Только роза Барбери Мюриель
– Ты дочка Хару? – спросила она.
– Похоже на то, – ответила Роза.
Поджав губы и нахмурившись, Анна пристально разглядывала ее.
– Роза, позвольте представить вам Мегуми, – сказал Поль, – маму Йоко, подружки Анны.
Японка с улыбкой поклонилась, неуверенно произнесла несколько слов.
– Она приветствует вас в Киото. И спрашивает, сколько времени вы рассчитываете здесь пробыть.
– Не знаю, – сказала Роза, – я делаю, что мне говорят.
И снова острый взгляд Анны. Поль перевел что-то, вроде бы удовлетворившее Мегуми; та поклонилась, прощаясь; у двери она оглянулась и сделала тот же жест, что Сайоко. Официантка подошла принять заказ, Анна защебетала, Поль с улыбкой слушал ее. Принесли вафли, девочка накинулась на свою порцию, Роза осторожно рассматривала сооружение из выпечки, зеленого соуса и красных зерен.
– Ты не любишь вафли? – спросила Анна с полным ртом.
– Эта марсианская подлива не внушает мне доверия, – ответила Роза.
Девочка рассмеялась, взглянула на отца. Розу поразило, что она такая темноволосая и смуглая, а он светлокожий блондин, и при этом маленькая и хрупкая, с тонкими чертами лица, немного вздернутым носиком и черными блестящими зрачками. Наверняка вылитая мать, подумала она. Между двумя жадными глотками Анна рассказывала о каникулах, смеялась, иногда поглядывая на Розу; тогда та ощущала ее настороженность, ее терпение внимательной наблюдательницы; я была такой же, вспомнила она. Анна упросила Поля заказать еще порцию вафель, призвала Розу на подмогу, сверкнула победным взором, когда он уступил. Потом внезапно посерьезнела.
– Где ты живешь? – спросила она.
– В Париже, – ответила Роза, – но у меня еще есть дом в Турене.
– Где это?
– Ближе к югу.
– А там рассказывают всякие истории?
– Истории?
– Истории про фей и домовых, которые там живут?
Девочка смотрела ей в глаза. Хочу ли я этого? – спросила себя Роза. Она глянула на Поля. На лбу у него пролегла морщина, он явно встревожился. Анна ждала.
– Да, – сказала она в конце концов, – моя бабушка знала их все, особенно про озорных бесенят.
– Ты мне расскажешь? – спросила Анна.
Сердце Розы словно вырвали из груди, как сорную траву – из грядки; на мгновение она повисла между двумя мирами; потом камни Рёан-дзи вступили в хоровод – со своей наготой, минеральным одиночеством, неоспоримостью безмолвного послания; с очевидностью того, что обнажение несет дары. Что-то в ней обратилось в острую боль.
– Я их все тебе расскажу.
Анна улыбнулась ей. Я бабочка, которую живьем насаживают на булавку, подумала Роза. Поль встал, пошел расплатиться. Она почувствовала, что ему стало легче. У входа в здание их ждал Канто.
– А теперь отдыхайте, – сказал ей Поль, – я должен отвезти Анну к дантисту, а потом у меня клиенты, которых я пригласил на ужин. Я приеду за вами завтра утром, Канто сегодня в вашем распоряжении.
– А вы? – спросила она.
– Я живу совсем рядом, – сказал он, указывая на здания в центре. – Куда вы хотите поехать?
– Сначала домой, чтобы переодеться.
Он сказал несколько слов Канто, она села в машину, Анна наклонилась и снова поцеловала ее в щеку. Роза встретила взгляд Поля и заметила тень печали. Ей хотелось бы взять его за руку, удержать, притянуть к себе. Он захлопнул дверцу. Пока машина отъезжала, Анна энергично махала рукой, Роза в ответ сделала тот же жест, что Сайоко. Когда они приехали в дом Хару, она пошла к себе в спальню, рухнула на футон и пролежала так до середины дня. Розовая камелия испускала легкие меланхоличные всполохи, Роза забылась, разглядывая цветок, а что-то внутри ее беспрестанно пульсировало, не давая покоя.
Позже она переоделась, отправилась в пустую комнату с кленом, постучала в дверь кухни и зашла. Сайоко и молодая женщина, уборщица, пили чай. Ей приготовили кофе и пиалу с рисом, она ждала, сидя на татами. Женщины оживленно болтали, Роза слушала их с облегчением оттого, что не нужно разговаривать, и счастливая тем, что не понимает. Она выпила кофе, съела рис, собралась уходить. Сайоко сделала ей знак подождать, порылась в своей сумке, стоящей на стеллаже, вытащила оттуда телефон и вручила ей.
– Code zero zero zero zero[102], – сказала она. – Number one is Paul san, number two is Sayoko, number three is Kanto san[103].
Роза взяла телефон, вернулась к себе в спальню, снова легла. Мир потемнел в струях сильного ливня, камелия сияла вспышками в мерцании дождя. Через некоторое время она вышла и в коридоре, повинуясь порыву, раздвинула дверь в комнату напротив чайной. И оказалась в помещении с устланным татами полом и окнами на реку. Из мебели там стояла только функциональная медицинская кровать, раскинувшаяся в пространстве, как паук; на стене окна – большая абстрактная картина; на лаковой прикроватной тумбочке – черная ваза. В свете дождя сцена казалась подвижной, зыбкой. Белесому пятну матраса противостояла живая сила живописи, огромное карминное пятно, утонувшее в однородной непроглядности черной туши. И хотя пятно не имело ни черт, ни контура, Роза была уверена, что оно изображает цветок – камелию, лотос, может, розу. Это здесь он умер? – подумала она и, подойдя, протянула руку к голому матрасу. Затаила дыхание, заколебалась, отступила. Неопределимый запах витал над всей сценой – смесь кедра, аниса и фиалок. Казалось, в комнате сгущаются тени, и в какой-то момент ей почудилось, будто она ощутила дыхание на затылке. Ее потрясала беспощадность металлической кровати, в то время как другое чувство прокладывало дорогу внутри. Внезапно ее пронзила очевидность того, что аура живет, несмотря на всю силу смерти. Она вспомнила об Анне, о ее блестящих глазах, об озорных бесенятах, о том жесте, который она послала девочке из отъезжающей машины. И тогда она снова увидела сад камней и песка, окруженный золотой стеной, и подумала: стены ничто без сада, а время людей – без вечности дара.
9
Рассказывают, будто Сэн-но Рикю [104]однажды утром омывал чистой водой камни дороги, которая вела к его чайному домику, когда из-за растущих рядом деревьев появилась молодая лисица и остановилась под листьями высокого небесного бамбука. Какое-то мгновение они молча смотрели друг на друга, потом лисичка осторожно оторвала веточку бамбука, подошла и положила ее на один из плоских камней, по которым будут вечером ступать гости церемонии. Когда юный ученик удивился, почему мастер оставил веточку на месте, на пути гостей, Сэн-но Рикю сказал ему: лисица и бамбук учат кружному пути.
Бамбук учит кружному пути
В три часа Роза решила выйти в город. В комнате с кленом она нашла Сайоко, которая составляла букет из веток магнолии. Роза дала понять, что уходит. Японка отвлеклась от цветов, взяла с низкого столика небольшой, вышитый розовыми облачками кошелек и вручила ей со словами:
– Money for stroll[105].
Роза знаком поблагодарила, Сайоко улыбнулась, и Роза нерешительно улыбнулась в ответ. Когда она уже повернулась, чтобы уйти, японка достала из пояса фотографию и протянула ей. Удивленная Роза взяла. На фотографии были Сайоко и три другие женщины с такими же нежными лицами; единственное различие – цвет и стрижка их черных или седеющих волос; у всех была перламутровая кожа, четкий овал лица; они смеялись, сидя на татами на фоне горного пейзажа.
– My sisters[106], – сказала Сайоко.
Роза обомлела. Снимок был мятый, она представила себе, как часто Сайоко на него смотрела. С любопытством вгляделась в черты сестер. Женщины долга, подумала она, но у них живой смех.
– You need one[107], – добавила японка.
Роза покачала головой, вернула фотографию. В прихожей взяла зонтик. Дождь время от времени превращался в ливень, но небо уже прояснялось, и в просветах между тучами виднелось солнце. Она спустилась к реке; по берегам то тут, то там стояли неподвижные цапли. Она дошла до моста, где была на второй день, свернула налево перед входом в крытую галерею. Немного погуляла под аркадами улицы, где они ели вафли. Справа открылась автоматическая дверь, и оттуда вырвался невероятный грохот. Зайдя в зал, ярко освещенный неоном, она не поняла, что перед ней. Перед разноцветными игральными автоматами сидели мужчины и женщины с пустыми глазами. Шум стоял невероятный, уродство царило редкостное; ад, причем настоящий, подумала она, антимир Хару. Абсурдность этой больной и безумной Японии обратила ее в бегство, она вернулась к крытой галерее, свернула направо к большой улице, перешла ее и двинулась дальше на север. Через несколько метров улица переменилась, стала намного приятнее, по обеим сторонам выстроились изысканные бутики. Роза зашла в один из них, полюбовалась выставленной на деревянных полках посудой, похожей на чашки ее отца, решила, что все просто изумительно. Подойдя к глубокому белому блюду с вкрапленными рисовыми зернышками, чьи неровности не сразу бросались в глаза, она увидела рядом фотографию мужчины перед гончарным кругом. Спросила себя, не был ли он одним из художников, с которыми работал Хару, прикинула цену блюда и решила, что оно недостаточно дорогое. Вышла, двинулась дальше по улице, рассматривая в витринах кисточки, бумагу, лаки. Она чувствовала себя неприкаянной, лишней; Киото не ждал и не знал ее, она бродила наугад, бесполезная и жалкая. Она подумала о Сайоко, о четырех сестрах, их улыбающихся лицах – пленницы, но светлые, сказала себе она и ощутила еще большую инородность. Вскоре справа она увидела чайный домик, узнав его по полотнищам ткани с летящими иероглифами. Все, что в центре города казалось ей раньше некрасивым, теперь трогало ее; маленькие здания, мирные улочки, изящные бутики; она видела в них преемственную связь с восхитительными садами. В памяти всплыли слова Бет Скотт: сады, куда боги заходят выпить чаю. Скорее, это страна озорных бесенят, подумала она: здесь даже в самом сердце высшей красоты с тобой рядом ребенок, которым ты был.
Она зашла в чайный домик, ее отвели к столику в другой стороне зала. Она сделала заказ по-английски, увидела, как улыбнулась официантка в зеленом фартуке.
– Which koicha?[108] – спросила молодая женщина.
Роза смешалась. Ей показали меню, там таких было два, она выбрала тот чай, что дешевле. Первый густой глоток мгновенно напомнил о Поле, о его отсутствии, о его неизбывной грусти. Мысль, что придется ждать до завтра, чтобы снова увидеть его, показалась невыносимой. Я корзина с грязным бельем, осавленная на пустом прилавке, снова сказала она себе. Выпила второй глоток койчи, и перед ее мысленным взором возникло лицо Анны – внимательные глаза, жадно ждущие историй про домовых, мысль, что ее черты не схожи с чертами отца, что она пошла в мать. Роза допила пиалу, дождалась следующую, быстро проглотила ее, ободренная горечью легкого чая. Взяла телефон, немного запуталась в кнопках, нашла контакты, нажала на номер три, подождала. Услышав голос Канто, сказала:
– I am at the tea house, can you come?
– Ten minutes[109], – ответил он. Она расплатилась и вышла подождать на тротуаре. Дождя уже не было, воздух пах гудроном.
Канто приехал. В машине обернулся к ней.
– Can we go to Nanzen-ji?[110] – спросила она.
– Closed now[111], – ответил он.
Роза посмотрела на телефон. Было шесть часов.
– Home then[112], – сказала она.
В пустой комнате с кленом ей захотелось лечь и заснуть под листьями. Она вздрогнула, когда зазвонил телефон. Откинула крышку, увидела на экране надпись: Поль. С забившимся сердцем нажала на соединение.
– Вы не слишком устали, чтобы выпить саке после ужина? – услышала она его голос.
– Нет, не слишком, – ответила она.
– Вы будете в городе?
– Я буду у Хару.
– Я заеду за вами, как только закончу с клиентами.
Она пошла к себе в спальню, приняла ванну, надела платье в цветочек, заколола волосы, подняв их кверху, сдержала порыв смыть косметику, вернулась в большую гостиную. Клен чуть покачивался. Она прилегла на низкую софу и отдалась приятной иллюзии легкой качки. Вскоре она задремала. В глубине ее смутных сновидений витала фея с лицом Анны; выписав несколько изящных пируэтов в небе, та присела ей на плечо и тихо проговорила ее имя. Она проснулась и, открыв глаза, увидела склонившегося над ней Поля. Вскочила в растерянности. Он ласково смотрел на нее и вдруг рассмеялся.
– У вас нелады с помадой, – сказал он.
Она провела ладонью по щеке, он снова засмеялся.
– Может, лучше воспользоваться зеркалом? – предложил он.
Она отправилась в ванную, увидела, что справа в уголке губ помада потекла. Я пускала слюни, с ужасом подумала она. Смыла косметику, сделала шаг к двери, передумала, опять подкрасила губы, заново причесалась. Когда вернулась к нему, по его взгляду поняла, что кажется ему красивой. Пошла вслед за ним к машине во влажном воздухе, под затянутой туманами луной. Кто-то позвонил ему, разговор по-японски затянулся; она различила в его голосе усталость, почувствовала скованность и напряженность в его теле. Он нажал «отбой», она не выдержала молчания и заерзала на сиденье.
– Вы никогда не думали вернуться в Бельгию? – спросила она.
Он посмотрел на нее. В полутьме машины его лицо было серьезным, морщина на лбу стала четче. Бледность кожи превращалась в маску.
– В Бельгию?
Его телефон снова зазвонил, он не стал отвечать.
– Все, чего я хотел, приехав в Японию, – это жить в Киото и постоянно соприкасаться с определенным видом искусства и культуры. Хару дал мне такую возможность. Смерть окончательно привязала меня к этим местам.
Она хотела сменить тему, сказать: вы не спали два дня и наверняка измотаны, но машина уже остановилась на улице в центре города. Они вышли, поднялись по ступенькам к незаметной двери без надписей и оказались в большом темном зале, освещенном кое-где мерцающими конусами. Вдоль левой стены высились стебли небесного бамбука на полосе серой гальки. Справа за стойкой перед нишами с саке, подсвеченными, как часовни, пили посетители. Их приход был встречен радостными криками; сидящие за столом в глубине зала пятеро мужчин замахали им, и одного из них Роза узнала.
– Пьянчужка-гончар, – пробормотала она.
– Но с компанией, что еще ужасней, – сказал Поль. – Увы, отступать уже поздно.
– А кто остальные?
– Фотограф, продюсер с национального телевидения, музыкант и один французский коллега, и все к этому часу основательно надравшиеся.
– Ваш коллега?
– Это парижский антиквар.
Они подошли, и Роза вдруг почувствовала необыкновенную легкость. Я хочу выпить, сказала себе она, в конце концов, почему бы и нет? Японцы смотрели на нее приветливо, на губах Кейсукэ Сибаты играла насмешливая улыбка. Она встретила его взгляд. Сегодня вечер встреч лицом к лицу, подумала она и удивилась этой странной мысли. Француз, пятидесятилетний лохматый мужчина в кашемировом пуловере и завязанном большим бантом галстуке в горошек приподнял невидимую шляпу.
– Вы француженка, мадмуазель? – спросил он.
Она кивнула. Он мило присвистнул.
– Простите, что не встаю, – сказал он, – но я не очень-то и в состоянии. Что до японцев, они варвары и не встают в присутствии женщины.
Он, казалось, задумался.
– Хотя я здесь единственный гей. – Потом, подлив себе выпить, добавил: – Впрочем, не вижу связи.
Роза и Поль уселись, японцы шумно потребовали еще саке, она залпом выпила.
– Меня зовут Эдуар, – сказал антиквар, рядом с которым она оказалась. – А вас?
– Роза.
Кейсукэ, ухмыляясь, произнес имя ее отца.
– О, вы дочь Хару?
– В том числе, – ответила она.
– А в остальном? – осведомился он.
– Я ботаник.
– А кроме этого?
А кроме этого? – спросила себя она.
– Я зануда.
Он засмеялся и пустился в бессвязную беседу, которую она, не без помощи саке, охотно поддержала. Вечер продолжился, она пила, разговаривала с Эдуаром, смеялась и через час осознала, что блистательно пьяна. Кажется, речь шла о цветах, ресторанах, любви, предательстве, но уже некоторое время ее взгляд постоянно возвращался к небесному бамбуку, одна из ветвей которого, расположенная чуть ниже остальных, чуть касалась деревянного пола; ветвь казалась мятежным пером на гладком оперении нежно-зеленой птицы; выбившись из рядов, мешая проходу, она что-то вопила изо всей силы своих хлорофилловых легких. Сидя напротив, Поль беседовал с соседями; Кейсукэ регулярно криком требовал еще саке.
– О чем они говорят? – спросила она Эдуара.
– О политике.
Разговоры постепенно иссякли. В тишине Кейсукэ мотнул подбородком в ее сторону.
– Он говорит, что у вас теперь не такой замороженный вид, – сказал Поль.
Поэт смотрел на нее, она прочла в его глазах иронию и, к ее удивлению, бесконечную доброжелательность.
– Он говорит, что вы красивая, только не улыбаетесь, и вдобавок слишком худая.
Пьянчужка добавил еще несколько слов, рассмешивших остальных.
– А сейчас? – спросила Роза.
– Это было адресовано мне, и я не буду переводить, – ответил Поль.
Перейдя на японский, он рассказал какую-то историю, и Роза ясно различила Рёан-дзи, все расхохотались. Эдуар хлопнул ее по спине.
– Я поделился вашим сравнением Рёан-дзи с гигантским кошачьим лотком, – сказал Поль.
Кейсукэ закричал что-то, хлопая по столу, и собутыльники выразили одобрение, дружно закивав.
– Гребаные монахи дзен, – перевел Поль.
Гончар впал в угрюмость.
– Рёан-дзи – конец света, – снова перевел Поль.
Никакого объяснения не последовало, и все возобновили разговор, Розу развлекал Эдуар. В какой-то момент, когда Поль отошел, чтобы поприветствовать у входа кого-то из знакомых, она спросила у нового друга, что именно Поль не пожелал перевести несколько минут назад.
– Охотно, – хохотнул тот. – Кейсукэ сказал ему: ты должен как следует оттрахать ее, это окончательно ее разморозит.
Он глянул на Поля.
– Лично я бы не отказался, – добавил он.
Потом, поскольку Поль был уже близко:
– Я вам ничего не говорил.
Снова повисло молчание, и Кейсукэ наставил палец на Розу. Ага, подумала она, вот и встреча лицом к лицу. Он заговорил, и Поль, встав и придвинув стул от соседнего стола, уселся у Розы за спиной. Он переводил синхронно, и она чувствовала его дыхание на своем затылке.
– У твоего отца был дух самурая в теле торговца, этакий говнюк-эксплуататор, хотя платил он хорошо, а главное, был верным другом. Поль той же породы, не такой жесткий, зато хитрее. А поскольку он бельгиец, японцы не замечают его маневров. Он все перенял у своего наставника, был его учеником, поверенным, врачом, другом.
Он сделал паузу. Роза время от времени возвращалась взглядом к ветви бамбука позади гончара. Ей не давала покоя эта асимметрия, эта непокорная истома.
– Ты знаешь, что такое друг? – продолжил Кейсукэ.
– Мертвый человек? – предположила она.
Когда Поль перевел, он прыснул.
– Твой отец говорил: тот, с кем ты согласен угаснуть. Люди с гор полные недоумки, но, когда все рушится, единственный, кого ты хочешь видеть рядом, это дурак вроде них. А ты? Ты настолько же глупа и восхитительна?
– Нет, – сказала она, – я француженка.
Он снова хохотнул.
– Ты и впрямь дочь своего отца, – выдохнул он.
Кто-то, проходя мимо, задел бамбуковую ветвь, придав ей изгиб, завороживший Розу. Кейсукэ задал Полю вопрос, тот ответил одним словом.
– Ты знала, что твой отец любил цветы? – спросил алкаш. – Но ты же дурацкий ботаник, ты наклеиваешь на них ярлыки, а на самом деле тебе на них плевать.
Она посмотрела ему в глаза и увидела в них только нежность. К кому? – спросила себя она. К нему? Ко мне?
– Твой отец, по крайней мере, умел их видеть, – снова заговорил Кейсукэ.
– Все цветы, кроме Розы[113], – сказала она.
Он продолжил свою мысль, будто не услышал ее замечание.
– Ты на чем-нибудь специализируешься?
– Геоботаника.
– Идешь по следам цветов? – спросил он.
– В каком-то смысле.
Он засмеялся.
– Пора бы тебе их найти.
Он заказал еще саке.
– Одна роза – это все розы. Так сказал Рильке[114], и это совсем не то, что вся твоя дерьмовая наука. Думаешь, твой отец не смотрел на розы? У него была жизнь торговца, и он никогда ничего не понимал в женщинах, но он был самураем, он знал, что прямые пути гибельны.
Роза вернулась к бамбуковой ветви. Что-то царапалось в глубинах ее интуиции, высвобождалось и настойчиво стучалось в дверь сознания.
– Если они гибельны для мужчин, то почему не для женщин? – опять перевел Поль. – Если ты этого не поймешь, можешь отправляться прямиком в ад.
Гончар громко шмыгнул носом, утерся рукавом куртки.
– Ты молода, еще можешь сделать шаг в сторону. Потом будет слишком поздно.
Казалось, он хотел добавить еще что-то, но передумал. Посмотрел на Поля.
– Ты тоже хорошо это знаешь, пепел, пепел…
Он устало махнул рукой, уткнул голову в ладони, что-то пробормотал.
– Что он сказал? – спросила Роза.
– После пепла – розы, – ответил Поль.
Его голос стал глухим. Я пришла после битвы, подумала она, они вместе пережили конец света, я всегда буду лишней в этом единении. Поль пересел на свое место по другую сторону стола, она почувствовала себя покинутой.
– Кейсукэ обращается ко мне на «ты»? – спросила она у Эдуара.
– Обращения на «ты» и «вы» как такового в японском не существует, но он говорит с вами как с дочерью, местоимениями, которые во французском эквивалентны обращению на «ты».
– Как с дочерью? – повторила она. – Я заполучила в предполагаемые отцы мертвеца и пьяницу.
– Он потерял троих детей, – предупредительно заметил Эдуар, – нельзя винить его за то, что он достаточно безумен, чтобы пожелать удочерить французскую зануду.
Через некоторое время Поль встал и попрощался с компанией. Он казался совершенно измотанным, она послушно последовала за ним. У выхода она сделала небольшой крюк, обогнув непокорную бамбуковую ветвь, и отчетливо почувствовала, что ступила на давно известный и давно забытый короткий путь; на мгновение она остановилась, завороженная этим кружным проникновением туда, где не было ни материи, ни субстанции. На улице она сделала глубокий вдох. Воздух пах летом, Канто ждал их, стоя в темноте, – молчаливый, ирреальный. Садясь в машину, она внезапно развернулась и оказалась вплотную к Полю. У него вырвался удивленный жест, он чуть отступил. Она чувствовала себя пьяной, но удивительно бодрой.
– Вы не хотите… – пробормотала она.
Она положила ладонь на его запястье. Он взял ее за плечи, мягко, как ребенка, усадил в машину. Она страстно желала, чтобы он захотел, но захотел чего? Она запуталась в своих мыслях.
– Вы выпили целую бочку, – сказал он, – да и я не слишком трезв.
Он склонился к ней.
– Завтра утром я заеду за вами и отвезу в другую часть города. Потом мы поедем к нотариусу.
– И что там будет? – спросила она.
– Он скажет, что вам оставил Хару.
Она хотела ответить: какая мне разница, что он оставил? Но за спиной Поля, у поворота, где улица выходила на реку, увидела, как поднимаются к луне огромные полотнища тумана. Она подумала о бамбуке-отступнике, о его упорном надломе, о его живучести беглеца – где-то в ее голове голос Кейсукэ проговорил шаг в сторону, и она услышала, как отвечает:
– Я это приму.
Прежде чем он захлопнул дверцу, она заметила вспышку волнения на его лице – вот он, настоящий Поль, подумала она, – потом машина скользнула в ночь. Она вернулась к Хару, как возвращаются к себе домой. Из своей спальни она поклялась в верности туманам, поднимающимся к горам, к небу муссонов, к рыжей луне. Она забылась тяжелым сном, на мгновение проснулась, поискала небесное светило за окном, нашла – охряное, огромное, прочерченное темными ветвями.
10
На самом закате династии Мин будущий художник Шитао, которому было тогда три года, потерял всю свою семью, убитую мятежниками, враждебными двору императора Чунчжэня[115]. От резни его спас слуга, который отвел его к буддийским монахам на горе Шианг. Там он выучился каллиграфии. Позже он ушел в мир исполнить свою судьбу художника.
Шитао, чье имя означает «окаменевшая волна», умел так изображать скалы, что они казались живыми, но его настоящей страстью были мхи. Однако он никогда не наносил их на свиток. Однажды, когда его друг художник Чжу Да осведомился о причине, он сказал: мох ласкает камень, как любовница, вскоре, возможно, я смогу написать его – и тогда, вдали от битв, я сделаю из своего искусства рассказ о любви.
Мох ласкает камень
С утра ливмя лил дождь. Мир исчезал, река кипела рябью. Роза встала на колени на татами, увидела, что там уже ждет поднос со стаканом воды и белой таблеткой. Она представила, как Поль звонит Сайоко, как они говорят о ней, как он дает указания. Ее охватила волна желания – смутного, не имеющего очертаний. Она приняла таблетку, снова легла. Он в точности знал, кто он. Она попыталась вспомнить их разговор, обстановку, тон. Как человек может узнать, кто он? – задумалась она. В памяти всплыло золото стен – камни, их внезапное присутствие, их бессловесный дар. Как назывался тот сад? Рёан-дзи, сказала себе она с ощущением победы. Потом пришла горечь: я не существую, я не могу узнать, кто я.
Она приняла душ, оделась; каждое движение давалось с трудом; снова легла, подождала, пока пройдет мигрень, заметила, что камелия исчезла. Через какое-то время отправилась в большую гостиную и нашла там Сайоко в коричневом кимоно и оби с пионами, как в первый день. Сидя за низким столиком, та что-то записывала в расходную книгу. Сайоко встала, исчезла на кухне и вернулась с утренним подносом. Пока Роза боролась с цельной рыбиной, японка продолжила свои подсчеты. Звук дождя, падающего на мох под кленом, был непривычно приглушенным. Роза закончила завтрак, решила пройтись, передумала.
– No flowers in my room today?[116] – спросила она.
Сайоко улыбнулась:
– Paul san want you choose[117].
Удивленная Роза замолчала. Сайоко какое-то мгновение ее рассматривала, серьезно и сосредоточенно.
– Paul san secret man[118], – сказала она наконец. А поскольку Роза смотрела на нее с еще большим удивлением, добавила: – Very brave. He know flowers[119].
Какая связь? – подумала Роза. А я? Я мужественный человек?
– Rose san want which flower?[120]
Она немного растерялась.
– In France, I like lilac[121], – сказала она.
– We have lilac in Japan[122], – сказала Сайоко. – Rairakku. Good season now[123].
Послышался звук раздвигаемой входной двери, и в комнату вошел Поль; Розу в самое сердце поразили его улыбающееся лицо, задумчивый взгляд; он красивый, подумала она. Он сказал несколько слов Сайоко, и та удалилась мелкими торопливыми шажками.
– Вам удалось отдохнуть? – спросил он.
– Да, только голова болит, – ответила она. – А вам?
– Я спал как сурок и теперь другой человек.
Сайоко вернулась с двумя чашками кофе, он медленно пил свою, пока японка что-то быстро говорила, Роза ждала, глядя на них и чувствуя, как в ней зарождается, тут же рассеиваясь, тайная жизнь. В какой-то момент оба глянули на нее, потом Сайоко чуть качнула головой.
– Вы готовы? – спросил он. – Сегодня нам лучше не выбиваться из расписания.
В машине его близость взволновала ее. Он все еще казался усталым и немного отсутствующим.
– Куда мы едем? – спросила она.
– На другой конец города, в Арасияму.
– Это что-нибудь означает?
– Штормовая гора.
– И какой там храм?
– Сайхо-дзи.
Они долго ехали на запад, в молчании, не глядя друг на друга. Город менялся, становился унылым, безликим, лишенным очарования центра; вдоль дороги вплотную друг к другу стояли бесцветные дома вперемешку с неоновым уродством; ее привела в замешательство мысль, что в Японии она видела только шесть храмов и одно кладбище. Наконец они свернули на узкую улочку, идущую вдоль зарослей высокого бамбука, в почти сельский район. Перед воротами уже толпились в ожидании другие посетители. Шел дождь. Через несколько минут им открыл монах в черном облачении с белым подворотничком, Поль и остальные протянули ему какие-то бумаги и пошли следом к обычным деревянным зданиям. Их привели в большое помещение с низкими пюпитрами, на которых лежали листы бумаги, тушь и кисточки. Поль сделал Розе знак остаться в глубине и занять место за одной из подставок. Она взяла пример с соседки-японки, присела на пятки, чуть сдвинув большие пальцы; Поль с легкой болезненной гримасой присел рядом. Она посмотрела на листок перед собой, увидела иероглифы, захотела получить объяснение, но в этот момент появилась вереница монахов и направилась к центру зала. На тяжеловесном английском старший монах с угрюмым видом предложил им обвести тушью символы лежащей перед ними сутры. Молодой монах уселся по-турецки перед маленькой скамейкой, на которой стоял черный блестящий сосуд, второй монах – перед резной деревянной рыбой, помещенной на большую вышитую подушку. У обоих в руках были тонкие палки. Роза зевнула.
Три кристаллических звука, сопровождаемые глухим «пок», подействовали на нее, как толчок в живот. Выпрямившись, она увидела, как первый монах отводит свою палку от блестящего сосуда, в то время как второй в быстром, размеренном ритме наносит удары по деревянной рыбе. Началось пение, поплыл аромат благовоний, голоса были монотонными и прерывистыми. Кристальный звук сосуда время от времени размечал речитатив. Японка рядом с ней копировала свою сутру, но Роза чувствовала, как ее захватывает глубинный поток, как пьянит запах влажной земли, смешанной с пылью и цветами. Наконец монахи замолкли. Высокий угрюмец сказал что-то, чего Роза не поняла, и им раздали деревянные таблички. Японка указала ей на кисточку и сказала:
– Write wish[124].
– Что это было? – спросила Роза у Поля.
– Hannya shingy, сутра сердца, – ответил он.
– В ней говорится о любви?
– В ней говорится о пустоте.
– Сутра сердца говорит о пустоте?
– Сутра сердца мудрости – да.
Она засмеялась.
Читать бесплатно другие книги:
