К югу от платана Уэббер Хэзер

24

Блу

– Она похожа на один из лунных цветочков, что растут у Марло в садике, – сказал Мо. Он сидел на диване с Флорой на руках и разглядывал ее, словно самый прекрасный цветок из всех, что ему доводилось видеть. И малышка отвечала ему тем же. – Как ее зовут?

– Флора, – ответила я и поцеловала его в мягкую щеку.

Он спрашивал об этом уже в третий раз за последние двадцать минут. Было около восьми утра. Я хотела было разобрать подарки, которые вчера нашла на крыльце, – теперь ими была усыпана вся гостиная – и разослать открытки с благодарностями. Но потом подумала, что побыть с Мо сейчас важнее, и подсела к нему на диван.

У Марло с утра были какие-то дела, и она попросила меня приглядеть за ним. Мне любопытно было, куда это она отправилась. Я попыталась расспросить ее перед уходом, но она лишь улыбнулась и заверила, что скоро вернется.

Уже второе утро подряд они с Мо не выходили завтракать во двор, но кажется, эти нововведения совсем его не огорчали. Сияние, еще недавно исходившее от него, погасло, а взгляд стал такой отстраненный, что у меня разрывалось сердце. Кажется, и магия Флоры перестала ему помогать. Я понимала: рано или поздно он уйдет от нас так далеко, что вернуть его мы уже не сможем. Сколько нам еще осталось быть с ним? Неделю? Две?

Я положила голову ему на плечо.

– Я люблю тебя, Мо.

Он потер то место на щеке, куда я его поцеловала, и улыбнулся.

– Ты славная девочка. Как тебя зовут?

У меня задрожали губы.

– Блу Бишоп.

Он потер подбородок.

– Бишоп. Я знаю эту фамилию. Славные люди.

Кивнув, я посидела с ним еще немного, стараясь справиться с чувствами. Но тут Флора принялась жаловаться на жизнь, Мо разнервничался, я подхватила ее на руки и начала укачивать.

– Мо, ты голодный? Завтрак почти готов.

Он кивнул и погладил себя по животу.

– Как волк.

– Сейчас-сейчас, еще пара минут, – крикнула из кухни хлопотавшая у плиты Перси. Она жарила яичницу с сосисками.

Попозже она собиралась навестить Кибби, а я – выпить в книжном кофе с Генри, а остаток дня провести с Флорой. Сару Грейс я в последний раз видела вчера в больнице, но мы обменивались сообщениями, и казалось, в наших отношениях ничего не изменилось.

Я была рада этому. За последние пару недель мы очень сдружились, и я всем сердцем надеялась, что открывшаяся правда нашу дружбу только укрепит.

Ясно было, что в больнице Перси, скорее всего, столкнется с Джинни. И я очень надеялась, что та будет держаться вежливо. Она у меня сегодня из головы не выходила, но, несмотря на грядущую битву за опеку, мне никак не удавалось увидеть в ней врага. Ведь мы хотели одного и того же – чтобы Флора росла благополучной, счастливой и любимой. Как здорово было бы, если бы все сложилось иначе. И мне удалось бы узнать Джинни получше не в зале суда.

Она все же была моей матерью.

Мне трудно было свыкнуться с этим. Она так ужасно обходилась со мной все эти годы, что новость о нашем родстве не вызвала у меня никаких теплых чувств. И все же отчасти я понимала, почему она так себя вела. Она ведь считала, что Мак подвел ее и что все Бишопы испорчены до мозга костей.

О Твайле я тоже много думала. Задавалась вопросами, на которые не было ответов. Мне сложно было представить, что однажды я перестану считать ее матерью, и я решила, что даже пытаться не стану. Она навсегда останется моей мамой. Моей Твайлой.

Ветер не тревожил меня все утро. Я попыталась представить себе, какой была бы моя жизнь, если бы я не умела находить пропавшие вещи. Если бы не бегала каждое утро в лес на поиски. Если бы не знала семьи, в которой выросла. Если бы не столкнулась с трудностями, которые многому меня научили. Если бы не слышала зова ветра. Если бы не встретила Марло и Мо, заменивших мне бабушку и дедушку.

Это было… непостижимо.

Подобно ветру, медленно и верно придающему форму прибрежной скале, все случившееся со мной сделало меня такой, какой я была сейчас. И мое прошлое сквозило в каждой моей черте. В том, что я ничего не принимала как должное. В том, что любила печь. В том, что своими рисунками старалась убеждать, а не принуждать. В том, что всегда мечтала о большой семье. В том, как любила.

Я мечтала стать нормальной – но лишь потому, что слишком переживала, что обо мне и о моей семье думают другие. А на самом деле это было неважно. Значение имело лишь то, что думаю я. Я гордилась тем, какой стала, любила свою семью. И знала, что никому больше не позволю убедить меня, будто я не имею права быть частью общества. Я была таким же полноправным его членом, как и все остальные.

Я вдруг осознала, что больше не хочу уехать из Баттонвуда. Мне не нужно было переезжать, чтобы начать с чистого листа. Все дело было в правильном внутреннем настрое. И пускай мне не сразу удалось его обрести, но теперь мне ужасно любопытно было, куда он меня заведет.

Поцеловав Флору в лоб, я прижала ее к себе и стала медленно кружиться по комнате, а Мо с улыбкой наблюдал за нами. Малышка постепенно засыпала, тяжелела у меня в руках. У стола я остановилась и критическим взглядом окинула последнюю иллюстрацию к книге. Я закончила ее сегодня утром и, пожалуй, была довольна тем, что получилось. Я с улыбкой разглядывала Зайчушку-Попрыгушку, изображенную на уроке в балетной студии. Руки ее были раскинуты в стороны, а ноги исполняли нечто среднее между классическим балетным па и элементом тай-чи. Сканер я уже перевезла на ферму, так что нужно было вечером зайти туда, отсканировать все рисунки и отослать их редактору.

Пролистав свой альбом, я остановила взгляд на птице, смотревшей на меня с одной из страниц. Недавно у меня родилась идея написать книгу о мудрой вороне, чьи советы люди не всегда понимали верно. Я даже уже сделала пару набросков – нарисовала одну черную птицу и одну золотую. Пока я склонялась к тому, чтобы героиней книги сделать золотую. Мне не терпелось воплотить свою идею в жизнь, но, к сожалению, времени на новые рисунки сейчас не оставалось. У меня этим утром было еще слишком много дел.

– Блу, – негромко окликнула меня Перси и подбородком указала на диван.

Обернувшись, я увидела, что Мо начал клевать носом. Я вернулась к дивану, наклонилась и накинула на него плед и долго еще не распрямлялась – вглядывалась в его лицо, стараясь навсегда сохранить в памяти его черты. Меня не оставляло ощущение, что нам недолго осталось быть вместе.

С Флорой на руках я вышла на террасу и стала разглядывать пестревшие во дворе цветы – это всегда меня успокаивало. Я ждала, что меня привычно потянет в лес, но этого не происходило – теперь, когда правда открылась, мне больше нечего было там искать. Однако я вдруг поняла, что скучаю по лесным прогулкам, и пообещала себе, что вскоре вновь отправлюсь по знакомому маршруту. Быть может, с Генри. Или с Марло. Или с Сарой Грейс. Но в любом случае обязательно остановлюсь у Пуговичного дерева, чтобы сказать ему спасибо.

– Может, накрыть завтрак во дворе, чтобы Мо было привычней? – спросила Перси, выкладывая яичницу на тарелку.

– Хорошая идея.

От звука моего голоса Мо заморгал, открыл глаза и растерянно огляделся по сторонам, явно не понимая, где он.

– Мо, ты голодный? – громко спросила я. Наверняка он не помнил, что я уже задавала ему этот вопрос. Флора так крепко уснула, что даже не вздрогнула от звука моего голоса.

– Да, мэм. – Он силился подняться с дивана. – Очень.

Перси бросилась к нему, помогла встать и вывела во двор. Вскоре мы уже накрыли стол в патио. Я как раз собиралась положить Флору в колыбельку, когда кто-то негромко постучал в дверь. Выглянув в окно, я опешила – на крыльце стояла Джинни. В руках у нее был небольшой подарочный пакетик. Набрав в грудь побольше воздуха, я распахнула дверь.

– Здравствуй, Блу, – сказала она, перевела взгляд на Флору, а затем снова на меня. – Надеюсь, я не помешала. Мне хотелось поговорить с тобой.

– Мы как раз собирались завтракать.

Сердечко Флоры тихонько трепетало рядом с моим, напоминая, что необязательно становиться черствым, если на твою долю выпали боль и горе. В душе всегда должно оставаться место для прощения. И исцеления.

– Заходите.

Джинни сделала шаг назад.

– Уверена? Я могу прийти в другой раз.

Уже одно то, что она все же решилась здесь появиться, меня поразило. Твайла после таких новостей несколько недель не вставала бы с постели. Таков уж был ее способ справляться с горем: отползти в нору и зализывать свои раны в одиночестве. Я мысленно запретила себе сравнивать их. У них обеих были свои сильные… и слабые стороны.

– Конечно, уверена. Оставайтесь. Я все равно не голодная. Налить вам что-нибудь?

– Нет-нет, спасибо.

Она быстро огляделась, словно хотела за один раз запомнить все детали обстановки. О разбросанных по всей комнате подарках не сказала ничего, но, увидев на столе рисунки, подошла поближе и склонила голову набок, разглядывая их.

– Они прекрасны.

– Спасибо.

– Это Дельфина? – спросила она, указав на ворону.

– Не совсем. Но в каком-то смысле она станет прототипом героини моей новой книги.

– Я однажды видела ее вблизи. Она была очень красива. Вот эта ворона, черная, получилась очень на нее похожей.

– Правда? – До сих пор я слышала, что ворона не любит приближаться к людям, предпочитает смотреть на них с верхушки дерева.

– Это случилось… – она с трудом сглотнула, – вскоре после твоего рождения. Я пошла к Пуговичному дереву. Села на холодную землю и заплакала, а она опустилась рядом со мной. Я посмотрела на нее и увидела, что она тоже плачет. Глаза у нее были золотые, и плакала она золотыми слезами. Раньше я никому об этом не рассказывала.

Золотыми слезами. У меня по плечам побежали мурашки, и я растерла их – аккуратно, чтобы не потревожить Флору.

Джинни с тоской взглянула на нее, и я не смогла сделать вид, будто не замечаю безмолвной мольбы в ее глазах.

– Хотите ее подержать?

– А можно?

– Она иногда пускает слюнки во сне. Давайте я вас пеленкой прикрою.

– Все нормально, – отозвалась она и поставила подарочный пакетик на стол. – От капельки слюны еще никто не умер.

Эти слова так напомнили мне Твайлу, что я невольно улыбнулась. Интересно, смогли бы они подружиться? Я этого не знала. И понимала, что никогда уже не узнаю.

Я передала Флору Джинни. Она взяла ее на руки, затем подняла глаза на меня, и я заметила, что в них сверкнули слезы.

– Она так похожа на тебя и Сару Грейс, когда вы были новорожденными. Эти волосы точно от Кэботов.

– У меня были такие же светлые волосы? – Я-то себя помнила только русой.

Она кивнула.

– А сейчас они у тебя того же цвета, что были у Мака. Ты так на него похожа, что порой мне было больно на тебя смотреть. Сразу всплывали тяжелые воспоминания.

Мне вспомнились все те случаи, когда она демонстративно от меня отворачивалась. Я-то думала: она так себя ведет из-за того, что я Бишоп. Но все оказалось куда сложнее. Я напоминала ей человека, которого она когда-то любила и потеряла.

– А теперь?

– Мне по-прежнему больно, но уже по другой причине. – Всхлипнув, она крепче прижала Флору к себе. – Этот пакетик для тебя. Ты говорила, что нашла в коробке с памятными вещами мою пуговицу и свою детскую шапочку. И мне захотелось тоже добавить в нее кое-что, если ты не против.

Охваченная любопытством, я открыла пакетик и вытащила из него плюшевого кролика, расшитого серебряными нитями, и вырезанную из дерева птичку – тело ее представляло собой три плоских колечка.

– Это прорезыватель, Мак сделал его для тебя вскоре после того, как узнал, что я беременна. А кролика примерно тогда же купила я сама – для твоей будущей детской.

В горле у меня застрял комок.

– И вы все это время их хранили?

– Конечно. Может, я и потеряла тебя, но уж точно не забыла. Блу, я хочу, чтоб ты знала: если бы я хоть на минуту могла представить, что ты моя, я бы забрала тебя. И ничто бы меня не остановило. Я знаю, у тебя было трудное детство, и мне горько думать о том, как ты мучилась, в то время как я была совсем рядом и… ни о чем не догадывалась.

Я жестом остановила ее.

– Единственное, о чем я жалею, – это о том, что мне так рано пришлось потерять своих близких. Пускай они были не идеальными. Зато они меня любили.

– Жаль, что мне не довелось узнать Бишопов получше, но нам с Маком приходилось скрывать наши отношения. Он тепло отзывался о родных, но для себя хотел лучшего будущего. И для своей собственной семьи тоже. В школе он не слишком хорошо учился – зато у него были другие таланты. Он умел резать по дереву, мог перебрать двигатель, разобрать тостер, починить его и собрать снова. И когда судья дал ему возможность избежать тюрьмы, он ухватился за этот шанс. Считал, что в армии многому сможет научиться и это после поможет ему устроиться в жизни. – Она покачала головой. – Если бы только он остался в Баттонвуде…

– Я по опыту знаю, что играть в игру «что, если…» не имеет смысла. Останься он тут, и мог бы оказаться в одной машине с Таем и Уэйдом в момент аварии.

Я подумала, что однажды, может, и расскажу ей, почему мои братья решили ограбить банк, но не сейчас. Пока я не готова была так откровенничать. Вместо этого я кивнула на диван.

– Садитесь, пожалуйста. Тяжело долго стоять с ребенком на руках.

Она села и вгляделась в разгладившееся во сне личико Флоры.

– Она хорошая девчушка?

– Лучше и быть не может. – Мне вдруг захотелось поскорее отобрать девочку, но я сдержалась.

– У нас с Сарой Грейс этим утром состоялся долгий разговор, – сказала Джинни.

– И как она?

– Злится.

Я кивнула.

– Думаю, у всех нас есть причины для злости.

– Да, это верно. Признаю, я совершала ошибки. Никто не идеален, хотя, Господь свидетель, я очень старалась стать такой. Думала, что я проклята, обречена до конца жизни быть несчастной, и все силы бросила на то, чтобы доказать, что это неправда. Что у Платана нет надо мной власти, и у меня все равно может быть идеальная семья.

Я хотела возразить, что идеальных семей не бывает, но потом вспомнила, что именно такой Пуговичное дерево видело нашу с Джинни и Маком семью. Я попыталась вообразить, как бы это могло быть, и не смогла.

– В погоне за совершенством я многим причинила боль. Из страха старалась заглушить в Саре Грейс фамильные черты Бишопов. А в итоге она лишь чувствовала себя неудачницей, разочарованием для меня, что совершенно не соответствует действительности. – Джинни нахмурилась. – И принимала решения, о которых впоследствии пожалела… – Она покачала головой. – Наверное, и Кибби поступила бы иначе, если бы так не боялась моего осуждения… Я не смогла убедить ее, что мне можно доверять, и наверное, никогда не прощу себя за это. Но, надеюсь, она когда-нибудь сможет меня простить. И тут мы переходим к Флоре.

Я оцепенела.

– Мэри Элайза не спросила моего мнения, когда забирала тебя. Для меня ты просто… исчезла. Но у Кибби был – и есть – выбор. Она вправе сама решать, как поступить с Флорой. Я пыталась отобрать у нее это право, потому что считала, что знаю, как будет лучше. Точно, как Мэри Элайза, полагавшая, что знает, как будет лучше для меня. – Губы у нее задрожали, и она пригладила Флоре волосы. – Я бы с радостью растила эту малышку, но она не моя, и решать тут не мне. Она твоя. Я приму решение Кибби. И поддержу тебя. Но очень надеюсь, что ты все же не вычеркнешь меня из ее жизни. И своей тоже.

Я стерла слезинку со щеки. Мне и представить было трудно, каково это – быть частью семейства Кэбот. Но я была не прочь это выяснить. Засиять ярко, объединив внутренний свет Кэботов и Бишопов.

– Не знаю, что вам ответить, кроме того, что, конечно, мы с радостью будем с вами общаться.

И Джинни улыбнулась мне дрожащими губами.

Улыбки у нас тоже оказались одинаковыми. Я задумалась, сколько же еще в нас похожего, и поняла, что с нетерпением жду возможности это выяснить.

В сумочке у Джинни зазвонил телефон. Она осторожно перехватила Флору, достала его и нахмурилась, взглянув на экран.

– Это из больницы. Алло?

Внутренности мои завязались в узел. Джинни отвечала односложно, а вопросов, которые ей задавали, я не слышала. Наконец она дала отбой, встала, поцеловала Флору в макушку и отдала ее мне.

– Нужно ехать. Зови и Перси тоже. Кибби захочет ее увидеть.

– Что случилось? – в панике спросила я.

Лицо Джинни словно озарилось изнутри.

– Кибби лучше. Она пришла в себя и зовет нас.

25

– О, судья Квимби, как приятно, что мы случайно с вами встретились, – сказала Олета Блэксток. Судья столкнулся с ней, когда спускался по ступеням здания суда к своей машине.

Может, конечно, у него разыгралось воображение, но он готов был биться об заклад, что она его тут караулила. Он видел из окна, как она прохаживалась по тротуару. Это голубое платье и шляпку-таблетку не узнать было трудно.

– Добрый вечер, мисс Олета, – отозвался он и, изогнув бровь, покосился на ее прочные черные туфли.

– Надеюсь, вы сможете уделить мне одну минуту? Я бы хотела поговорить о Блу Бишоп.

– Мне казалось, вы уже высказались на этот счет.

– Порой у меня путаются мысли, – отмахнулась Олета. – Годы берут свое. Старость никого не щадит. Скажем, я пересмотрела свое мнение относительно Блу Бишоп и Флоры и хотела бы поставить вас об этом в известность.

Олета могла говорить что угодно, все знали, что более острого ума, чем у нее, не найдется во всем Баттонвуде. Интересно, что же она так жаждала ему сказать? Судья окинул взглядом ее победившую гравитацию шляпку и яростные глаза-угольки.

– Слушаю вас.

Олета стиснула кулаки, казалось, кто-то невидимый тянет из нее каждое слово клещами.

– Возможно, я неверно судила о Блу Бишоп. И я бы хотела взять свои слова обратно, чтобы они никак не повлияли на ваше решение. Прошу вас не учитывать их во время предстоящего слушания.

– Что же заставило вас так резко изменить мнение?

В остывших угольках на мгновение затеплилось пламя.

– Бывают моменты, когда семья становится важнее гордости.

И судья сразу понял, что к этому разговору приложил руку ее внук Генри. Вот и молодец, подумал он.

– Лично я считаю, что семья вообще важнее всего на свете.

– Это все сантименты, меня на подобную сладенькую чушь не купишь.

Оно и видно, подумал судья, но вслух этого сказать не осмелился.

– Немного подсластить жизнь не помешает, это весь мир может изменить к лучшему.

Олета помолчала, обдумывая его слова, затем кивнула.

– Что ж, если у меня разболятся зубы, я буду знать, кого за это благодарить, – провозгласила она, затем развернулась и гордо прошествовала прочь.

Глядя ей вслед, судья вспомнил: он ведь так и не сказал ей, что слушание не состоится. Хотя в каком-то смысле он рад был, что так вышло. Жаль, Блу не видела, как Олета – пускай и не по своей воле – выступала тут в ее защиту. Зрелище было потрясающее. Не думал он, что когда-нибудь до этого доживет.

Направляясь к машине, судья размышлял о том, что хорошо бы малышка Флора узнала однажды, как ее появление на свет изменило этот город и его жителей.

Изменило к лучшему.

Блу

– Блу, – сказала Перси, – сжалься надо мной и сядь. У меня от тебя головокружение.

Мы ждали своей очереди повидаться с Кибби. Сейчас с ней были Сара Грейс, Джинни и Джад. Выглянув в окно зала ожидания, я увидела во дворе Генри с Флорой и Мо и улыбнулась с нежностью, вспомнив, как легко он согласился поехать с нами в больницу. Нужно будет в качестве благодарности испечь его любимое печенье – с ирисками.

На подоконник, громко каркая, сели четыре вороны. Но золотых глаз не было ни у одной из них.

– Так странно, правда? – сказала Перси.

Я опустилась на стул.

– Ты про ворон?

Она удивленно покосилась на меня.

– Нет. Не про ворон.

– Прости, – рассмеялась я. – У меня в последнее время одни вороны на уме. Вон те за мной наблюдают, точно тебе говорю. Так что, по-твоему, странно?

– Ты как минимум, – в шутку бросила она.

Как же приятно было видеть, что она снова смеется.

– Я много думала обо всем этом, – наконец заговорила Перси. – Если бы не Флора, мы бы так никогда и не узнали, кто ты на самом деле. Кстати, надеюсь, отныне ты будешь называть меня тетушка Перси?

Она впервые завела речь о результатах анализов и о том, как изменились после них наши родственные связи. Только на бумаге, конечно.

– Да ни за что в жизни.

– Что? Это возмутительно! По-моему, «тетушка Перси» звучит прекрасно.

– Пускай Флора тебя так называет. А для меня, Перси, ты навсегда останешься младшей сестрой. То, что мы узнали, никак на это не влияет.

– Ты Кэбот. До сих пор поверить не могу!

– Во мне течет кровь Кэботов, но я все равно была и остаюсь Бишоп. – Открывшаяся правда не могла этого изменить. Ни на йоту. – Ты же знаешь, я всегда хотела большую семью. Но никогда и подумать не могла, что найду вторую половину генеалогического древа.

– Это все потому, что у тебя дар находить потерянные вещи, – улыбнулась она.

Я всем сердцем надеялась, что он меня не покинул. Мне нравилось помогать людям таким необычным способом.

– Но я правда много думала о нашей семье и всех этих родственных связях. Тетка, сестра, кузина – это ведь имеет значение только в биологии.

– Тетка – сестра отца или матери, – отчеканила она, словно зачитывая статью из словаря.

Раз уж Перси взялась цитировать словарь, значит, она и правда много думала о родственных связях. Я не представляла, к чему она клонит, и не была уверена, что она сама это понимает. Но решила: пускай говорит, ее эта тема явно зацепила.

– По-настоящему делает людей родными любовь. По крайней мере, я так считаю. Потому и друзья иногда становятся для нас почти членами семьи. А со временем ты понимаешь, что они твоя семья и есть. Но, Блу, сказать по правде, я никогда не относилась к тебе как к сестре.

Я раскрыла рот от удивления.

– Как ты можешь так говорить?

– Ты меня не поняла. Я всегда знала, что однажды ты станешь прекрасной матерью. Потому что именно такой мамой ты была для меня. Я знала это без всяких анализов, а сейчас они мне и подавно не нужны.

Со слезами на глазах я обняла ее. Она положила мне голову на плечо, как делала в детстве, когда я укачивала ее перед сном. Я ни минуты не жалела о том, что мне пришлось ее растить. Жаль было только, что Твайла, с головой уйдя в свое горе, так много пропустила.

Дверь зала ожидания распахнулась, и вошла Сара Грейс.

– О! Мне вернуться в палату?

– Нет! – хором вскрикнули мы с Перси, вскакивая на ноги.

Сара Грейс улыбнулась.

– Теперь вам к ней можно.

– Перси, иди вперед, – сказала я. – Я догоню.