Только роза Барбери Мюриель
– В кои-то веки я чувствую себя на своем месте, – сказала она.
Он улыбнулся, поднялся, не удержавшись от болезненной гримасы. Они последовали за остальными к воротам в стене, за которыми им сказали еще что-то, но Роза уже не слушала. Наконец они были свободны. Моросил легкий дождь. Пение еще звучало в ней – звонкий всплеск, глухой перестук. Они пошли по мощеной аллее, вьющейся под множеством кленовых крон. Это же подлесок, с удивлением подумала она. Дождь редкими каплями проникал сквозь ветви деревьев; повсюду безраздельно властвовал необыкновенный мох; густой, подвижный, лежащий на корнях и камнях, он искрился отсветами и дождем.
– Другое название Сайхо-дзи – Кокедера, храм мхов, – сказал Поль.
Этот мох волшебный, подумала она, или земля, да, скорее, земля подо мхом.
– Хару думал, что земля Кокедера магическая.
– А вы? – спросила она, хотя хотела сказать: а ты?
Он промолчал. Потом, когда они подошли к затерянному под кронами пруду, произнес:
– Для меня это земля воспоминаний.
Роза посмотрела на пруд. Через правую его часть был перекинут поросший мхом мост, форма берегов что-то значила, как письмена.
– Влажность водоема поддерживает во мхах жизнь, – сказал Поль.
– У него странная форма, – сказала Роза.
– Говорят, она изображает иероглиф сердца.
Он поднял голову, посмотрел на деревья.
– Это последняя беззаботная прогулка.
Ветер печали пронесся над Розой. Я никого не оплакиваю, подумала она. Матовый кристалл сутры продолжал баюкать ее, как мелодия, которую кто-то напевает вдали. Мох переливался жемчужинами дождя – роса муссона, сказала себе она. Они пошли дальше. От земли исходило нечто, она ощущала ее касание, ее тайную магию.
– Анне был год, я носил ее на спине, – сказал Поль. – Она утверждает, что помнит это, но я не понимаю, каким образом.
Озорные бесенята, подумала Роза. В молчании они двинулись дальше. Когда они приблизились к краю сада, она глянула на деревья, уходящие корнями в нескончаемый бархат; посмотрела на капли дождя, на благостность воды на растении и растения на земле; это ласка, сказала она себе. Братство росы и мха, слияние кристалла, земли и дерева вдруг привели к очевидности: она никогда не переставала оплакивать Паулу, она оплакивала ее годами, веками молчания. Она поднесла руку к сердцу, потом все претворилось в благоухание кладбища, в псалом черного дождя.
Они вернулись к машине и поехали дальше; несколько километров по сельской местности, потом вдоль реки на север, пока не добрались до большого железного моста в оживленном районе со стоящими на берегу ресторанчиками и живописными магазинчиками. Они оставили машину чуть дальше, прошли под короткими полотнищами серой гардины и оказались в зале с татами, выходящем на сад азалий. Поль заказал, им принесли чай и ледяное пиво, перед каждым поставили лаковую коробочку и маленький деревянный сосуд, из которого торчал изогнутый стебель. Роза открыла свою коробочку и обнаружила лежащие на рисе ломтики рыбы в густом рыжеватом соусе.
– Угорь, – сказал Поль.
Он взял маленький деревянный сосуд и посыпал находящимся в нем зеленым порошком свою рыбу.
– Sansh[125].
Она попробовала угря. Мясо отделялось дольками от серой и жирной кожи. Ее удивил сладкий вкус соуса, тающая консистенция рыбы, ее шелковистая текстура, словно лишенная плотности и вязкости, гармоничность сочетания с уксусным рисом; она выпила пиво, глядя на Поля; его молчание приносило облегчение. Он закончил обед, откинулся на перегородку, вытянув ноги. С болезненной силой она пожелала, чтобы он ее желал, чтобы захотел разделить с ней то, кем он был. Поль существо закрытое, сложное. Кто мне это сказал? – подумала она. А, Бет Скотт.
– Сайоко не любит Бет Скотт, – сказала она.
Он весело вскинул бровь.
– Бет не слишком популярна в Киото, у нее репутация человека, безжалостного в делах и не соблюдающего правил. Она не очень думает о других, когда речь заходит о ее интересах.
– В какого рода делах?
– После смерти мужа она унаследовала недвижимое имущество и превратила его в империю.
– Муж был японцем?
Поль кивнул.
– Она молодчина, – сказал он. – Что бы там о ней ни думали, и притом что она иностранка, ей удалось добиться здесь признания. Это само по себе подвиг.
– У вас хорошие отношения?
– Очень хорошие.
– А у моего отца?
Роза увидела, как по его телу пробежала дрожь, потому что она сказала «моего отца».
– Хару очень ее любил.
– Почему?
– Он любил раненых людей.
– Она потеряла ребенка, верно?
– Вы делаете выводы на основе весьма недостаточных признаков, – сказал он.
В смущении она отрицательно покачала головой.
– Я это замечаю не в первый раз.
В его взгляде появилась странная мягкость, она представила себе, что он думает о ком-то другом, что с недавнего времени он полюбил неизвестную женщину, ужаснулась при мысли, что он скоро исчезнет из ее дней, из ее поля зрения, из ее жизни.
– Пора отправляться к нотариусу, – сказал он, вставая.
Пока он расплачивался за стойкой у входа, она заметила, что у него болит бедро. Он сделал шаг к выходу, обернулся, потому что она оставалась позади.
– Это не был несчастный случай в горах, – сказала она.
Тень усталости прошла по его лицу.
– Да, – подтвердил он.
Она вышла вслед за ним на улицу. Опять зарядил дождь. Канто что-то сказал, и это заставило Поля достать телефон и заговорить с кем-то по-японски. Она смотрела на затопленные улицы, прохожих, прозрачные зонтики. Нежность мха плыла за ней следом, не позволяя погрузиться в бездны грусти. Я дочь Хару, подумала она, я всего лишь дочь, которую Хару попросил поводить по Киото. Он знает меня уже двадцать лет, он знает, какая я, знает про пустоту внутри меня и про мой гнев. Внезапное осознание, что он видел ее на фотографиях вместе с ее любовниками, причинило ей мучительную боль. Все это время он любил, он страдал, потому что любил. Машина остановилась на улице в центре, под проливным дождем. Канто подошел открыть дверцу и нес над ней зонтик до самого входа в серое, унылое здание. Поль присоединился к ним, толкнул дверь, зашел первым в путаницу коридоров, открыл другую дверь. Служащая за стойкой встала, поклонилась им и провела в кабинет, где ждали мужчина в возрасте и молодая женщина, которая тоже поклонилась.
– Я буду вашим переводчиком, – обратилась она к Розе.
– Разве Поль не может перевести? – спросила та.
– Таков закон, – сказала молодая женщина, – сожалею.
Она была очень красива, со светло-серыми глазами и профилем камеи.
– Все в порядке, – сказала Роза, сожалея о собственной грубости.
Поль обменялся с нотариусом дружескими приветствиями. Со своим широким ртом, узким лбом и живым инквизиторским взглядом тот походил на старую лягушку; на губах добродушная улыбка; любопытная кабинетная амфибия, подумала она. Все казалось ей нереальным.
– Мне поручено ознакомить вас с последним волеизъявлением вашего отца, – перевела молодая женщина, и Роза почувствовала, что цепенеет.
Ей не удалось сосредоточиться, она разобрала лишь случайные обрывки слов, не поняла их и, задыхаясь, забилась в черной ледяной воде. В какой-то момент встретила встревоженный взгляд Поля. Он встал, подошел и положил руку ей на плечо; мягкое давление вернуло ее на поверхность. Нотариус протянул ей досье, она не знала, что с ним делать, Поль взял его вместо нее и остался стоять рядом.
После паузы переводчица спросила:
– Вы все поняли, у вас есть вопросы?
Она отрицательно покачала головой. Молодая женщина продолжила:
– Теперь вам нужно подписать документы.
Роза посмотрела на Поля и пробормотала:
– Я хочу уйти.
Он что-то сказал нотариусу, взял ее за руку и повел по коридорам. Под портиком входа в оглушающем шуме потопа она судорожно втянула воздух.
– Мы возвращаемся домой, – сказал Поль.
В машине она разразилась тяжелыми рыданиями. Он обнял ее за плечи, что-то сказал Канто, который быстро куда-то позвонил, потом прикоснулся губами к ее виску, погладил по волосам. Рухнули последние стены, она зарыдала еще сильнее, как ребенок. Перед домом боль оттого, что Поль отстранился от нее, стала непереносимой. Сайоко ждала их на возвышении у входа с какой-то тканью в руках. Обернула ею Розу и, прижимая ее к себе, повела в комнату с кленом. На низком столике дымились чашки с чаем, плавал аромат легких благовоний; Роза осела на пол. Поль тихо говорил, Сайоко кивала. Он присел рядом.
– Отдохните, я вернусь позже, – сказал он.
Сквозь слезы она замотала головой, но он отошел и, дав последние указания Сайоко, направился к выходу. Японка встала на колени, вытерла ей щеки носовым платком. Внезапно Роза вскочила, бросилась в прихожую и босиком выбежала в сад. По другую сторону калитки перед машиной Поль закрывал зонт.
– Не уходите! – закричала она.
Он оставил зонт, вернулся и, покаона стояла, замерев, под струями воды, прижал ее к себе. Сайоко вышла, они снова отвели ее в дом. Поль склонился над ней, мягко откинул волосы.
– Я скоро вернусь, – сказал он.
– Прошу тебя, – пролепетала она и взяла его за руку.
Он убрал руку, она опустила голову, не желая видеть, как он уходит. Слова нотариуса залпами вспыхивали в голове. Она унаследовала все имущество отца, он оставил для нее письмо, Поль добавил к нему то, которое читал на кладбище. Она легла. Прошел час. Сайоко заглянула сказать, что ей надо отлучиться, Поль придет к ужину, а сейчас Роза должна поспать. Роза молчала. Вскоре зазвонил телефон, она увидела «Поль» на экране и услышала его голос:
– Роза, не беспокойтесь, я приду вечером.
– Вернись сейчас, – прошептала она. Он повесил трубку.
Она взмолилась клену, призвала мхи храма, их зов, их касание. Услышала шум, вышла в прихожую, отодвинула дверь и оказалась лицом к лицу с Полем.
Она засмеялась. Он сделал шаг вперед и обнял ее.
11
Поговаривают, что мастер написанных черной тушью акварелей Сэссю, который жил во времена сёгуната Асикага[126], стал истинным изобретателем абстрактной живописи. Он был великим мастером линии и композиции, но больше всего любил разбрызгивать как придется капли туши по еще нетронутому свитку. Однажды богатый клиент, удивленный подобной фантазией, спросил, что он рассчитывает в результате получить. Ветку вишни, ответил художник и на глазах изумленного патриция превратил черных светлячков в умирающую ветвь, осыпанную лепестками. Значит, живопись – всего лишь импровизация? – спросил тот. Мир как вишневый сад, на который три дня никто не смотрел, ответил Сэссю.
Мир как вишневый сад
Он не отпускал ее, пока они шли в спальню, смотрел ей в глаза, пока они раздевались; ей показалось, что она впервые видит тело мужчины. Когда он вошел в нее, она прижала его к себе с неутолимой жадностью; он подсунул руки под ее поясницу, сжал ее в ответ, уткнулся лицом в ее шею. Наслаждение укрывалось за другим, более мощным и незнакомым чувством – такова близость, внезапно сказала она себе, и опьянение этим открытием смешалось с ее оргазмом. Позже он снова посмотрел ей в глаза, и она почувствовала, что по ее щекам текут слезы. Он кончил с криком облегчения, мучительной печали и признательности. Полнота их близости потрясала ее; другие мужчины всегда оставались бесплотными; она упивалась тем, что это тело Поля. Он откинулся на спину, не выпуская ее из объятий, но потом мягко отстранился и посмотрел на нее. Они заснули в шуме дождя. Вскоре Роза неожиданно проснулась. Она была одна. Приподнялась, услышала звук льющейся воды, снова упала на простыни. Поль вышел из ванной, одетый, с влажными волосами. Присел рядом с ней.
– Сайоко скоро вернется, – сказал он, – я отвезу тебя ужинать.
Она вгляделась в его глаза. Он обвил ее руками, приподнял, прижав к себе, и поцеловал. Она приняла душ, оделась, подкрасила губы и пошла в комнату с кленом.
– Сайоко сейчас придет, – сказал он.
В прихожей она остановилась у большой глиняной вазы, где вскипали ветви белой пушистой сирени.
– Роза, – позвал он.
Они пробежали через промокший сад. В машине он положил свою руку на ее, дал краткое указание Канто, позвонил. День уходил в сумеречной ясности; с темного неба пробивался резкий конусообразный свет, очерчивая контуры туч; улицы неслись, как кометы. Снова центр, темный проход, лифт на последний этаж. Они не разговаривали, только смотрели друг на друга. Наверху они зашли в зал, одна стена которого была целиком из стекла – без видимой рамы, вровень с деревянными перегородками. Восточные горы спали за ней в гигантской немоте, свет струился из невидимых колодцев. Справа в нише исходила неизвестными ветвями светлая глиняная ваза. Их устроили за столиком у стеклянного проема, саке появилось незамедлительно. Поль разлил и откинулся на спинку стула. Затаив дыхание, Роза ждала.
– Мне так жаль, что я сбежал, – начал он.
Она хотела что-то сказать, но он остановил ее движением руки.
– Я хочу, чтобы ты знала, чем была для меня эта неделя.
Он улыбнулся, она улыбнулась в ответ.
– Я знаком с тобой уже двадцать лет, но после твоего приезда, несмотря на все, что мне было известно, я был поражен. На фотографиях видны были только безразличие и грусть. Я приготовился встретить дочь Хару, а передо мной оказалась незнакомая женщина.
Он сделал глоток саке.
– Я не ожидал ничего похожего на то, что ты есть.
– А что я есть? – спросила она, подумав: я каждый день задаю себе этот вопрос.
– Я пытаюсь это понять, – сказал он. И добавил задумчиво: – Во всяком случае, мощный цветок.
И после паузы:
– Хотя истины ради я должен напомнить, что ты плачешь каждые пять минут.
Им принесли сашими, он поблагодарил, сказал несколько слов. Официантка почтительно поклонилась, Роза поняла, что он попросил больше их не беспокоить.
– Когда я увидел, как на кладбище ты встала на колени и прикоснулась к земле, я полюбил тебя с немыслимой силой. Тогда я сбежал в Токио. Когда Сайоко передала мне твою записку, я сел в первый же поезд, но не знал, что мне делать. Я словно окаменел.
Сквозь огромное стекло Роза угадывала сияние гор, их доброжелательность застывших героинь. У нее возникло чувство, будто она пытается укорениться в незнакомой материи, и она испугалась, что ее снова сметет буря.
– Как Сайоко могла передать тебе мое письмо, если ты был в Токио?
– Она сфотографировала его телефоном.
– И прочла?
– Она не говорит по-французски.
– Это и не обязательно, чтобы понять.
Он насмешливо глянул на нее.
– Могут ли люди вроде нас обрести покой? – спросила она.
Он промолчал, и она добавила:
– Люди, которые столько перенесли…
Он опять не ответил.
– До сих пор мне это не удавалось, – сказала она.
– Мы прожили последние дни на ничейной земле, а настоящая жизнь начнется сейчас. Кто может сказать, что будет дальше? Но я готов попробовать.
Он коснулся ее руки.
– Я горю желанием попробовать, – сказал он.
Она наклонилась к нему, по щеке сбежала слеза.
– Я и представить не могу, что уеду, – прошептала она.
Увидела, как в его взгляде мелькнула та же странная нежность, которая раньше заставила ее поверить в существование другой женщины.
– Только Анна иногда помогает забыть вкус горя, – сказал он. – А сегодня вечером этот вкус исчез. Я думал, что нужно выживать, а оказывается, нужно умереть, чтобы заново родиться.
Она подумала о Кейсукэ Сибате, о том, что от него осталось, об его изможденной душе. Проглотила кусочек сашими из тунца, жирная тающая плоть принесла утешение.
– Я не могу вернуться с тобой к Хару, – сказал Поль. – Сайоко должна остаться там на ночь, а меня ждет Анна. Завтра утром я отведу ее на театральное представление. А потом заеду за тобой.
Она отложила палочки – разочарованная, растерянная.
– Тебе надо прочесть два письма, – добавил он.
К ним подошла женщина, и Роза узнала Бет Скотт.
– Бет, – сказал Поль, поднимаясь и обнимая ее, – что вас сюда привело?
– Деловой ужин, – ответила она, указывая на группу японцев за столиком у входа. Потом обратилась к Розе: – Выпьете со мной чаю завтра утром?
Предложение застало Розу врасплох, и она согласилась. Англичанка обратилась к Полю по-японски, тот кивнул. Она уже собралась удалиться, но обернулась и добавила несколько слов. Он растерянно взглянул на нее, коротко ответил. Роза провожала ее глазами, пока та возвращалась к своим сотрапезникам, говорила что-то шутливое мужчинам в костюмах, отчего те рассмеялись, подзывала официантку, которая торопливо подошла, очень низко кланяясь.
– Что она сказала? – спросила она.
– Назвала место, где вы завтра встретитесь.
– А потом?
Он заколебался.
– Yononaka wa mikka minu ma no sakura kana. Мир как вишневый сад, на который три дня никто не смотрел. Старая поговорка.
Она на мгновение задумалась.
– Что ты ответил?
Он помолчал.
– После пепла розы, – наконец выговорил он.
Он встал, она пошла за ним к выходу. Он помахал Бет. В лифте он притянул ее к себе и поцеловал. На улице их встретил дождь и ветер, он на несколько секунд сел в машину, оставив дверцу открытой.
– Кто перевел письма? – спросила она. – Ты? Я смогу это пережить? Или же Сайоко снова придется заворачивать меня в огромную шаль?
Он улыбнулся.
– Письма перевел я, – сказал он.
Наклонился к ней, коснулся ее губ и ушел.
Дома она пошла к себе в спальню, разделась, легла в темноте и долго не засыпала. В какой-то момент ночной просвет в тучах обнажил серебристую луну. Роза заснула с ощущением благодати. Утром она проснулась, тут же вскочила, быстро оделась, пошла в комнату с кленом и нашла там Сайоко за низким столиком.
– You meet Scott san at eleven, – сказала та. – Kanto coming at ten forty five[127].
Зазвонил телефон Розы. Голос Поля произнес:
– Роза.
Она засмеялась, ответила:
– Поль.
Он тоже засмеялся.
– Я встречусь с тобой после полудня, – сказал он.
Она повесила трубку. Вернулась в спальню, достала письма отца из врученного нотариусом досье, снова пошла в большую комнату и положила их на пол перед стеклянной клеткой. Сайоко посмотрела на нее поверх очков, Роза попросила кофе и улеглась на низкую софу. Без четверти одиннадцать она вышла из дома. Бледное солнце пробивалось сквозь бледный туман, утро в сером безразличии испускало дух. Недолгая поездка, и она вышла из машины у современного здания из светлого дерева; вдоль длинных застекленных проемов шли ажурные раздвижные деревянные панели, похожие на модное кружево. Вокруг вился канал из черного камня. Внутри полукруглый потолок нависал аркой из изогнутых деревянных реек. Все было прозрачным и изящно очерченным, неподвижная вода отражала роскошь неба. По другую сторону – зеленая лужайка, сад с кленом, вишневым деревом и карликовым бамбуком; я могла бы там жить, подумала она. В глубине зала она заметила Бет. Обстановка была выдержана в строгих черно-бежевых тонах. В передней части стояли низкие книжные шкафы, на пюпитрах лежали книги по искусству. Она мельком увидела изображения деревянных галерей, чайных плантаций, кимоно. Бет подняла глаза.
– Вы потрясающе выглядите, – сказала она.
Роза уселась напротив. Телефон англичанки зазвонил. Она послушала, сказала три слова по-японски, повесила трубку со словами:
– Сайоко беспокоится о вас.
– Что ее связывало с моим отцом? – спросила Роза.
– Связывало? Она была его домоправительницей на протяжении более сорока лет. Он доверил ей свою жизнь, не говоря о своих счетах и стирке.
– У нее есть муж? Дети?
– И даже внуки, как и у большинства ей подобных, живущих под гнетом долга, жертв, обязанностей и молчания. Для Сайоко смерть Хару – трагедия, но вы никогда не услышите от нее ни слова жалобы.
– Она вас не очень любит, – сказала Роза.
– Какой эвфемизм, – сказала Бет, – но в некотором смысле я ее понимаю. Японки, по сути своей, – светильник в тюрьме, а я прогуливаюсь со своей хандрой свободной женщины по их храмам и садам.
Перед Розой поставили черный лаковый поднос с пиалой матча в центре. На белой керамике в нескольких миллиметрах от верхнего края умирала цветущая вишневая ветка.
– Как необычно в это время года, – сказала Бет.
Ее пиала была коричневой, без узора.
– Итак, – сказала она, – Поль и вы.
Роза молчала.
– Жизнь удивительна, – снова заговорила Бет. – Я неверно о вас судила, вы не лишены способности меняться.
– Я могу вас еще удивить, – сказала Роза, – а вдруг завтра я брошусь в реку.
Бет коротко рассмеялась.
– Мало кого из мужчин я уважаю больше, чем Поля, – сказала она. – Достойны ли вы его? Клара была обворожительна, она его восхищала, делала его жизнь легкой и сияющей. А вы резкая, суровая, цельная, вы его не восхищаете, вы его потрясаете. Конечно, он думал, что придет день, когда он найдет покой с другой Кларой в подобии прежнего счастья, и тут появляетесь вы со своей меланхолией, гневом и скверным характером.
Она отпила глоток чая и добавила:
– Все будет непросто.
Роза чуть коснулась губами своей пиалы.
– Вы потеряли сына, верно? – спросила она.
Она поняла, что у Бет перехватило дыхание, увидела, как та заморгала, восхитилась ее самообладанием.
– Вам не откажешь в интуиции, – в конце концов признала англичанка.
– Вы человек холодный и жесткий, но на Поля смотрите как на сына, – сказала Роза.
Бет безрадостно улыбнулась.
– Вы тоже жесткая, – сказала она, – но мне с вами хорошо, потому что я вижу, вы находите здесь то же успокоение, что и я.
Роза была озадачена.
– В других местах красота меня подавляет. Только здесь потеря кажется не такой беспощадной. Почему? Не уверена, что так уж стремлюсь понять, – боюсь, что при свете знания я лишусь и краткой передышки. Но я прихожу в эти сады, режущие, как камни, и нежные, как мох, и становлюсь другой женщиной, которая на мгновение принимает то, что случилось. Смерть сына пережить невозможно, просто становишься кем-то другим, кто время от времени способен снова дышать.
Она глянула на Розу с грустью, к которой примешивалась усталость.
– С самой первой встречи я почувствовала к вам симпатию, – сказала она, – и поверьте, со мной такое не часто бывает. Вы сейчас готовы всем рискнуть и все потерять, так не упустите своего шанса.
– Вот интересный вопрос, – сказала Роза, – можно ли потерять то, чего никогда не получал?
Произнося «получал», она подумала о Поле с таким жарким желанием, что опустила голову.
– Самое тяжелое – это утратить способность давать, – ответила Бет. – Когда-то я была женщиной, которая любила и готова была броситься в огонь ради другого. Я лишилась этого по своей вине, и с того дня я скорее мертва, чем жива.
Она засмеялась с усталой иронией, элегантным движением провела рукой по лбу. Указала на пиалу Розы.
– Цветок вишни – мощный цветок. Его красивость лишь маска. Его буйная пылкость порождает безжалостную жажду, стремление к жизни, желание испробовать или умереть.
– Но в конце концов он умирает, – сказала Роза.
– В конце концов все умирают, да, – сказала Бет, – вот почему не стоит прежде времени противиться той партитуре, которую импровизирует жизнь.
Она тепло пожала Розе руку.
– Иначе, – сказала она, – это ад еще до ада.
Убрала свою руку, встала.
– Его звали Уильям. Он покончил с собой в двадцать лет. Это было тридцать лет назад, это было вчера.
Роза смотрела, как она удаляется, прямая и породистая в своем неисчерпаемом страдании. Потом тоже вышла из чайного домика и попросила Канто отвезти ее домой.
В пустой комнате с кленом она подошла к лежащим на полу письмам, снова увидела умирающую ветку вишни прямо у своих губ, представила себе цветы, буйство их лепестков – их жажду, ненасытность, безумное желание все испробовать и жить. Распечатала конверт, прочла первые строки и положила листок на стол. Роза, писал ее отец, мир как вишневый сад, на который никто три дня не смотрел.
12
В хаосе эпохи японского Средневековья, который летописцы тех времен назвали «мир наизнанку», один самурай-эстет, равно владевший искусством меча и каллиграфии, регулярно возвращался в свой дом в Кагосиме, на острове Кюсю. Там жили его жена и сын, а во внутреннем саду, окруженном деревянными галереями, рос изумительный клен. Когда ребенок подрос достаточно, чтобы высказать желание объездить архипелаг, отец указал на дерево с пламенеющими осенними листьями и сказал: все перемены в нем, он более свободен, чем я; будь кленом и путешествуй по своим преображениям.
Будь кленом
Она взяла другое письмо, распечатала его. Поль от руки приписал небольшое вступление: Я не стал переводить вводные формулировки с перечислением имен, титулов и положенными вежливыми оборотами и перехожу сразу к сути. Ее взволновал его размашистый, четкий почерк. Дальше шел отпечатанный на тонкой бумаге текст. В самом конце на месте подписи Хару поставил свою печать. Он писал:
Перед вратами смерти мною овладело властное желание сказать Вам то, о чем я умалчивал почти всю свою жизнь мужчины. Сорок лет назад я полюбил французскую женщину. Из этой недолговечной любви родилась девочка, которая скоро приедет в Киото получить мое завещание. Она не знала меня, но узнает Вас. Примите ее хорошо, покорнейше прошу Вас об этом, оставаясь Вашим слугой и вечным должником.
Рука Розы дрожала. Перед ней снова предстало кладбище, колыхание деревянных палок, камни в лишайниках, лестницы духов; она представила себе Поля перед могилой Хару, читающего письмо онемевшей толпе, в нескольких шагах от могилы своей жены, в нескольких шагах от могилы Нобу. Она положила листок на столик, снова взяла первое письмо.
Роза, мир как вишневый сад, на который никто три дня не смотрел. Вчера ты была веселым ребенком, раненым подростком, молодой женщиной в гневе, но мир вращается так быстро, что сегодня я обращаюсь к женщине из прошлого, хотя написать хотел той, какой ты стала сегодня. В час смерти становится удивительно легко составить опись своей жизни. Все уже рассортировано, осталась только голая кость жизни со своей главной сердцевиной. И сегодня я знаю: ничто не могло сравниться по важности с твоим рождением. Из всех сорока лет, прошедших с того момента, я вынес прежде всего любовь к тебе. Каким отцом я был бы, если бы после десятилетий отсутствия взвалил на тебя бремя своей болезни? Что я мог бы дать тебе из того, что не могу дать словами? Они избавят тебя от зрелища жалкого тела, от ужаса проигранных битв, от любви, обратившейся в наказание. Вместо всего этого я могу высказать тебе свое отцовское восхищение и радость оттого, что ты была частью моей жизни. Я смотрел, как ты росла, падала, поднималась, всегда цельная, всегда особенная, всегда несчастная. Наш неспокойный архипелаг приучил нас, японцев, к неумолимости горя. Именно благодаря этому прирожденному бремени мы сумели превратить нашу землю катаклизмов в эдем, и сады наших храмов являются душой этой страны бедствий и жертв. А благодаря моей крови ты постигаешь красоту и трагедию мира так, как не могут воспринять ее французы, вскормленные своими милосердными краями. В нашу вывернутую наизнанку эпоху, которую нам выдают за современность, твоя японская душа обладает властью превращать разочарование и ад в поле цветов. Не сердись на меня за то, что я заставил тебя бродить из храма в храм, отчасти это была шутливая выходка, но еще искренняя надежда, потому что я знаю, как велика их способность нести покой и преображение. Праздные прогулки и слова, не считая имущества и произведений искусства, – вот мое истинное наследие. Ты мощный цветок, непредсказуемый и стойкий, я верю в твою силу, в твою решимость, а еще я надеюсь, что эти десятилетия молчания не прошли напрасно и что, несмотря на смерть, это письмо передаст тебе мое сердце и мою любовь. И тогда без потрясений и трагедии моя жизнь перейдет в тебя.
Роза, раскинув руки, легла прямо на пол. Клен тихо подрагивал. Я дома, подумала она и засмеялась. Прошло немало времени, пока она услышала, как раздвигается входная дверь и приближаются шаги Поля. Он сел рядом с ней, оперся об пол, обняв ее одной рукой за талию. Она поняла, что плакала безмолвными слезами, текучими и размеренными, как дождь. Он погладил ее лоб, пальцем смахнул слезу. Она посмотрела на него, он ее обнял, и они пошли в спальню. Она с силой тонущего притянула его к себе и сжала, как накануне. Придет ли день, когда я буду желать его по-другому? – спросила себя она. Они были предельно серьезны, и эта серьезность придавала особый пыл каждому движению; их нагота казалась Розе чудом; наслаждение было жестоким, счастливым; Поль смотрел на нее с первозданной радостью, как человек, освобожденный от бремени. В момент оргазма его лицо стало таким, какого Роза еще не видела: сияющим, без следов печали. Она приникла к нему, спиной к его груди, он обвил ее руками, уткнулся лбом в ее затылок. Потом они посмотрели друг на друга. Поль нашарил куртку у себя за спиной, вытащил оттуда конверт с печатью Хару.
– Оригинал, – сказал он.
Читать бесплатно другие книги:
