Пылающий берег Смит Уилбур

И положила мальчика на колени матери.

Сантен и ее сын нуждались в том, чтобы ими только чуть-чуть руководили. Нажав на сосок и выдавив из пего каплю молока, Х-ани дотронулась влажным кончиком до рта младенца, и он вцепился, как пиявка, громко зачмокав. Несколько мгновений Сантен не шевелилась, напуганная внезапной острой болью в животе, когда ребенок начал сосать, но боль быстро отступила, и она тут же забыла о ней, целиком и полностью завороженная тем невероятным существом, которое только что произвела на свет.

С необыкновенной нежностью развернула его кулачок, изумляясь совершенству каждого крошечного розового пальчика и каждого перламутрового ноготка размером с зернышко риса, а когда малыш вдруг на удивление крепко ухватился за ее палец, у Сантен сжалось сердце. Она поглаживала его влажные темные волосики, которые закручивались в колечки по мере того, как высыхали. Сантен оцепенела, увидев, как пульсирует кровь под тонкой мембраной, прикрывавшей незащищенное костью темечко.

Младенец перестал сосать и, умиротворенный, лежал у нее на руках, так что теперь можно было разглядеть его лицо. Малыш улыбался. За исключением припухших век, черты лица были ясно очерченными и правильными, а не сплюснутыми и неестественными, как у тех новорожденных, что ей доводилось видеть. Брови густые и высокие, нос прямой и крупный. Она мгновенно вспомнила Мишеля — нет, нос сына торчал еще более гордо, чем у Мишеля, напоминая, скорее, генерала Шона Кортни.

— Ну, конечно! — хмыкнула Сантен. — Вылитый нос Кортни.

В этот момент малыш поднатужился и испортил воздух, одновременно срыгнув, отчего капелька свернувшегося молока показалась в уголке рта, и начал снова ловить сосок, требовательно разевая ротик и крутя головой из стороны в сторону. Сантен приложила его к другой груди, направив сосок в беззубый рот.

Встав на колени, Х-ани вытирала шкуру, когда Сантен сморщилась от новой боли и из нее выскользнуло «место». Завернув все в широкие листья какого-то растения, Х-ани спрятала сверток в кору и направилась с ним в рощу.

А когда вернулась, ребенок спал на коленях матери, прижав ножки к надутому, как шарик, животику.

— Если ты позволишь, я приглашу О-хва. Он слышал крики новорожденного.

— О-о, конечно, зови его скорее. — Сантен совсем забыла о старике и теперь была счастлива, что может похвастаться своим восхитительным сокровищем.

О-хва приблизился, страшно смущаясь. Присел на корточках и чуть в стороне, как всякий мужчина полностью лишившись смелости перед таинством деторождения.

— Подойди, старейший, — подбодрила его Сантен, и О-хва запрыгал на корточках, остановившись возле спящего малыша и торжественно вглядываясь в него.

— Ну, что ты о нем думаешь? Станет он охотником? Таким же умелым и храбрым, как О-хва?

О-хва что-то прощелкал, растеряв вдруг все слова, лицо его сморщилось от необычайного волнения и стало похожим на мордочку пекинской собачки. В этот момент малыш ткнул ножкой и зевнул во сне. Старый бушмен разразился неудержимым счастливым смехом.

— Никогда не думал, что снова увижу такое, — засопел он с веселым видом, протянув руку и коснувшись крошечной розовой пяточки.

Малыш снова ткнул ножкой. Для О-хва это было уже чересчур. Он вскочил и начал танцевать. Шаркая и притопывая ногами, кружась вокруг матери и ребенка, сидевших на шкуре антилопы, танцевал и танцевал. Х-ани сумела выдержать лишь три круга, тоже вскочила на ноги и начала танцевать вместе с мужем, идя за ним вслед, уперев руки в узенькие бедра, припрыгивая, когда прыгал О-хва, покачивая выпиравшими ягодицами, замысловато притопывая ногами и подпевая.

Его стрелы будут долетать до звезд,

а когда мужчины будут произносить его имя,

будет слышно далеко вокруг…

И вслед за О-хва подхватила Х-ани:

И он будет находить хорошую воду всякий раз, когда он в пути, он будет находить хорошую воду.

О-хва топал и дергал ногами, потряхивал плечами.

Его острый взгляд будет находить дичь, когда остальные будут слепы.

Без всякого труда он будет идти по следу по скалам.

И будет находить хорошую воду,

на каждой стоянке у него будет хорошая вода.

Самые красивые девушки будут ему улыбаться и приходить на цыпочках к его костру ночью…

И Х-ани повторяла свой припев:

И он будет находить хорошую воду;

куда бы он ни пошел, он будет находить хорошую воду.

Бушмены благословляли ребенка, желая ему того, что было самым драгоценным в роду Санов. Сантен боялась, что сердце ее разорвется от любви к ним и к маленькому розовому комочку на коленях.

Когда наконец старики не могли больше ни петь, ни танцевать, они оба упали перед Сантен на колени.

— Как пра-пра-прародители ребенка, мы бы хотели дать ему имя, — тихо вымолвила Х-ани. — Это нам разрешается?

— Говори, старейшая. Говори, старейший.

Х-ани посмотрела на мужа, тот ободрительно кивнул.

— Мы назовем ребенка Шаса.

Глаза Сантен защипало от слез, ибо она поняла, что ей оказывают великую честь. Бушмены называли ребенка так, как называли самое драгоценное вещество во вселенной, имя которому «вода».

— Шаса — хорошая вода. Смахнув слезы, Сантен улыбнулась.

— Я нарекаю этого младенца Мишель Шаса де Тири Кортни, — тихо проговорила она, и каждый из стариков по очереди коснулся глаз и рта ребенка, благословляя его.

Сернистые минеральные воды подземного озера обладали поистине необычайными свойствами. Каждый день и вечер Сантен парилась в источнике, и все ее послеродовые травмы заживали чудесным образом. Конечно, сейчас она находилась в прекрасной физической форме, в теле не было ни грамма лишнего веса. То, что Шаса родился худенький и так легко, тоже было следствием ее здоровья. Кроме того, бушмены смотрели на акт рождения как на дело почти будничное. Х-ани не только сама не стала относиться к Сантен с большим вниманием, но и ей не советовала считать себя больной — хотя бы временно.

Хорошо тренированные молодые мускулы очень быстро обрели прежнюю упругость и силу. Кожа на животе совсем не растянулась и не висела складками, фигура Сантен осталась такой же поджарой и стройной, как и раньше. Только груди набухли молоком, которого хватало с избытком. Шаса рос и набирался сил, словно растение пустыни после дождя.

И конечно, сказывалось благотворное воздействие подземного источника.

— Удивительно, — рассказывала Х-ани, — но все кормящие матери, пившие эту воду, растили детей, у которых кости были крепкими-крепкими, а зубы сверкали, словно полированные. Таково благословение духов этого священного места.

Днем солнечные лучи пробивались сквозь одно из отверстий в потолке пещеры, целый сноп света падал вниз, и Сантен нравилось нежиться под ним, вдыхая горячий, наполненный паром воздух, пересекать бассейн вплавь и наблюдать за дрожавшим светлым кругом на воде.

Она погружалась в зеленую воду до самого подбородка и слушала, как во сне сопит и причмокивает Шаса. А тот, завернутый в шелковистую шкуру антилопы, лежал на выступе подле бассейна, и мать могла видеть его, слегка приподняв голову над водой.

Дно озера было сплошь усыпано камушками и галькой. Набрав несколько пригоршней, Сантен выставляла их на свет, получая от этого невероятное удовольствие, ибо камни были странными и необычайно красивыми. Среди них попадались радужный агат, обточенный водой и гладкий, как яйцо ласточки; нежно-голубые камни сардоникса с красными, розовыми или желтыми прожилками; светло-коричневая яшма и сердолик всевозможных оттенков; наконец, блестящий черный оникс и золотисто-переливчатый тигровый глаз.

— Я смастерю для Х-ани ожерелье! Это будет подарок от Шаса в благодарность за все, что они сделали для нас.

И начала собирать самые красивые камни, самой необычной формы.

«Мне нужен камень в середину, вокруг которого расположатся остальные», — решила Сантен. Набрав пригоршню со дна, промыла в воде, а потом разложила на свету и стала рассматривать, пока не наткнулась на то, что искала.

Это был абсолютно бесцветный камень, чистый и прозрачный, как вода, но когда в нем отразился луч света, он, словно волшебная радуга, засверкал изнутри всеми оттенками солнечного спектра. Сантен провела в бассейне больше часа, лениво нежась в воде и любуясь найденным камнем, поворачивая его разными гранями к свету и заставляя кристалл вспыхивать и рассыпать каскады разноцветных искр, и не могла отвести глаз от этого дивного зрелища. Камень нельзя было назвать большим — он был размером с монгонго, но, многогранный и абсолютно симметричный, оказался как раз таким, что был нужен в центр ожерелья.

Сантен собирала ожерелье с бесконечным терпением и тщанием, проводя за работой по несколько часов, когда Шаса спал у нее на груди. Переставляла камни с места на место до тех пор, пока наконец не добивалась желаемого результата, располагая их так, как ей нравилось больше всего. И все-таки не совсем была удовлетворена, так как прозрачный граненый камень в середине, рассыпавшийся искрами на свету, затмевал собой остальные камни и делал их странно бесцветными и неяркими.

Она попробовала нанизать камни на жилку и немедленно столкнулась с массой новых проблем. Всего один или два оказались достаточно податливыми, чтобы в них можно было без особых усилий проделать костяным буравчиком отверстия. Другие были либо слишком хрупкими и трескались, либо такими твердыми, что вообще никак не сверлились. Это в особенности касалось бесцветного прозрачного камня, который сопротивлялся любым попыткам Сантен просверлить в нем дырку. После того как она сломала несколько костяных буравчиков, на нем не осталось и следа.

Сантен обратилась за помощью к О-хва. Как только он понял, над чем трудится девушка, то принялся за дело с нескрываемым энтузиазмом. Они испробовали дюжину вариантов и после нескольких неудач придумали наконец, как приклеивать к жгуту из сансевьеры камни потверже с помощью смолы акации. И пока Сантен прилаживала их один за другим, она чуть не свела О-хва с ума, когда то и дело начинала придираться к жгуту.

— Этот слишком толстый. А этот недостаточно прочный.

Но О-хва, который и сам работал над своим оружием или инструментами с невероятной тщательностью, воспринимал замечания с полной серьезностью.

В конце концов отрезав кусок ткани с полотняной юбки Сантен, они вытянули из него несколько нитей и переплели их с жгутиками растения; только тогда получилась топкая и крепкая жилка, удовлетворившая их обоих.

Когда ожерелье было закончено, радости О-хва не было предела, он был счастлив так, словно зарождение и выполнение замысла принадлежало ему одному целиком и полностью. Между тем получилось больше, чем просто нитка на шею, это было украшение, сотканное из драгоценных камней и висевшее на груди, подобно удивительной мозаике с крупным кристаллом посередине, который окружали радужный агат, сердолик и берил. Сантен была довольна.

— Получилось даже лучше, чем я предполагала, — сказала она О-хва, заговорив почему-то по-французски и разглядывая ожерелье, повернув его к свету. — Это, конечно, не Картье, — Сантен вспомнила свадебный подарок отца матери, который он позволял ей примеривать на день рождения, — но совсем не плохо для первой попытки дикарки в пустыни!

Они преподнесли подарок в торжественной обстановке. Х-ани сияла, словно маленькая желтенькая ящерка, пока Сантен благодарила ее за то, что она была замечательной бабушкой и повитухой, но когда надела ожерелье на шею, показалось, что оно слишком большое и тяжелое для хрупкого сморщенного тела.

— Ну, старый, ты так гордишься этим своим ножом, но он просто ничто по сравнению вот с этим, — улыбаясь, сказала Х-ани и любовно погладила украшение. — Вот это настоящий подарок. Ты только посмотри! Теперь у меня на шее светит луна со звездами вокруг нее!

Бушменка носила его не снимая. Оно ударялось о грудную клетку, когда она наклонялась, чтобы собрать орехи или фрукты с земли. И когда Х-ани суетилась над костром, приготавливая пищу, оно болталось между двумя пустыми мешочками грудей. Даже по ночам, когда она спала, спрятав голову у себя на плече, ожерелье сияло на груди. Выглядывая из своей хижины, Сантен видела это, но ей почему-то казалось, что своим весом оно тянет старенькое тело к земле.

Когда Сантен закончила работу над ожерельем и ее силы полностью восстановились после рождения ребенка, дни стали казаться слишком длинными, а скалистые утесы, окружавшие долину, походили на высокие стены тюрьмы, не пускавшие на свободу.

Каждодневные заботы были теперь не велики. Шаса спал на коленях или был привязан к спине, пока она собирала орехи в роще или помогала Х-ани приносить хворост для костра.

На нее стали находить приступы жесточайшей депрессии, когда даже невинная болтовня Х-ани начинала раздражать, и она уходила куда-нибудь одна со своим малышом. Хотя он спал крепким и здоровым сном, Сантен все равно рассказывала ему что-то по-французски или по-английски. Говорила сыну о его отце и своем доме, об Облаке и Анне, о генерале Кортни. Эти имена и все воспоминания наводили на Сантен нестерпимую тоску, погружая в пучину меланхолии.

Иногда по ночам, когда не могла уснуть, Сантен лежала и вслушивалась в музыку, что звучала у нее в голове, — то были арии из «Аиды» или песни крестьян у них в Морт Омм во время сбора винограда.

Так проходили месяцы, один сезон в пустыне сменялся другим. Деревья могонго расцветали и давали новые плоды. Шаса однажды приподнялся на ручках и коленках и ко всеобщему восторгу пополз по траве, отправившись в свою первую экспедицию по долине. Однако и настроение у Сантен менялось теперь резче, чем любая погода и время года. Радость от игр с Шаса и общения со стариками переходила в глубокую тоску, и она чувствовала себя пленницей в этой долине.

— Они пришли сюда, чтобы здесь умереть, — поняла Сантен, заметив наконец, что двое стариков бушменов никуда больше не торопились, погруженные в заботы каждого дня. — Но я не хочу умирать, я хочу жить, жить!

Х-ани пристально наблюдала за ней, пока однажды не поняла, что пора, и тогда заговорила с О-хва:

— Завтра Нэм Чайлд и я уйдем из долины.

— Почему, старая женщина?! — О-хва выглядел испуганным. Он был доволен абсолютно всем и пока даже не думал о том, чтобы покинуть это место.

— Нам нужны лекарственные травы и другая еда.

— Это вовсе не причина для того, чтобы подвергаться риску, проходя мимо стражей в тоннеле.

— Мы пойдем на рассвете, когда прохладно и когда пчелы еще спят, а вернемся поздно вечером, а кроме того, стражи нас и так пропустили.

О-хва запротестовал еще больше, но жена резко его оборвала:

— Это нужно, старейший, есть вещи, которых мужчинам не понять.

Как Х-ани и предполагала, радостному возбуждению не было конца, когда Сантен услышала об обещанной прогулке. Она сама разбудила бушменку задолго до намеченного часа. Они тихо проскользнули сквозь пчелиный тоннель. Вместе с Шаса, крепко привязанным к спине, с сумкой, переброшенной через плечо, Сантен помчалась по узкой тропе, вырвавшись на дикий простор пустыни, как школьница, которую выпустили наконец из тесного класса.

Ее радостное настроение длилось все утро. Они весело болтали, двигаясь через лес, выискивая и выкапывая корни, которые, как сказала Х-ани, были им очень нужны.

В час полуденного зноя женщины нашли убежище под густой кроной акации. Пока Сантен кормила ребенка, Х-ани свернулась клубочком в тени и спала, похожая на рыжего котенка. Когда Шаса наелся вволю, мать поудобнее устроилась у ствола дерева и тоже задремала.

Ее потревожили топот копыт и фырканье лошадей. Открыв глаза, Сантен продолжала сидеть абсолютно неподвижно. Не почуяв их в высокой траве из-за легкого попутного ветерка, приближалось пасущееся стадо зебр.

В нем было, по крайней мере, сто животных. И недавно появившиеся на свет жеребята, еще плохо стоявшие на слишком длинных по сравнению с их круглыми телами ногах, с неясными темно-шоколадными полосами на шкурах, не имевшими пока четкого риска, — словом, сосунки, которые держались поближе к маткам, глядя на мир своими огромными темными и тревожными глазами. Были в стаде жеребята и чуть постарше, между деревьями. Здесь же чинно шествовали кормящие кобылицы, гладкошерстные и холеные, с короткими густыми гривами и чутко вздрагивавшими ушами. Некоторые из маток были огромными, так как носили в чреве жеребят, темное вымя у них уже раздулось от молока. Были в стаде и жеребцы с мощными задними ногами, со странно вытянутыми шеями. Они гордо выступали, красуясь друг перед другом или обхаживая какую-нибудь из кобылиц, чем живо напоминали Сантен Облако.

Не смея дышать, прижавшись к стволу акации, она лежала и с глубочайшим восторгом наблюдала за животными. Они подошли еще ближе. Если бы Сантен протянула руку, то могла бы дотронуться до одного из жеребят, резвившегося возле акации. Зебры находились так близко, что можно было хорошо разглядеть каждое проходившее мимо животное. Они все разные. Рисунок на шкуре каждой зебры такой четкий, словно его специально отпечатали, — как делают отпечатки пальцев, темные полосы оттенялись полосами чуть бледнее, кремово-оранжевого цвета. Каждое животное было произведением искусства.

Пока она наблюдала за ними, один из жеребцов, крепкое, восхитительное животное с густым хвостом, чуть ли не подметавшим землю под задними копытами, отрезал от стада одну из молодых кобылиц, щекоча ее за бока и шею своими квадратными желтыми зубами и отводя в сторону. Когда она попыталась было вернуться в стадо, он нежно подтолкнул ее вперед, к акациям, подальше от остальных животных.

Зебра кокетливо взбрыкивала ногами, отлично сознавая, что ее страстно желают, крутила глазами и больно кусала жеребца в мускулистое лощеное плечо, из-за чего тот пофыркивал и отступал, но затем кругами возвращался обратно и старался просунуть морду ей под хвост, где все набухло, потому что подошло время. Зебра повизгивала, выражая тем самым свое нарочитое негодование, и лягалась обеими задними ногами, но копыта пролетали мимо жеребца, высоко над его головой, и кобылица начала кружить, пытаясь сама ткнуться в него мордой и обнажая свои крепкие зубы.

Сантен вдруг обнаружила, что ситуация необъяснимым образом захватила ее. Она нутром ощущала, что возбуждение кобылицы все возрастает, особенно, как ни парадоксально, из-за «неохоты» подпускать поклонника. А того это раздражало, и он неотступно кружил возле зебры. Наконец она сдалась и встала как вкопанная, задрав хвост, жеребец нежно ткнул под него своим хвостом. Молодая женщина почувствовала, что ее собственное напряжение достигло предела. Когда же жеребец взгромоздился на зебру, глубоко вонзив в нее свой длинный черный отросток, Сантен охватила дрожь. Чтобы унять, пришлось до боли сжать колени.

В ту ночь в грубо залатанном убежище возле горячего подземного источника ей снился Мишель, их старый сарай у северного поля. Она пробудилась от ощущения страшного одиночества и абсолютной безрадостности своего существования. Оно не отступило и тогда, когда она прижала к себе Шаса и почувствовала, как он требовательно тычется носиком в грудь. Настроение глубокой подавленности не отпускало Сантен. Временами ей начинало казаться, что высокие скалистые стены, окружавшие впадину, смыкаются вокруг еще плотнее и ей нечем дышать. Однако прошло еще целых четыре дня, прежде чем она смогла упросить Х-ани снова отправиться за пределы долины на открытое пространство.

Сантен высматривала стадо зебр, пока пробирались сквозь лес, однако на этот раз все вокруг казалось странно вымершим. Даже та дичь, что попадалась им издали на глаза, моментально поддавалась тревоге, прыткие животные исчезали при первом появлении человека.

— Там что-то есть, — пробормотала Х-ани, пока они прятались в тени от полуденного жара. — Я не знаю, что это, но дикие существа это тоже чуют. Нэм Чайлд, мне как-то не по себе, нам лучше вернуться в долину, чтобы я могла посоветоваться с О-хва. Он лучше меня разбирается в таких вещах.

— О-о, Х-ани, не сейчас, — умоляла Сантен. — Давай побудем здесь еще немного. Я так хорошо себя здесь чувствую.

— А мне не нравится, что происходит вокруг, — стояла та на своем.

— Но пчелы… — Сантен нашла оправдание. — Мы не сможем пройти по тоннелю до наступления темноты.

И хотя Х-ани хмурилась и ворчала, она в конце концов поддалась на уговоры.

— И все-таки послушай старую женщину. Там что-то не так, там что-то плохое. — Снова понюхала воздух, и ни одна из них не смогла заснуть во время дневного отдыха.

Х-ани взяла Шаса из рук Сантен, как только тот поел.

— Он так быстро растет, — прошептала она. В ясных темных глазах мелькнула тень сожаления. — Как бы я хотела увидеть его, когда он вырастет и будет высоким и крепким, как дерево мопани.

— Ты увидишь, старейшая. Ты доживешь до той поры, когда он станет мужчиной.

Х-ани не смотрела на Сантен.

— Вы уйдете оба, и очень скоро. Я это чувствую. Вы вернетесь к своему народу. — Голос охрип от горечи. — Вы уйдете, и когда вы сделаете это, для этой старой женщины уже ничего в жизни не останется.

— Нет, старейшая. — Сантен взяла руку бушменки в свою. — Возможно, нам придется однажды уйти. Но мы вернемся к вам. Я даю тебе слово.

Х-ани тихонько высвободила руку и, по-прежнему не поднимая взгляда, сказала:

— Жара спала.

Они пробирались назад к горе, держась друг от друга на расстоянии, лишь бы не упускать из виду, за исключением тех участков, где мешали густые заросли. Сантен уже по привычке болтала со своим спящим сыном, по-прежнему по-французски, чтобы он впитывал в себя эту речь, а для нее самой была хорошая тренировка.

Уже почти достигли скользкого каменистого склона у подножия скал, когда Сантен увидела свежие следы копыт зебры, отпечатавшиеся глубоко в мягкой земле. Благодаря урокам Х-ани, наблюдательность ее развилась необычайно, да к тому же О-хва научил читать следы легко и быстро. В этих следах было что-то, что озадачило.

Они бежали рядом, словно животных специально запрягли в одну упряжь. Сантен переложила Шаса на другой бок и огляделась по сторонам, чтобы осмотреть следы как можно тщательнее.

Она остановилась так резко, что встревожила малыша, и он протестующе запищал. А Сантен стояла парализованная, не сводя глаз с отпечатков копыт, все еще не в состоянии усвоить то, что видела. Затем, так же внезапно, как остановилась, кинулась с места, охваченная бурей эмоций и чувств. Теперь она понимала, почему дикие звери были так неспокойны, почему предчувствия Х-ани подсказывали, что рядом было зло. Сантен тоже задрожала от страха, но к нему примешивались также радость, растерянность и неописуемое волнение.

— Шаса, это не отпечатки копыт зебры. Это наездники на лошадях. Шаса, цивилизованные люди, которые скачут на лошадях, подкованных железом!

На цепочке следов она действительно разглядела, что на копытах были железные подковы. Такое казалось абсолютно невозможным. Только не здесь, не в этой дикой глуши.

Руки Сантен инстинктивно протянулись к разрезу на полотняной накидке, которую она носила на плечах и под которой бесстыдно торчали полные груди. Прикрыв его, в страхе огляделась вокруг. Живя с бушменами, она привыкла смотреть на обнаженное тело как нечто совершенно естественное, но сейчас с ужасом поняла, что юбка у нее высоко задирается на длинных, стройных бедрах, и вдруг застыдилась.

Отпрянула от отпечатков, словно на нее уже показали пальцем.

— Человек, цивилизованный человек, — повторила она. В тот же миг в памяти возник образ Мишеля. И страстное желание вырваться на свободу пересилило стыд.

Она Подползла к следу снова, жадно всматриваясь в отпечатки, не в состоянии заставить себя дотронуться до них, боясь, как бы это не оказалось сном.

След был совсем свежим, таким свежим, что, пока она вглядывалась в него, один, яркий, осыпался, растекаясь тоненькими струйками высохшего песка.

— Час назад, Шаса, они проехали здесь, всего час назад, не больше.

Похоже, наездники вели, своих лошадей, двигаясь со скоростью меньше пяти миль в час.

— Всего в пяти милях от нас в этот самый момент находится цивилизованный человек, Шаса.

Сантен вскочила на ноги и побежала вдоль линии следов, потом снова остановилась, опустившись на колени. Раньше даже не заметила бы это — без уроков О-хва она была просто слепой, сейчас сразу увидела чужеродный металлический предмет, валявшийся в пучке сухой травы, хотя он и был размером с ноготь.

Подобранный предмет лежал у нее на ладони. Это была тусклая латунная пуговица, военная пуговица с чеканным гербом, оторванная нитка до сих пор торчала из дырки.

Сантен не сводила с нее глаз, словно это был бесценный бриллиант. На ней были изображены единорог и антилопа, позади щит, а внизу лента с девизом.

— «Ex Unitate Vires», — вслух прочла Сантен. Точно такие пуговицы она видела на форме генерала Шона Кортни, только у него они были начищены до блеска. «Сила в Союзе». Это был герб Южно-Африканского Союза.

— Солдат, Шаса! Один из людей генерала Кортни! В этот момент послышался отдаленный свист — призыв Х-ани. Сантен, вскочив на ноги, в нерешительности заколебалась. Все в ней отчаянно требовало ринуться вдогонку за лошадьми и наездниками, поехать с ними и вернуться в цивилизованный мир. Но опять послышался свист Х-ани, и Сантен оглянулась.

Она знала, как бушмены страшились всех иностранцев, рассказывая ей истории о зверских преследованиях, каким подвергался маленький народ. Дани не должна видеть этот след».

Прикрыла глаза от солнца, пристально глядя в направлении, куда уходили следы, но среди деревьев мопани ничто не шелохнулось.

— Она постарается остановить нас, Шаса. Х-ани и О-хва сделают все, чтобы не пустить нас. Разве мы сумеем покинуть стариков, Шаса? Но они не смогут пойти с нами, потому что подвергнутся ужасной опасности.

Сантен разрывалась на части.

— Но мы не можем с тобой упустить этот шанс. Это может быть наша единственная…

Х-ани засвистела опять, на этот раз гораздо ближе. Сантен разглядела среди деревьев ее крошечный силуэт, направлявшийся к ней. Рука виновато сжала латунную пуговицу и засунула подальше на дно мешка.

— Х-ани не должна увидеть эти следы, — повторила она, бросив быстрый взгляд на скалы, чтобы сориентироваться самой и знать, что сможет найти и вернуться сюда, а затем кинулась навстречу старой женщине, отводя ее прочь, в сторону от запрятанной среди гор долины.

В тот вечер, когда занимались обычными делами, Сантен с огромным трудом удавалось скрыть свое нервное возбуждение. На вопросы Х-ани отвечала невпопад. Вскоре после того, как они поели и короткие африканские сумерки кончились, ушла в свою хижину, сделав вид, что укладывается спать, и натянула на себя и Шаса шкуру антилопы. Она лежала очень тихо, стараясь дышать как можно ровнее, переживала и нервничала, пытаясь прийти к какому-нибудь решению.

Никаких способов догадаться, кто были наездники на лошадях, не было, но она твердо знала одно: из-за нее бушмены не должны подвергаться смертельной опасности. Знала и то, что воспользуется предоставленным ей шансом и пойдет по мучившему и дразнившему ее следу только ради того, что в нем таится возможное спасение и возвращение в иной, понятный ей мир.

— Мы должны отправиться, чтобы суметь догнать наездников прежде, чем Х-ани и О-хва догадаются, что мы ушли. В этом случае они не последуют за нами и не подвергнутся смертельной опасности. Мы уйдем, как только поднимется луна, малыш.

Она лежала, сжавшись в неподвижный комок, притворяясь спящей, пока горбатая луна не выкатилась из-за края долины. И тогда Сантен тихо встала, забрала свой мешок, шест и Шаса, сопевшего во сне, и неслышно выбралась на тропу.

Помедлив у поворота, оглянулась. В костре тлели угольки, луна светила прямо в хижину стариков. О-хва лежал в тени, и был виден один его темный силуэт, но фигурка Х-ани вся омыта лунным светом.

Казалось, ее янтарная кожа сияет изнутри. Сантен было хорошо видно, что голова Х-ани, как всегда, покоится на плече. Лицо было повернуто к Сантен, на нем застыло выражение печали и безнадежности, словно той невыносимой тоски и чувства покинутости, которые она будет переживать, когда проснется. Тяжелое ожерелье тускло поблескивало на впалой старенькой груди.

— Прощай, старейшая. Благодарю тебя за твою величайшую человечность и доброту, проявленную по отношению к нам. Я всегда буду любить тебя. Прости нас, маленькая Х-ани, но нам придется уйти.

Сантен должна была осторожно красться, пока не завернула за скалу и не отдалилась от лагеря. Когда она спешила по жесткой тропе, направляясь к пчелиному тоннелю, ее собственные слезы, соленые на вкус, застилали глаза и стекали по щекам в уголки рта.

Нащупала путь в абсолютной темноте, тепло пахнувшей густым медом, и выбралась снова на лунный свет по другую сторону долины. Остановилась, боясь услышать шорох бегущих за ней по камням голых ног, но единственным донесшимся звуком был вой стаи шакалов далеко внизу на равнине, и опять рванулась вперед.

Когда она добралась до равнины, Шаса начал пищать и ворочаться на спине. Не прерывая бега, Сантен приладила перевязь так, чтобы он мог дотянуться до груди. Малыш жадно вцепился в сосок. Мать нашептывала ему, пока они торопились через лес:

— Не бойся, крошка, хотя одни ночью мы с тобой впервые. Наездники разбили лагерь совсем недалеко впереди, мы догоним их еще до восхода солнца, даже раньше, чем проснутся Х-ани и О-хва. Не смотри на тени, не думай о страшном, Шаса…

Сантен говорила и говорила, пытаясь пробудить собственную храбрость, ибо ночь таила в себе неисчислимые угрозы. Никогда до этого момента не задумывалась над тем, насколько привыкла полагаться на двух стариков-бушменов.

— Нам бы уже следовало найти след, Шаса, — пробормотала, остановившись и в нерешительности оглядываясь вокруг. В лунном свете все казалось другим. — Мы, должно быть, пропустили его.

Она повернула назад, пустившись нетерпеливой трусцой.

— Я уверена, что видела след у края этой поляны. — И через секунду выдохнула с облегчением: — Вот он, просто луна светила нам в спину.

Действительно, теперь отпечатки копыт были очерчены четкой линией теней, след железных подков глубоко врезался в землю. Скольким вещам научил ее О-хва! Она различала след так ясно, что могла теперь пуститься по нему бегом.

Наездники не делали никаких попыток скрывать свои следы, и никакой ветер не успел их стереть. Они вытянулись в легко заметную цепочку, выходили на открытое пространство и оставались на проложенных дикими зверями тропах. Наездники не подгоняли лошадей, не старались ускорить их неторопливый ход.

Сантен ликовала, увидев отпечаток сапог. Явно сапоги для верховой езды, со средними каблуками и изношенными подошвами. Даже в неясном лунном свете эти следы говорили, что человек шагал быстро, чуть выкидывая ногу вперед, а это означало, что он высокого роста, что стопа у него длинная и узкая, что шел он походкой уверенной и твердой. Все эти наблюдения только подтверждали ее надежды.

— Подождите нас… Мы должны искать их лагерный костер, Шаса, их стоянка должна быть уже совсем близко…

Она внезапно умолкла.

— Вон там! Что это, Шаса? Ты видел?

Пристально посмотрела в темноту леса.

— Я уверена, что увидела что-то. — Огляделась. — Но теперь это куда-то пропало.

Перевернула сына на другой бок.

— Ну и большой ты у меня становишься! Ладно, очень скоро мы придем на место.

Сантен снова пристально посмотрела вперед, обнаружив, что лес начал редеть и они находятся у края новой большой поляны. Короткая трава серебрилась в лунном свете и была похожа на мертвый металл.

Она напряженно вглядывалась в открытое пространство, концентрируя внимание на каждой неясной тени, в надежде обнаружить стреноженных лошадей возле тлеющего костра и очертания человеческих фигур, завернутых в одеяла, но перед ней неподвижно стояли лишь обрубки деревьев и вырисовывались холмики муравейников, а на самом дальнем конце поляны паслось маленькое стадо антилоп-гну.

— Не волнуйся, Шаса. — Сантен говорила громче обычного, пытаясь скрыть глубокое разочарование. — Я уверена, что они разбили лагерь среди деревьев.

Внезапно вскинув головы и громко пофыркивая, антилопы рванулись с места, и через мгновение одна за одной исчезли за деревьями. Позади осталось лишь тонкое облако пыли, похожее на туман.

— Что их так напугало, Шаса? Ветер дует в нашу сторону, они не могли нас учуять.

Топот копыт быстро удалялся.

— Кто-то их преследует!

Сантен внимательно огляделась вокруг.

— Я начинаю пугаться неведомо кого. Я начинаю видеть то, чего нет. Мы не должны с тобой поддаваться панике при виде теней, сынок.

И она твердой поступью двинулась вперед, но, пройдя очень короткое расстояние, снова в испуге остановилась.

— Ты слышал это, Шаса? Кто-то идет за нами следом. Я слышала чьи-то шаги, но теперь они остановились. Кто-то наблюдает за нами, я чувствую это.

В этот момент на луну надвинулось облачко, и темнота окутала все вокруг.

— Луна появится скоро снова. — Сантен так крепко сжала младенца, что Шаса протестующе всхлипнул. — Прости меня, крошка.

Чуть ослабив объятия, сделала шаг вперед, но тут же споткнулась.

— Лучше бы мы сюда не приходили. Нет, что я говорю. Мы обязаны были прийти сюда. Мы должны быть смелыми, Шаса. Но без луны мы не можем идти по следу.

Сантен опустилась на землю, чтобы передохнуть, поглядывая на небо. Бледный нимб луны показался из-под серебристо-серого облака, а затем она появилась в разрыве между тучками, на мгновение залив поляну мягким искусственным светом.

— Шаса! — Голос матери сорвался на пронзительный крик.

Там, впереди, кто-то был, огромная бледная фигура, размером почти с лошадь, но в крадущихся движениях животного чудилось что-то нестерпимо зловещее. От выкрика оно исчезло из виду, скрывшись в высокой траве.

Рванувшись с земли, Сантен кинулась к зарослям деревьев, но раньше, чем добежала до них, свет луны за облаком опять померк, и в наступившей темноте она опять споткнулась и растянулась во весь рост. Шаса тут же капризно заревел у нее на груди.

— Пожалуйста, успокойся, малютка моя. — Сантен прижала к себе сына крепче, но ему мгновенно передался страх матери, и он заревел еще громче. — Не плачь, Шаса, пожалуйста. Твой крик привлечет его.

Ее охватила дикая, неудержимая дрожь. От этой фигуры там, в темноте, исходила страшная, ни с чем не сравнимая угроза, ибо этот зверь был настоящим воплощением зла. Сантен уже встречалась с ним однажды.

Она вжалась в землю, прикрывая своим телом Шаса, и в то же мгновение ночную тьму заполнил рев. Как ураган, от которого негде спрятаться, он оглушил, проникнув, казалось, в самую душу. Только однажды она слышала звук, подобный этому, но не так близко.

— О-о, пресвятая Матерь Божья, — прошептала Сантен, страшась признать, что это был рык льва, которого пугался весь дикий африканский мир.

Луна выглянула из-за облака, и женщина увидела зверя ясно.

Лев стоял прямо перед ней всего в каких-нибудь пятидесяти шагах, он был громадный, со вздыбленной гривой, похожей на распущенный павлиний хвост, только огненно-рыжий, закрывавший массивную морду. Собственным хвостом лев размахивал, щелкая, как метроном, темным шариком на конце. Приподнял голову, напружинив мощный корпус, раскрыл пасть, так что стали видны устрашающие клыки, тускло поблескивавшие в лунном свете, словно кинжалы, и снова заревел.

Казалось, что в этом ужасающем звуке выразились вся неистовая свирепость и жестокость черного континента. Хотя Сантен читала об этом в описаниях путешественников и охотников, действительность оказалась в сотни раз страшнее. От этого рычания сдавило грудь, сердцу и легким стало больно. Все внутренности будто разом оборвались, мочевой пузырь нестерпимо давило. Шаса корчился в руках, заходясь от крика, и именно этот крик вернул ее к жизни, заглушив приступ страха. Лев был очень старый, настоящая драная кошка, давно пережившая свой расцвет. Его зубы и когти совсем истерлись, шкура сплошь в шрамах и почти облысела по бокам. В бесконечных сражениях за первенство с молодыми львами, лишившими его славы, он потерял один глаз, и теперь пустая глазница таращилась на Сантен. Лев был больным и голодным, ребра выпирали из под вытершейся шкуры, голод довел его до того, что три дня назад он напал на дикобраза. Целая дюжина длинных острых игл глубоко впилась ему в кожу на шее и щеках, воспаленные раны уже гноились. Лев был стар, слаб и не очень уверен в себе. А кроме того, он устал от человека и человеческого запаха, раздражавшего его. Память предков и свой собственный долгий опыт научили держаться подальше от этих странных, хрупких, прямоходящих существ. Рычание сейчас выдавало лишь нервозность и неуверенность в себе. Было время, когда он, даже такой голодный, как сейчас, отступил бы и убежал. Хотя еще и теперь мог бы без труда раскрошить своими челюстями человеческий череп или бедро и одним ударом тяжелой лапы сломать позвоночник.

Отпрыгнув подальше и не нападая, лев кружил возле своей добычи. Не будь в небе луны, попробуй он человечину раньше, не будь боль от вонзившихся игл такой нестерпимой, он, возможно, поступил бы иначе, но пока только нерешительно рычал. Сантен вскочила на ноги. Она сделала это инстинктивно. Внезапно вспомнилось, как дома, на конюшне в Морт Омм, их кот играл с пойманной мышкой, прихлопывая ее лапой при первой попытке бежать. Сантен точно знала, что, побеги она сейчас, гигантская кошка нападет без малейшего промедления.

Женщина завизжала и, держа высоко в руке остро отточенный шест, ринулась прямо на льва. Зверь круто развернулся и галопом помчался по траве, но через пятьдесят шагов остановился и стал снова смотреть на нее, ударяя по земле хвостом и урча от усталости.

Не сводя глаз с животного, крепко держа Шаса под мышкой, а в другой руке зажав шест, Сантен медленно отступала. Бросив взгляд через плечо, она заметила, что ближайшее дерево мопани возвышается чуть поодаль от остальных деревьев. Ствол был прямым и крепким, с большим суком высоко над землей, но ей казалось, что дерево находится от нее чуть ли не на другом конце земли.

— Мы не должны бежать, Шаса, — прошептала она дрожащим голосом. — Спокойно. Спокойно.

Пот струился по лбу, застилая глаза, хотя Сантен трясло от страха и холода.

Лев ходил кругами, приближаясь к лесу, поводя массивной мордой, и она видела, что его единственный глаз сверкает, как лезвие ножа.

— Мы должны добраться до дерева, Шаса. — Малыш тихонько запищал, пиная мать в бок.

Лев застыл на месте, Сантен слышала, как он втягивает в себя воздух.

— О, Господи, какой он огромный, — пробормотала она и чуть не упала, зацепившись ногой за ветку. Зверь помчался вперед, издавая громоподобные звуки, похожие на рев локомотива, но женщина громко закричала, замахнувшись шестом.

Лев встал как вкопанный, но не намерен был отступать ни на шаг, он глядел прямо на них, угрожающе пригнув морду и помахивая хвостом. Когда Сантен двинулась, животное пошло за ней, осторожно крадясь по земле.

— Дерево, Шаса, мы должны добраться до дерева!

Лев начал новый круг, и Сантен посмотрела на луну.

Еще одно темное пятно облака приближалось с севера.

— Пожалуйста, не закрывай луну! — молила она прерывающимся голосом, только сейчас как следует понимая, до какой степени их жизнь зависела от этого мягкого неясного света, зная, что в темноте дикая кошка смело и без всяких колебаний нападет. Круги зверя становились все уже, он упорно их преследовал, хотя делал это осторожно и как бы нехотя, неотступно следя за девушкой и, по-видимому, только теперь догадываясь, насколько беспомощной была его добыча. Через несколько секунд лев намерен был броситься в смертельную атаку.

Что-то ударило Сантен в спину, она взвизгнула и споткнулась, мгновенно сообразив, что дошла до ствола мопани. Вцепилась в него обеими руками, чтобы не упасть, потому что ноги отказывались держать ее.

Сантен трясло так, что она чуть не выронила кожаный заплечный мешок, пока выкидывала из него страусиные яйца-бутылки. Потом засунула туда Шасу, так что из мешка выглядывала только головка малыша, и передвинула сумку на спину. Бедный Шаса зашелся от крика, потому что лежать ему было крайне неудобно.

— Пожалуйста, успокойся, сыночек, успокойся. — Сантен схватила свой шест и прицепила его у пояса наподобие меча. А потом подпрыгнула и ухватилась за первую крепкую ветку над головой, начав карабкаться по шершавому стволу, упираясь в него голыми ногами. Она бы никогда не поверила, что такое возможно, однако отчаяние придавало ей сил. Подтянувшись, вползла на ветку.

Но пока что они находились всего в пяти футах над землей, а лев снова устрашающе заурчал и коротким прыжком достиг дерева. Сантен, качаясь на нижней ветке, ухватилась уже за другую, а затем за третью и за четвертую. Кора была жесткой и обдирала ей кожу. Когда наконец она взгромоздилась на большой сук в тридцати футах над землей, пальцы и колени у нее кровоточили.

Запах крови привел голодного зверя в бешенство. Лев заревел и стал кружить под деревом, остановившись ненадолго лишь затем, чтобы обнюхать выброшенные страусиные яйца, а затем заревел снова.

— Мы спасены, Шаса.

Сантен рыдала, съежившись на огромном суку и прижимая к груди сына, поглядывая сквозь листья на широкую мускулистую спину льва. Она видела его уже четче, так как небо на востоке чуть порозовело. Ясно различала, что гигантская кошка была ярко-рыжего цвета, а грива не темной, какой раньше видела на картинках, а тоже рыжая.

— О-хва называл их огненными дьяволами, — вспомнила Сантен, обнимая Шаса и пытаясь унять его яростные вопли. — Сколько еще до рассвета?

Бросив нетерпеливый взгляд на восток, увидела, что заря занималась, заливая небо великолепием красок, — от цвета расплавленной меди до пунцово-красного.