва повел их на восток через освеженную лунным светом равнину. Свернутую шкуру оленя он нес, удерживая равновесие, у себя на голове.

Характер равнины, по которой они путешествовали, стал постепенно меняться. Среди тонких пучков травы кое-где из земли вырастали маленькие, не выше колена Сантен, взъерошенные кустики, похожие на лохматые щетки. Однажды О-хва остановился и показал пальцем на высокую призрачную фигуру, размашистым бегом вприпрыжку пересекавшую далеко впереди ночное пространство равнины, — нечто темное, окаймленное пышной белизной. Только когда фигура растворилась среди других ночных теней, Сантен сообразила, что это был страус.

На рассвете О-хва снова растянул шкуру антилопы, чтобы укрыться от солнца и переждать день. А с заходом солнца, допив последние капли воды из яиц-бутылок, Саны притихли и посерьезнели. Отправляясь дальше без воды, они знали, что смерть поджидает их через каких-нибудь несколько часов.

Утром следующего дня вместо того, чтобы немедленно встать лагерем, О-хва долго изучал небо над головой, а потом начал, как гончая, выслеживающая дичь, кружить перед ними, подняв голову, медленно поводя ею из стороны в сторону и втягивая ноздрями воздух.

— Что делает О-хва?

— Нюхает. — И Х-ани стала шмыгать носом, чтобы показать это на примере. — Он нюхает воду.

— Пахнет! Пахнет! Подожди и увидишь.

О-хва принял решение.

— Идем! — позвал он, и, захватив свои сумки, они поспешили за ним. Уже через час Сантен с ужасом осознала, что если О-хва ошибся, то очень скоро она умрет. Яйца-бутылки были пусты, палящее солнце высасывало из нее всю влагу. Ей придет конец еще до того, как на землю опустится по-настоящему страшная полуденная жара.

О-хва бежал в полную, силу — аллюром, какой бушмены называли «бег за рогами», потому что именно так мчится охотник, увидев вырисовывающиеся на горизонте рога своей добычи. Нагруженные сумками женщины не успевали за ним.

Часом позже далеко впереди они различили крошечную фигуру и когда наконец нагнали его, старый бушмен приветствовал их широкой улыбкой и, взмахнув рукой, громогласно объявил:

— О-хва безошибочно привел вас к цедильным колодцам слонов с одним бивнем.

Происхождение этого названия давно потерялось в устной истории Санов. О-хва, заметно гордясь собой, вел их вниз по мягкому склону русла реки. Оно было широким, но совершенно, абсолютно сухим. Сантен с ужасом огляделась вокруг и увидела повсюду такой же глубокий, сыпучий песок, какой был в дюнах.

Извивавшееся змеей русло, достигавшее в ширину примерно ста человеческих шагов, пробивало себе путь сквозь каменистую равнину.

Хотя вода давно высохла, на обоих берегах темнела гораздо более густая растительность, чем на безводном пространстве вокруг.

Некоторые кустики в высоту были почти по пояс, среди них попадались хотя и поникшие, но зеленые растения, поднимавшиеся выше остальных. Оба бушмена болтали без умолку. Х-ани старалась не отставать от мужа, когда тот с важным видом выступал впереди нее по дну реки.

Опустившись на колени, Сантен набрала горсть блестящего, темно-оранжевого песка, заструившегося у нее между пальцев, и от безутешного отчаяния чуть не разрыдалась. Однако тут же в первый раз заметила, что высохшее речное русло было сплошь истоптано копытами антилоп, а местами песок возвышался горкой, будто его рыли дети, чтобы построить песочный замок. И сейчас О-хва критически изучал одну из таких горок. Сантен, кое-как дотащившись до бушменов, с некоторым любопытством наблюдала за О-хва. Антилопы, должно быть, рыли песок, чтобы добраться до воды, но он успел насыпаться в канавку, почти полностью забив ее. Однако О-хва, обернувшись к Х-ани, кивнул с видом знатока.

— Здесь хорошее место. Тут мы и сделаем наш цедильный колодец. Позаботься о ребенке и покажи, как построить укрытие.

Сантен мучила жажда, жар был таким нестерпимо жгучим, что кружилась голова и тошнило, но, стянув с плеч лямку мешка, она заставила себя карабкаться вслед за Х-ани по пологому берегу реки и обламывать тонкие деревца и колючие ветки с щетинистых кустов.

На дне высохшего русла они очень быстро соорудили два простеньких укрытия, воткнув в песок деревца и соединив их верхушки, а потом один шалаш накрыли сверху колючими ветками, а второй — затвердевшей и отвратительно вонявшей шкурой оленя. Более примитивных сооружений Сантен видеть не приходилось, но она шлепнулась в тень на песчаный «пол», бросив благодарный взгляд на Х-ани, а потом стала наблюдать за О-хва.

Сначала он удалил отравленные наконечники со своих стрел, обращаясь с ними с величайшей осторожностью, ибо простая царапина могла быть смертельной. Завернув каждый в лоскуток невыделанной шкуры, один за другим сложил их в мешочек, висевший на поясе.

А потом начал соединять древки из камыша вместе, заклеивая места соединений шариками из смолы акаций, пока не получилась одна целая трубка из полых камышинок, длиннее, чем сам О-хва.

— Помоги мне, цветочек моей жизни, — льстиво попросил он Х-ани, и оба начали рыть руками песок. А чтобы он не осыпался в яму, рыли в виде широкой воронки наверху, постепенно суживая отверстие. Очень скоро в нем исчезли голова и плечи О-хва, и вслед за этим он начал выбрасывать из ямы горсти темного сырого песка. Он рыл все глубже, и Х-ани пришлось держать его за щиколотки, пока все тело бушмена не застряло в прорытом отверстии. Наконец в ответ на приглушенные выкрики из глубины Х-ани просунула в яму трубку из камыша.

Лежа в глубоком колодце вверх ногами, старик с большой аккуратностью поместил на дне просунутый конец трубки, приладив к нему тоненькие веточки и листочки в качестве фильтра, чтобы трубка не забилась песком. Ухватив его за щиколотки, обе женщины вытянули О-хва из узенького колодца, и он предстал перед ними весь покрытый темно-оранжевым песком. Х-ани пришлось, взяв тоненький прутик, вычищать ему уши, седые волосы и сдувать песок с ресниц.

Так же осторожно, горсть за горстью, О-хва засыпал колодец песком, придерживая трубку с прикрепленным к ней фильтром. Закончив работу, как следует утрамбовал песок вокруг и оставил торчать на поверхности лишь короткий конец камышовой трубки.

Пока муж заканчивал трудиться над колодцем, Х-ани выбрала тонкую зеленую веточку, очистила ее от колючек и остругала, а потом помогла Сантен раскупорить яйца-бутылки и расставить их в ряд у колодца.

Растянувшись животом вниз, О-хва приложил губы к трубочке, торчавшей из песка. Х-ани, внимательно следя за ним, присела рядом на корточки с зеленым прутиком в руке и легко могла дотянуться до яиц-бутылок.

— Я готова, охотник моего сердца, — сказала она, и О-хва начал высасывать воду из колодца.

Из своего укрытия Сантен видела, как его грудная клетка стала раздуваться, словно мехи, вздымаясь и опускаясь. Казалось, что каждый раз, когда старый бушмен со свистом вбирал в себя воздух, она увеличивалась в два раза, а потом Сантен кожей ощутила, с каким большим сопротивлением поднимается по трубочке тяжелый груз. Крепко сжатые глаза совсем исчезли под морщинистыми мешками век, а потемневшее от натуги лицо приобрело цвет коричневой тянучки. Все тело О-хва дрожало и подергивалось, он раздувался, как лягушка, а потом, съежившись, раздувался опять, напрягаясь изо всех сил, чтобы тяжелый груз поднялся вверх по тонкой камышовой трубке.

Вдруг у него в горле, не перестававшем работать ритмично и мощно, как насос, что-то мяукнуло. Х-ани, наклонившись, осторожно просунула ему оструганный прутик в уголок рта. Чистая, как алмаз, капелька воды появилась на губах и соскользнула по прутику: задрожав на мгновенье на его конце, упала в яйцо-бутылку.

— Хорошая вода, певец моей души, — подбодрила мужа Х-ани. — Хорошая сладкая вода!

Капли, падавшие изо рта О-хва, превратились уже в непрерывную серебристую струйку, а он все высасывал и высасывал воду. При каждом выдохе она бежала чуть быстрее.

Усилия, требовавшиеся для этого, были поистине огромны, так как О-хва поднимал воду с глубины свыше шести футов. Сантен в благоговейном страхе наблюдала, как он наполнил сначала одно яйцо-бутылку, потом второе, а затем третье без всяких пауз.

Х-ани сидела на корточках возле него, подбадривала с необыкновенной нежностью в голосе, поправляя прутик и бутылки, что-то тихонько напевая, и Сантен вдруг охватило незнакомое, пронзительное чувство глубокой симпатии к этой паре старых бушменов. С необыкновенной ясностью она поняла, что радости и пережитая трагедия, все испытания, выпавшие на их долю, плавились в одном горниле, сделали этот союз столь прочным и неразрывным, что двое стали как единое целое. Поняла, что годы тяжкой жизни одарили их также удивительным чувством юмора и удивительной отзывчивостью наравне с мудростью и стойкостью, но более всего — любовью, и позавидовала им от всей души.

«Если бы только могла, — пронеслось в голове у Сантен, — если бы я могла привязаться к другому человеку так, как привязаны друг к другу эти двое!» И в то же мгновенье она призналась себе, что любит этих людей. Откатившись наконец от трубки, О-хва лежал на спине, тяжело дыша и ловя ртом воздух, охваченный мелкой дрожью, как марафонец, закончивший свой бег, а Х-ани уже поднесла Сантен одно из яиц:

— Пей, Нэм Чайлд.

И словно нехотя, с болью осознавая, какие усилия потребовались, чтобы добыть каждую драгоценную каплю, Сантен стала пить.

Пила бережно, скупыми глотками, как пьют святую воду, а потом вернула яйцо Х-ани.

— Хорошая вода, Х-ани. — И хотя вода была чуть солоноватой на вкус и смешана со слюной О-хва, девушка только теперь окончательно осознала, что под понятием «хорошая вода» Саны подразумевали любую жидкость, которая поддерживает жизнь в пустыне.

Она поднялась и направилась к тому месту, где на песке отдыхал бушмен.

— Хорошая вода, О-хва.

Опустилась возле него на колени, с грустью убеждаясь, что проделанная работа лишила старика последних сил. Однако он улыбнулся ей, слабым рывком приподняв голову, все еще не в состоянии встать.

— Хорошая вода, Нэм Чайлд.

А Сантен развязала шнурок на талии и теперь держала свой перочинный ножик в руках. Он уже спас ей жизнь и, возможно, спасет еще, если она сбережет его.

— Возьми, — протянула нож Сантен. — Это нож для О-хва.

Бушмен замер, не сводя глаз с ножа, и страшно побледнел. Все краски схлынули с его налитого кровью морщинистого лица, лишив всякого выражения, а во взгляде застыла пустота.

— Возьми, О-хва, — упрашивала Сантен.

— Это слишком много, — прошептал он, с беспокойством уставившись на нож.

Старик знал, что подарку нет цены.

Протянув руку, Сантен взяла охотника за запястье, развернула его ладонь и вложила нож, накрыв сверху пальцами. О-хва сидел на солнцепеке с ножом в руке, его грудь вздымалась так же мощно, как тогда, когда он вытягивал воду из цедильного колодца; крошечная слезинка выкатилась из уголка глаза и побежала по глубокой морщине-канавке вдоль носа.

— Почему ты проливаешь слезы, глупый старик? — потребовала ответ жена.

— Я плачу от радости. Из-за этого подарка, — пытаясь сохранить достоинство, ответил О-хва, но голос у него прерывался, словно его душило что-то.

— Глупо лить слезы из-за этого, — назидательно произнесла Х-ани, озорно подмигнув Сантен, и прикрыла смеющийся рот тонкой старческой рукой.

Они ушли по высохшему речному руслу на восток, но теперь не спешили так, как во время ночных маршей через дюны, потому что хорошая вода была тут, под песком.

Отправились в путь до восхода солнца и шли, пока жара не загнала в укрытие, а потом, ближе к вечеру и до самой темноты, продолжали путешествие неторопливым ходом, останавливаясь, чтобы поискать еду и поохотиться.

Х-ани срезала длинную ветку для Сантен, очистила кору и закалила конец в костре, а потом показала, как ею пользоваться. Уже через несколько дней девушка без особого труда распознавала на поверхности земли неприметные признаки многих съедобных клубней и корешков. Вскоре стало ясно, что, хотя О-хва был искуснейшим следопытом и знатоком растительного мира пустыни, а его талант охотника был прямо-таки сверхъестественным, именно те растения, которые находили и собирали женщины, обеспечивали их маленький клан основными продуктами питания. В течение многих дней и недель, когда дичь почти не попадалась или ее просто не было, выживали только благодаря тому, что приносили в лагерь женщины.

Сантен училась очень быстро и обладала острым зрением, но прекрасно знала, что ее приобретенный опыт никогда не сможет сравниться с прирожденными знаниями и даром проницательности этой старой женщины. Х-ани могла находить растения и насекомых, спрятавшихся глубоко под землей и не оставлявших на поверхности вообще никаких следов. Когда она начинала рыть, то делала это быстро-быстро, так что затвердевшая земля комьями разлеталась во все стороны.

— Как ты это делаешь? — не выдержала наконец Сантен. Теперь ее запас слов языка бушменов значительно увеличился, она каждый день вслушивалась в болтовню Х-ани.

— Наподобие того, как О-хва издалека учуял колодцы. Я чувствую запах, Нэм Чайлд. Нюхай! Пользуйся своим носом!

— Наверняка ты дразнишь меня, достопочтенная Х-ани! — запротестовала Сантен, но после этого стала наблюдать за старой женщиной с еще большим вниманием, убеждаясь, что та именно унюхивала, например, гнезда термитов, расположенные глубоко под землей.

— Совсем как наш Кайзер Вильгельм, — изумлялась девушка, однажды вдруг выкрикнув: — Cherche! — Ищи! — в точности так, как она и Анна приказывали хряку, когда искали трюфели в лесу у Морт Омм.

— Cherche. Х-ани! — радостно рассмеялась старая женщина, похлопывая себя от ликования, ибо чудесным образом отреагировала на шутку, которой совсем не поняла.

Сантен и она намного отстали от О-хва во время вечернего перехода, какие он помнил еще со времен своего последнего путешествия много лет тому назад.

Обе женщины оживленно болтали, с нежностью поглядывая друг на друга.

— Нет, нет! Нэм Чайлд, ты не должна выкапывать на одном и том же месте оба корня сразу. Один ты должна пропустить, прежде чем выроешь следующий, — и я раньше говорила тебе об этом! — поругивала ее Х-ани.

— Почему? — Сантен выпрямилась, отбрасывая со лба свои густые темные кудри и оставляя на лице грязные жирные полосы.

— Один корень ты должна оставить детям.

— Глупая старая женщина, у меня нет детей.

— Будут, — и Х-ани многозначительно показала на живот Сантен. — Будут. И если мы им ничего не оставим, то что мы им скажем, когда они будут голодать?

— Но растений так много! — сердилась Сантен.

— Когда О-хва найдет гнездо страуса, он оставит в нем несколько яиц. А когда ты найдешь два клубня, один оставишь, и твой сын, став взрослым, улыбнется, когда расскажет о тебе своим детям.

Увидев голую каменистую полоску земли на одном из берегов высокого русла, Х-ани прервала свою лекцию и заторопилась вперед, нос у нее смешно задергался, когда она наклонилась, чтобы проверить землю.

— Cherche, Х-ани! — засмеялась Сантен, а та засмеялась в ответ, начав раскапывать землю. А потом, упав на колени, вытащила что-то из неглубокой ямки.

— Такой корень ты еще не видела, Нэм Чайлд. Понюхай. Он очень вкусный.

Она протянула комковатый, покрытый коркой грязи, похожий на картофель, клубень. С опаской его понюхав, Сантен вдруг замерла на месте и широко раскрыла глаза. Уловив хорошо знакомый аромат, она стерла грязь с клубня и с жадностью откусила кусочек.

— Х-ани, милая моя старушенция. Это трюфель! Самый настоящий трюфель. Немного другой формы и цвета, но он пахнет трюфелем и на вкус точно такой, как трюфели у нас дома!

О-хва нашел страусиные гнезда, Сантен взбила одно в пустой половинке скорлупы, а потом смешала с нарезанным кусочками трюфелем и на большом плоском камне, укрепленном над костром, приготовила омлет — огромный omelette aux truffes.

Несмотря на то что в него попала грязь с пальцев, из-за чего цвет был чуть сероватым, а на зубах скрипели песчинки и осколки скорлупы, они поглощали омлет, смакуя во рту каждый кусочек.

И только потом, лежа под примитивной крышей из ветвей и листьев, Сантен дала волю слезам. Она испытывала такую острую тоску по дому, что, уткнувшись в рукав, чтобы заглушить рыдания, долго и безутешно плакала.

— Ах, Анна, Анна, я бы все на свете отдала, лишь бы только увидеть твое милое, некрасивое, дорогое лицо снова!

Пока они шли по руслу реки, недели превращались в месяцы, ребенок в животе у Сантен подрастал.

Поскольку ее еда была скудной, но здоровой, а ежедневные упражнения в виде ходьбы, рытья земли и переноса тяжестей тоже делали свое дело, ребенок не был крупным и лежал высоко. Груди Сантен налились, иногда, когда была одна и сочной мякотью клубня оттирала тело от грязи, она горделиво поглядывала на них, восторгаясь смешно торчавшими кверху розовыми сосками.

— Как бы мне хотелось, чтобы ты видела их сейчас, Анна. Ты бы уже не смогла мне сказать, что я похожа на мальчика. Правда, на ноги пожаловалась бы, как всегда, решив, что они слишком длинные и худые и к тому же мускулистые. Ах, Анна, хотела бы я знать, где ты сейчас…

Однажды утром, на заре, когда они прошагали уже несколько часов, Сантен взобралась на вершину невысокого холма и внимательно огляделась вокруг.

Воздух с ночи еще сохранялся прохладным и таким чистым, что было видно горизонт. Позже, когда наступит жара, он сгустится и станет полупрозрачным, как опал, а солнце высушит краски ландшафта. Мираж сказочным образом изменит все вокруг, и самые обычные скалы или заросли растительности внезапно приблизятся, превратившись в дрожащих чудовищ.

А сейчас вершины гор возвышались остроконечными пиками и не теряли своих богатых красок. Волнистые равнины потонули в серебристой дымке трав, на них росли деревья — настоящие, живые деревья, а не те побитые жарой древние мумии, что стояли на равнине у подножия дюн.

Величественные, похожие на верблюжьи горбы, зонтичные акации произрастали необычно. Их мощные стволы, покрытые шершавой, как крокодиловая кожа, корой будто нарочно приделали к раскинувшейся зонтиком пушистой кроне из нежных, серебристо-зеленых листьев. На ближайшей из акаций построила общее для всех гнездо размером со стог сена стая общительных ткачей. Каждое новое поколение этих неприметных, серовато-коричневых мелких пташек высиживало в нем яйца до тех пор, пока однажды крепкое дерево не раскалывалось под непомерно большим весом. Сантен уже видела такие гнезда, валявшиеся на земле под треснувшей акацией вместе с ветками, на которых они крепились, из них несло смрадом разлагавшихся трупиков сотен птенцов и разбитых яиц.

А за этим странным лесом, посреди равнины, круто вздымали свои вершины невысокие холмы — африканские копи, склоны которых ветер и палящее солнце обточили и обожгли так, что они превратились в геометрические фигуры с острыми, как зубы дракона, краями. Мягкий свет восходящего солнца высвечивал на скалистых стенах всевозможные оттенки коричневого, красного и бронзы, а на верхушках гор были хорошо видны венчавшие их доисторические деревья с мясистыми стволами и кронами, как у пальм.

Сантен остановилась, опершись на палку, охваченная трепетом при виде этого сурового великолепия. Стада изящных газелей паслись на равнине. Это были светлые, как облачка дыма, и столь же бестелесные маленькие животные, необычайно грациозные, с изогнутыми рогами, похожими на лиру. Красивый и яркий, коричневый, как корица, мех на спинках отделяла от белоснежной шкурки внизу полоса шоколадно-темного меха сбоку.

Пока она наблюдала, ближайшие к ней животные, напуганные человеческим присутствием, стали подпрыгивать и бить копытами воздух, что было характерным проявлением тревоги и отчего они получили свое название — «прыгуны». Газели наклоняли головы так низко, что едва не касались копыт, выстреливали в воздух прямыми, как натянутая струна, ногами, одновременно раскрывая глубокую складку кожи, протянувшуюся вдоль спины, из-под которой крылом вылетала незаметная до этого тонкая белая грива.

— О-о, ты только посмотри на них, Х-ани! — вскрикнула Сантен. — Они такие красивые!

Однако поданный сигнал тревоги мгновенно передался остальным животным, и по равнине уже неслись сотни антилоп, подпрыгивая высоко в воздух и распустив сверкающие белые гривы.

Опустив свой груз на землю, О-хва согнул голову и стал подражать животным. Он пританцовывал на выпрямленных ногах и пощелкивал пальцами по спине, и движения были столь точными, что, казалось, охотник превратился в быстроногую маленькую антилопу. Повалившись на землю, обе женщины чуть не умерли от приступа неудержимого смеха. Общая радость длилась долго и после того, как горы растворились в дымке жара, временно облегчив их страдания, когда начало палить полуденное солнце.

Во время длинных остановок в середине дня О-хва взял за правило отделяться от женщин, и скоро Сантен привыкла видеть его крошечную фигуру, сидящую на скрещенных ногах в тени кустов верблюжьих колючек со шкурой быка на коленях, которую он вычищал перочинным ножиком. Во время переходов бушмен нес аккуратно сложенную и свернутую шкуру на голове. Однажды, когда Сантен захотелось вдруг рассмотреть ее, О-хва так разволновался, что пришлось умилостивить его, прося прощения.

— Я не собиралась делать ничего дурного, достопочтенный О-хва.

Однако ее любопытство разгорелось еще больше. Старый бушмен был настоящим умельцем и обычно с удовольствием демонстрировал изделия своих рук. Вовсе не протестовал, когда она наблюдала, как он сдирал гибкую желто-бурую кору со ствола вельвичии, а затем сворачивал из нее колчан для запасных стрел, украшая его рисунками птиц и зверей, выжженными на коре угольками из костра.

Показал Сантен, как из кусочков твердой белой кости вытачивать наконечники для стрел, терпеливо шлифуя их плоским камнем. А один раз даже взял ее с собой, чтобы поискать личинки. Из них он делал яд для стрел, который убил оленя и который мог в течение нескольких часов убить человека. Она помогала рыть землю под особым видом кустарника и выбирать коричневые шарики, бывшие на самом деле куколками, в которых развивались жирные, белые личинки жуков diamphidia.

Обращаясь с куколками с чрезвычайной осторожностью, ибо даже самое мизерное количество сока личинки, попав в организм, означало бы медленную, но верную смерть, О-хва растирал их в однообразную массу. Затем сгущал ее соком дикой сансевьеры и смазывал наконечники стрел этой липкой смесью. Из той же сансевьеры вытягивал крепкие волокна, сплетал в прочные жгуты и привязывал ими наконечники к древку стрел.

Бушмен позволял смотреть, как выстругивает простенькую, размером с карандаш, дудочку, на которой себе аккомпанировал, издавая пронзительные звуки, когда танцевал. Как вырезает рисунок на тяжелой палке, которой пользовался, чтобы сбить взмывавшую в воздух куропатку, разметав ее красивые пушистые перья, или пристукнуть зеленоголовую ящерку, прятавшуюся в верблюжьих колючках. Но когда трудился над шкурой антилопы, отходил на приличное расстояние и работал в одиночестве.

Песочная река, по руслу которой они следовали так долго, в конце концов превратилась в целую серию крутых изгибов, похожих на извивающееся в предсмертных судорогах тело змеи, а затем вдруг внезапно оборвалась и стала высохшей круглой котловиной, такой широкой, что деревья на дальнем берегу казались просто темной дрожащей линией на горизонте. Поверхность котловины была белой от покрывавших ее кристаллов выпаренной соли. Лучи полуденного солнца отражались от этой белизны так сильно, что глазам было больно смотреть и взор невольно переносился на небо, которое тоже казалось бледно-серебристым. Бушмены называли это место «большая белая земля».

На одном из крутых берегов этой огромной высохшей впадины они разбили лагерь. Построили хижины с соломенной крышей — прочнее, чем те, что были у них раньше. Это придавало лагерю вид некого постоянства. Потом два маленьких Сана приступили к не слишком сложной работе по благоустройству стоянки, хотя оба держались так, словно предвкушали что-то приятное. Уловив их настроение, Сантен полюбопытствовала:

— Почему мы здесь остановились, Х-ани?

Каждый день бездействия она переживала теперь все острее, испытывая нетерпение и беспокойство.

— Мы ждем перед тем, как совершить переход, — ответила старая женщина, и большего от нее нельзя было добиться.

— Переход куда? Куда мы отправляемся? — Но Х-ани отмалчивалась, жестом показывая куда-то на восток. Произнесла лишь название, которое Сантен смогла перевести, как «место, где ничто не умирает».

Ребенок Сантен сильно вырос, живот тоже. Иногда было трудно дышать и почти невозможно удобно устроиться на голой земле. Она соорудила некое подобие гнезда, выстелив его мягкой травой, чем от души развеселила двух стариков. Для них голая земля уже была мягкой постелью, а подушками являлись собственные плечи.

Лежа в своем гнездышке, Сантен пробовала сосчитать дни и месяцы, прошедшие с тех пор, как они были с Мишелем, но время странным образом стерлось в памяти. Она могла быть уверенной только в том, что срок уже близко. Это же подтвердила и Х-ани, ощупав ее своими мягкими, опытными руками.

— Ребенок уже опускается и рвется на свободу. У тебя будет мальчик, Нэм Чайлд, — пообещала она, взяв Сантен с собой в пустыню, чтобы насобирать трав, которые понадобятся во время родов.

В отличие от многих племен, живших по законам каменного века, бушмены очень хорошо понимали, что такое деторождение, относясь к сексуальному акту не как к чему-то случайному и малозначительному, но как к первому шагу на долгом пути рождения ребенка.

— Где отец твоего подрастающего сына, Нэм Чайлд? — спросила Х-ани и, увидев слезы в глазах девушки, тихо ответила сама: — Он умер в северной стране на самом краю земли. Разве не так?

— Откуда ты узнала, что я с севера? — спросила Сантен, радуясь, что может уйти от причинявших ей боль воспоминаний о Мишеле.

— Ты большая, больше, чем любой бушмен в пустыне, — объяснила Х-ани. — И значит, ты должна была прийти с севера, где жизнь совсем легкая, из страны хороших дождей и обильной пищи.

Вода для старой женщины значила в жизни все.

— Ветры с дождем приходят с севера, значит, и ты пришла с севера.

Заинтригованная подобной логикой, Сантен улыбнулась.

— А как ты узнала, что я издалека?

— У тебя светлая кожа, а не потемневшая, как у бушменов. Здесь, в центре мира, солнце стоит над головой, никогда не уходя на север или юг, а на востоке и западе оно стоит низко, посылая лучи впустую, так что ты должна прийти издалека, где солнцу недостает тепла и силы, чтобы сделать твою кожу темной.

— И ты знаешь о других людях, похожих на меня, Х-ани? Больших людях со светлой кожей? Ты когданибудь раньше видела таких людей, как я? — с нетерпением спросила Сантен. Увидев, что во взгляде старой женщины промелькнула тень, схватила ее за руку. — Скажи мне, старая, мудрая Х-ани, где ты видела моих людей? В какой стороне и как далеко отсюда? Смогу ли я добраться до них? Пожалуйста, скажи мне.

Теперь уже тень непонимания затуманила взор Х-ани; поковыряв в носу, она как будто задумалась.

— Скажи мне, Х-ани, — Сантен легонько потрясла ее за руку.

— Я слышала, как старики говорили об этом. Но я никогда этих людей не видела и не знаю, где их можно найти.

Сантен мгновенно поняла, что бушменка говорит неправду. А Х-ани с внезапным ожесточением забормотала:

— Они свирепые, как львы, и ядовитые, как скорпионы. Саны скрываются от них…

Х-ани вскочила на ноги в крайнем возбуждении, схватила свой мешок и палку, поспешила из лагеря и не возвращалась до захода солнца.

В ту ночь, после того как Сантен свернулась калачиком на своем травяном ложе, Х-ани прошептала на ухо О-хва:

— Ребенок тоскует по своему народу.

— Я видел, с какой грустью она смотрит на юг.

— Сколько дней пути, чтобы добраться до земли бледных гигантов? — с неохотой спросила Х-ани. — Как далеко идти до ее клана?

— Меньше одной луны, — проворчал О-хва, и оба надолго замолчали, не отрывая взглядов от завораживающей игры голубоватых языков пламени костра.

— Я хочу еще раз услышать плач ребенка, прежде чем умру, — сказала наконец Х-ани. О-хва кивнул в ответ, а потом оба повернули свои маленькие худые лица на восток. Они вглядывались в темноту, туда, где находилось Место Вечной Жизни.

Однажды, когда Х-ани увидела, как Сантен, преклонив колени, молится одна в стороне от лагеря, она спросила:

— С кем ты разговариваешь, Нэм Чайлд?

Девушка растерялась. Язык бушменов был богат и сложен, при описании материального мира пустыни его возможности были достаточно широкими, но выразить на нем абстрактное понятие оказалось чрезвычайно трудно.

Но после долгого разговора, растянувшегося на много дней, пока они отыскивали клубни или варили еду над костром, Сантен удалось-таки передать смысл образа Бога, после чего Х-ани в большом сомнении покачала головой, забормотала что-то под нос и, нахмурив брови, стала раздумывать над тем, что ей сообщили.

— Значит, ты разговариваешь с духами? — вопросительно посмотрела она на девушку. — Но большинство духов живет на звездах, а если ты говоришь так тихо, то как они услышат тебя? Нужно танцевать и петь и громко насвистывать, чтобы привлечь их внимание.

Х-ани понизила голос:

— И даже в этом случае нет уверенности, что они услышат тебя, потому что, как я давно уже убедилась, звездные духи весьма забывчивы и непостоянны.

Она огляделась вокруг с видом конспиратора.

— И я из собственного опыта знаю, Нэм Чайлд, что Богомол и Канна гораздо более надежны.

— Богомол и Канна? — Сантен изо всех сил старалась не рассмеяться.

— Богомол — это насекомое с огромными, всевидящими глазами и с руками, будто он настоящий маленький человек. А Канна — животное, конечно, гораздо крупнее, чем антилопа-гну, и с таким жирным подгрудком, что подметает им землю.

Как уже заметила Сантен, бушмены любили жир почти столь же сильно, как и воду.

— И с закрученными рогами, упирающимися в самое небо. Если нам повезет, то мы повстречаем и Богомола, и Канну в том месте, куда мы идем. А пока что можешь говорить со звездами, Нэм Чайлд, потому что они красивы, но доверять можно только Богомолу и Канне.

Вот так просто Х-ани объяснила религиозные устремления бушменов. В тот вечер, когда она и Сантен сидели под усыпанным алмазными звездами небом, старая женщина показала на мерцавшее созвездие Ориона.

— Вот это стадо небесных зебр, Нэм Чайлд, а вон там и охотник, правда, очень неумелый, — и ткнула пальцем в звезду Альдебаран, — которого семь его жен отправили за добычей. Видишь, он выпустил стрелу из лука, но она взлетела слишком высоко и упала у ног звезды Льва.

Сантен согласилась, что Сириус — самая яркая из всех звезд на небосклоне — действительно похожа на льва.

— Но охотник побоялся забрать стрелу и боится возвращаться к своим женам, а потому навечно остался сидеть вот так, мигая от страха, что очень похоже на мужчину, Нэм Чайлд, — и Х-ани залилась смехом, ткнув мужа своим сухоньким пальцем под худые ребра.

Оттого, что Саны оказались такими любителями звезд, Сантен воспылала к ним любовью с удесятеренной силой, решившись показать звезду Мишеля и свою собственную, сверкавшие далеко на юге.

— Но, Нэм Чайлд, — запротестовал вдруг О-хва, — как может звезда принадлежать тебе? Она не принадлежит никому и принадлежит всем, как тень верблюжьей колючки, вода в колодце или земля, по которой мы ступаем, — никому и всем сразу. Каина тоже никому не принадлежит, но мы можем забрать у него его жир, если нам очень нужно. Большие клубни никому не принадлежат, но мы можем собирать их при условии, что оставим несколько корешков детям. Как ты можешь говорить, что звезда принадлежит тебе одной?

В этом коротком рассуждении заключалась, по сути, вся философия существования Санов, которая и привела к трагедии этих людей, напрочь отрицавших необходимость собственности, именно этим бушмены обрекли себя на безжалостное преследование, уничтожение и рабство либо изгнание в такие уголки пустыни, где никакие другие люди выжить не могли.

Так протекали бесконечно однообразные дни ожидания — в разговорах, неспешной охоте и поисках растительной пищи, но однажды вечером обоих бушменов охватило вдруг страшное волнение. Они стали смотреть на север, подняв свои янтарные лица к выцветшему голубому небу.

Сантен потребовалось несколько минут, чтобы понять, что их так взволновало. Она увидела тучу. Та выползала из-за кромки горизонта с севера, будто чья-то гигантская рука, и росла на глазах, вытягиваясь плоской наковальней. Откуда-то издалека доносились слабые раскаты грома, похожие на рычание льва, вышедшего на охоту. А потом туча закрыла все небо на горизонте, загоревшись отраженным светом заходящего солнца и вспышками молний, трещавших внутри нее. В ту ночь О-хва танцевал и пел хвалебные песни духам Облака до тех пор, пока не упал в изнеможении на землю, однако к утру грозовые тучи рассеялись.

Но высоко в синем небе, на котором до сих пор не было ни единого пятнышка, появились размазанные полосы перистых облаков, похожие на хвост кометы. Казалось, сам воздух стал другим. Он был насыщен статическим электричеством до такой степени, что у Сантен от страха мурашки побежали по телу. Жара стала удручающе-изматывающей, переносить ее было еще тяжелее, чем сухой звенящий зной полудня, а верхушки кучевых облаков взбирались все выше и выше с северной стороны горизонта, чудовищно раздуваясь и распухая.

С каждым днем облаков становилось все больше. Они были огромными и собирались на севере, словно легион великанов, который маршировал к югу, пока под парящим слоем пронизанного влагой воздуха земля и все на ней задыхались от духоты.

— Пожалуйста, пусть начнется дождь, — каждый день шепотом просила Сантен, а пот тонкими струйками стекал по ее щекам, и ребенок во чреве казался теперь каменным грузом.

В ту ночь О-хва танцевал и пел снова.

— Дух Облака, смотри, смотри, как ждет тебя земля, с таким же нетерпением, что и олениха канна, которая дрожит, поджидая своего быка. Спустись с высоты, дух Облака, перед тобой мы благоговеем, и пролей свои плодоносные соки на свою супругу-землю. Оседлай свою любимую, и от твоего семени она понесет в изобилии новую жизнь.

И когда Х-ани стала выводить трели, заменяя собою целый хор, Сантен начала лихорадочно ей подпевать.

Как-то утром солнце не появилось, потому что все небо от горизонта до горизонта было затянуто серыми тучами. Они висели над землей так низко, что, казалось, дождь должен вот-вот начаться, но тучи опустились еще ниже, и наконец оглушительный разряд молнии вырвался из их толстого, свисавшего складками, серого подбрюшья, с треском грохотнув над землей так, что на миг почудилось, будто земля под ногами вздрогнула. Одна капелька ударила Сантен по лбу, она была такой тяжелой, что девушка пошатнулась, вскрикнув от неожиданности и изумления.

В тот же миг нависавшее темное небо прорвалось дождем, обрушившимся серым потоком, похожим на тучи саранчи. Каждая капля, ударявшая по поверхности котловины, моментально сворачивалась в шарики грязи, а жесткие сухие веточки кустарника, росшего по краям, тряслись и раскачивались так, словно на них опустилась стая невидимых птиц.

Дождь жалил Сантен в кожу, а одна капля, попавшая в глаза, на долю секунды ослепила ее. Проморгавшись, она рассмеялась. О-хва и Х-ани, весело подпрыгивая, закружились по котловине. Сбросив с себя то, что называлось одеждой, они танцевали под дождем совсем голыми. Каждая капля, разбиваясь об их морщинистую, янтарного цвета кожу, разлеталась фонтанчиками серебряных брызг. Оба старика-бушмена взвизгивали от восторга, ощущая благостное пощипывание дождя.