Охота на сопках Маньчжурии Морозов Владислав
Поэтому слегка пьяненькие дамочки и обе юные барышни (этим практически не наливали – малы ещё), томно поедая меня синими очесами, начали просить «чего-нибудь этакого».
На что именно они намекали, понять было сложно. Чего «этакого» из категории того, что они не видели, я им мог предъявить?
В общем, я понял, что, похоже, придётся вспомнить кое-какие иные навыки, и потребовал гитару. Была слабая надежда на то, что инструмент не сыщется, но, хоть и не сразу, гитару нашли. Богатую. Прямо-таки в цыганском стиле, даже с розовым бантом на грифе.
Если честно, играть я почти что не умею, так, древнее дворовое баловство, которое не особо пригодилось по жизни. В целом, как я для себя определил, получается у меня это практически как хером по струнам. Даже для внутреннего потребления – очень так себе, позорище, Эдуард Суровый какой-то. Но, если вдуматься, те же Окуджава и прочие Галичи тоже не были Высоцким, Зинчуком или Ричи Блэкмором, а просто предпочитали декламировать свои стишата под некий условный «трень-брень» по струнам. Ну а если кто-то потом придумывал для их стихов приличную музыку – это уже совсем другая история, не имеющая отношения к самим поэтам.
Короче говоря, я рискнул. Взял гитару и, как мог, запел:
Op ’n berg in die nag
L ons in donker en wag
In die modder en bloed l ek koud
Streepsak en ren kleef teen my
En my huis en my plaas tot kole verbrand
Sodat hulle ons kan vang
Maar daai vlamme en vuur
Brand nou diep, diep binne my
De La Rey, De La Rey
Sal jy die Boere kom lei?
De La Rey, De La Rey
Generaal, Generaal
Soos een man, sal ons om jou val
Generaal De La Rey
Oor die Kakies wat lag
’n Handjie van ons teen ’n hele groot mag
En die kranse le hier teen ons rug
Hulle dink dis verby…
Ну и далее всё в том же духе. Да, да, не смейтесь, ребята. Я понимаю, что песня, которую родившийся в 1978 году в ЮАР Луи Пеплер, больше известный почтеннейшей публике как Бок ван Блерк, спел аж в 2006 году, не слишком-то подходит для реалий Англо-бурской войны, хотя от её текста, помнится, всё-таки слегка зассало правительство паразитирующих на руинах свергнутого режима апартеида чёрных нуворишей – сочли за призыв к восстанию, но быстро охолонули.
Однако не петь же мне было в тысяча первый раз про Трансвааль, который горит в огне, и сидящего под деревом раскидистым печального бура? Разумеется, в процессе «исполнения» я ужасно переврал не только мелодию, но и слова, поскольку бурский язык, больше известный как африкаанс, – это вообще не подарок, во всех смыслах, а я эту песню помнил исключительно на слух, хотя глазами текст тоже, было дело, читал. Но подозреваю, что слушателям вполне хватило даже такого корявого исполнения, поскольку получилось вполне себе жалостливо и в меру непонятно.
По-моему, все присутствующие были прямо-таки в ахере от моей «антихудожественной самодеятельности».
– Это на каком же таком языке? – поинтересовался заметно потрясённый и, кажется, малость протрезвевший (возможно, непонятный язык навёл его на мысли о «белочке») Брдыч-Муранский.
– На африкаанс, – охотно пояснил я.
– А что, разве у буров свой язык? – заметно удивился слегка пьяный подпоручик Пауксон, явно плохо учившийся в гимназии.
– А вы не знали? – притворно удивился я в ответ.
– А про что эта песня, господин Рейфорт? – захлопала длинными ресницами младшая интендантская дочь Екатерина Ростиславовна.
Я начал объяснять барышне, а заодно и всем присутствующим, что генерал Коос Де ла Рей для буров примерно то же самое, что для нас был Михаил Илларионович Кутузов в 1812 году. Ну а по тексту – дескать, враги сожгли наши дома и сгубили наши семьи, куда теперь пойти бурам, кому нести свою печаль… Тут, как-то рывком поняв, что это немного не из той оперы (за ван Блерком вдруг явственно замаячил Михаил Васильевич Исаковский на пару с Матвеем Исааковичем Блантером, и это при том, что пьян я не был, всего лишь прикидывался!) и дальше неизбежно возникнут перекрёсток двух дорог и травой заросший бугорок с горькой бутылкой на гробовом камне, я закончил свой примерный перевод так: «Мы сидим на горе, все в грязи и крови, вокруг англичане в хаки, генерал Да ла Рей, Лев Западного Трансвааля, приди и возглавь нас, мы сплотимся вокруг тебя и сколько раз увидим англичан, столько раз и убьём…»
В этом месте я чуть не прикусил язык, осознав, что меня опять занесло куда-то не туда, а именно в сторону фронтовой лирики Константина Симонова, и я предпочёл замолчать, едва не сказав в финале «в общем, все умерли» и мысленно заржав по этому поводу.
Но, так или иначе, подобный «перевод», кажется, устроил всех, дамочки и барышни сочувственно пригорюнились, а господа офицеры опрокинули по новой рюмке.
Куда хуже былото, что меня попросили спеть ещё. А поскольку насчёт того, когда и что именно начали петь, в моём образовании имелись кое-какие пробелы, я допустил ряд досадных оплошностей. Допустим, пара романсов на слова Дениса Давыдова (запомнил из кино с Андреем Ростоцким – что-то там про трепетание, воздух для дыхания и прочее) или «Дорогой длинною» тут были к месту, а вот с исполнением окуджавовских «Господа юнкера» я явно дал маху (начал петь раньше, чем сообразил, что это вообще-то 1970-е!), хотя и успел невзначай изменить в строчке «на германской войне только пушки в цене» «германской» на «японской». Когда меня потом с заметным удивлением спросили, откуда эта песня и чьи слова, я сказал, что не знаю чьи, а услышал я эту песню на одном вечере в Санкт-Петербурге. Слава богу, что не успело дойти до разных там казачьих песен от самого известного питерского еврея со «Скорой помощи» – из-за недостатка в голове подходящих текстов уже прямо-таки вертелись на языке все эти «не буди казака, ваше благородие», «только шашка казаку во степи подруга» и прочее. Ей-богу, я бы точно затрахался объяснять людям из начала прошлого века, кто такой Александр Розенбаум и зачем он нужен…
Дальше, к моей несказанной радости, гитара перешла к другому исполнителю песен ртом, прапорщику Грекову, который мало того что выглядел красавчиком (так и просился на афишу с надписью «Известный исполнитель русских народных романсов» или что-то вроде того), так ещё и играть умел, да и слухом с голосом обделён явно не был. Ну а репертуар у него был куда более привычный для здешних обывателей.
Вечерело. Прислуга зажгла керосиновые лампы, и стало романтичненько. По моему впечатлению, изрядная часть господ офицеров надралась в зюзю. Что было странно, учитывая относительно небольшое количество выпитого за столом. По меркам из моего времени, когда частенько нажирались до памороков с последующим расстройством «оперативной памяти», причём крайне непонятным пойлом мутного происхождения, – считай, почти ничего. А ещё говорят – гусары пить умели. Хотя вокруг меня были сплошь представители совсем иных войск, и разной там лёгкой кавалерией здесь и не пахло…
Большинство господ офицеров предпочло сесть поудобнее и слушать, как Греков с дамами и барышнями поёт под умелый перебор гитарных струн про то, как «динь-динь-динь, колокольчик звенит». Я почему-то сразу вспомнил фильм «Про уродов и людей» и слегка заскучал. В этот момент я заметил, как лейтенант Зиновьев в компании Брдыча-Муранского, взяв по сигаре из пожертвованной мною коробки, направляются к выходу. Поскольку специальной курительной комнаты в доме интенданта Талдытова предусмотрено не было (до такого уровня комфорта он всё-таки не дотягивал), они явно нацелились на дегустацию «гаван» где-нибудь на свежем воздухе. Я, хоть и не курящий, потянулся за ними – не дай бог опять начнутся расспросы про африканскую жизнь и прочий Трансвааль с Оранжевой Республикой…
Оба «заядлых курильщика» не пошли особо далеко, предпочтя залипнуть на перилах интендантского крыльца, где долго и неумело прикуривали эти самые «табачные изделия». Слава богу, хоть кончики сигар отрезать ума хватило…
Затянувшись, Брдыч-Муранский закашлялся, то ли спьяну, то ли с непривычки. Зиновьев сочувственно захихикал. Как я успел понять (а они называли друг друга на «ты» и по имени), оба офицера были как минимум давними партнёрами по картёжной игре и оттого вели себя вполне панибратски…
В доме страстно выводили под гитару что-то там про «ах, зачем эта ночь». А через пару минут нашего нахождения на крыльце невнятный и привычный шумовой фон канонады вдруг сменился свистом. Потом где-то далеко, похоже, где-то над гаванью, бабахнуло, но вспышки или пожара не было, даже оконные стёкла почти не дребезжали. Явный «прилёт из крупного калибра», как говаривали в совсем иные времена на Донбассе.
– Это что? – поинтересовался я, упорно продолжая изображать заезжего дилетанта.
– А что это может быть, по-вашему, дорогой господин военный журналист? – хитро прищурился Зиновьев.
– Мой опыт подсказывает, что это весьма похоже на снаряд крупного калибра.
– Угадали. Японцы периодически палят по гавани, видимо, целят по кораблям, но в основном мажут, – охотно пояснил лейтенант.
Ну это пока они мажут, стреляя больше для острастки. Насколько я помнил, ближе к концу года японцы захватят ряд господствующих высот, подтащат поближе одиннадцатидюймовые орудия и, уже точно корректируя их огонь, расстреляют оставшиеся в Порт-Артуре корабли Первой Тихоокеанской эскадры. Но всё это будет потом…
Просвистело и бахнуло ещё пару раз. Потом, уже множественно, какими-то громкими «тых-тыхами» с перекатами загудело где-то, как мне показалось, за окружавшими крепость высотами.
– А это что? – спросил я на всякий случай.
– Похоже, наши, береговые стали отвечать, – выдохнул из себя облако сигарного дыма Зиновьев.
– Ну-ну, – только и сказал я на это.
И тут автоматика в моей голове прямо-таки взвыла. Наконец-то в пределах видимости появилась долгожданная отметка о нужном мне «фигуранте»! Выходит, не очень-то глубоко он и затихарился. Ну и где же ты, неизвестная сволочь, из-за которой я здесь вынужден изображать бог знает кого?
А был он довольно далеко, километрах в шести с лишним от меня (хотя, по идее, здесь расстояния небольшие, весь Квантунский полуостров в длину всего-то чуть больше сотни километров), его ярко мигающая пунцовая метка возникла где-то в районе того, что на здешних картах того, давнего, времени обозначалось как «Новый китайский город», а теперь медленно двигалась, перемещаясь на северо-восток, как раз куда-то в направлении далёкой передовой. Стало быть, это он не просто до ветру вышел, а с какой-то целью? С какой именно, интересно знать? Что он там забыл? Топал к японцам с очередной порцией ошеломительных военных тайн из будущего? Учитывая полное отсутствие здесь каких-либо средств связи (почтовые голуби и пешие и конные связные с записками – не в счёт), предположение не самое фантастичное. И раз он, предположительно, помогает японцам выиграть эту войну, должен же он как-то встречаться с их представителями?
В общем, «клиент» явно топал куда-то пешком, но, если мне прямо сейчас пуститься за ним в погоню, пешим дралом его всё равно хрен догонишь. Тем более что я, в отличие от него, местности толком не знаю, и какие-нибудь привычные мне хождения по пригородным лесам заброшенной промзоны родного Краснобельска на этом фоне покажутся детской прогулкой. Это же, блин, Азия-с, причём начала прошлого века…
Блин, что же делать? Опять сидеть и ждать подходящего случая?
– Это что! Ерунда!! Вот то ли дело у нас на передовой!!! – неожиданно выдал Брдыч-Муранский, затянувшись в очередной раз и прислушавшись к затихавшей канонаде.
– А «на передовой» – это, простите, где, господин капитан? – уточнил я.
– Такое название: «гора Опасная» – вам о чём-нибудь говорит?
Чёрт возьми, в плане направления вполне подходит! Но что толку-то?
И тут Зиновьев, словно услышавший мои мысли, вдруг зачем-то поймал бухого капитана на слове:
– Сашенька, а может быть, свозим журналиста на экскурсию? Ведь неизвестно, когда их чёртово высокопревосходительство Анатоль Стессель соизволит дать ему разрешение на посещение передовых позиций! А ведь ему же, наверное, интересно?!
– Я прав? – обернулся он ко мне, не сделав паузы.
Я согласно кивнул. Как говорил бравый солдат Швейк – всякому приятно посмотреть чужие края, да ещё задаром. А вот слово «свозим» указывало на наличие какого-то транспорта, а это сразу же повышало мои шансы на успех.
– Что, прямо сейчас? – уточнил Брдыч-Муранский, как мне показалось, нисколечко не удивившись подобному странному предложению.
– А чего тянуть-то? – усмехнулся Зиновьев.
Брдыч-Муранский думал аж целых две минуты.
Метка цели в моей голове продолжала двигаться в прежнем направлении с обычной скоростью пешехода.
– А поехали! – объявил капитан со спонтанной пьяной решимостью, которая обычно возникает только у наших нетрезвых соотечественников. Правда, в наше время с таким вот настроением отправляются в баню или к бабам с невысоким градусом социальной ответственности, ну или совмещают в одном флаконе и то и другое (это когда бабы прямо в бане). Что тут ещё сказать? Круто, чисто по-русски. Как в том анекдоте: «А поедемте, господа, на Волгу! А может, не стоит? Фу, какой вы противный пессимист! Да как сказать, графиня, – всё-таки двести вёрст!»
Дальше всё, что называется, завертелось. Мы вернулись в дом, взяли фуражки, моё оружие с полевой сумкой и откланялись. Наш уход, похоже, не был особо замечен, поскольку в гостиной хорошо поставленный женский голос пел под гитару что-то про «не уходи, побудь со мною».
Как оказалось, за углом Брдыча-Муранского действительно ждал «персональный транспорт» в виде запряжённой парой не слишком крупных лошадок рессорной брички (в Гражданскую из примерно таких же тачанки делали) чиновно-разъездного вида, с дремавшим на козлах немолодым бородатым казаком в тёмной рубахе, шароварах с жёлтыми лампасами и мохнатой папахе, на спине которого висела укороченная мосинская винтовка.
При нашем появлении кучер немедленно проснулся и с удивлением уставился на нежданных пассажиров (главным образом, понятное дело, на меня).
Вслед за радушным хозяином, ноги которого слегка заплетались, мы с Зиновьевым влезли в бричку, кое-как уместив свои зады на крашеной деревяшке жёсткого сиденья.
– Поехали на подвиги, Митрич! – возгласил капитан, и мы наконец тронулись. В ту сторону, где продолжало периодически бабахать, а над сопками стояло неяркое зарево.
Глава 2. Боевик второй категории, местами переходящий в дурной детектив «В эту ночь решили самураи», и ошибка резидента
«Я работаю с людьми: я их хороню».
Один ветеран ритуальных услуг
Квантунский полуостров.
Северо-восточные окрестности военно-морской базы Порт-Артур.
Где-то между Новым китайским городом и передовыми линиями. Поздний вечер 21 августа 1904 г.
Как выяснилось, «на подвиги» в данном случае означало всего лишь ехать куда-то туда, вперёд, ближе к передовым линям, где «рядом с самым пеклом» у нашего героического Брдыча-Муранского должно было наличествовать некое «место дислокации». И, судя по разговору между ним и Зиновьевым, они явно намеревались продолжать там начатое на именинах. То есть надо полагать, что у господина капитана имелся если не какой-нибудь блиндаж или «личный кабинет по соседству с пороховым погребом» в каком-нибудь форту или бастионе, то уж как минимум персональная фанза, палатка или шатёр в тамошнем бивуаке.
В целом же это было то самое, нужное мне в данный момент, направление. Моя потенциальная мишень двигалась практически параллельно нам, но из-за большой форы во времени «клиент» прилично вырвался вперёд. В принципе, то, что мы ехали явно быстрее пешехода, всё-таки давало шансы на встречу с ним, хотя современного, привыкшего к большим скоростям человека неспешный гужевой транспорт неизменно раздражает. Но не будешь же погонять возницу и устраивать нечто в стиле «Неуловимых мстителей»?
Между тем дома и палисадники в русском стиле плавно сменились саманно-глиняными китайскими халупами под странными крышами (видимо, мы проезжали тот самый Новый китайский город), а затем впереди открылись порт-артурские окрестности – холмы, сопки и узкая дорога, по сторонам которой густо рос пресловутый гаолян, он же «кормовой злак с высоким стеблем, покрытым листвой».
На выезде, у городской заставы, мелькнула деревянная будка полосато-аракчеевского дизайна с поднятым шлагбаумом и часовым в тёмном мундире, с винтовкой на ремне за плечом, который даже не посмотрел в сторону нашей брички. Видимо, езда бухих, как, впрочем, и трезвых, господ офицеров здесь была далеко не в диковинку, раз им даже шлагбаум каждый раз лень опускать…
Ещё до того, как мы миновали сей пост, оба моих почти что приятеля откровенно задремали – видать, укачало.
В остальном была почти что идиллия. Впереди – мелко трясущаяся на ухабах, перечёркнутая винтовкой на ремне тёмная спина и папаха кучера, перед которым маячили в полутьме лошадиные жопы и хвосты, а справа и слева от меня мирно посапывали, выдыхая алкогольно-табачные ароматы (поскольку ветерок дул нам в спину, это должно было вызывать нешуточную зависть у сидящего на козлах Митрича, который пару раз обернулся и восхищённо-беззлобно ругнулся по этому поводу), двое демонстрирующих некий условный «ваффенбрудершафт» господ офицеров, флотский и армейский. Кстати, как любезно показывала мне автоматика, где-то среди лежавших под лавкой сиденья вещей у капитана Брдыча-Муранского был заначен заряженный револьвер (судя по описанию – обычный, нагановский): всё-таки война – это не шуточки, и она даже разных раздолбаев-снабженцев дисциплинирует…
Ну а я чинно сидел между ними, стараясь до поры до времени не шевелиться лишний раз. На жёсткой скамейке моя задница быстро затекла до состояния практически окаменелости. Синеву светлой летней ночи разнообразила всё та же глухая канонада и лёгкое зарево за холмами.
Вообще, как я уже успел понять, здешние дороги выглядели совсем не так, как их порой показывают в довольно лживых фильмах позднесоветского времени «про давнюю старину». Допустим, в некой экранизации, скажем, писучего монаха-драматурга Тирсо де Молины (он же в миру Габриэль Тельес, его произведения всё время с современником путают, тем, который Лопе де Вега) скачут себе на не особо кондиционных конях прикинутые под Золотой век Испании молодые, царство ему небесное, Караченцов на пару с Виторганом-старшим и распевают себе (что характерно – по-русски!) что-то там про Испанию. При этом на обочине стоит указатель с надписью (опять-таки по-русски!) «Мадрид», а вот сама дорога, по которой они едут, имеет офигенные колеи с характерными рубчатыми отпечатками протектора трактора «Беларусь» или, скажем, «КрАЗа». Сечь надо киношников за такой вот, с позволения сказать, «антураж». Так вот, здесь ничего подобного не было. То есть да, по этой дороге много ездили и ходили пешком, но лошадиные копыта и тележные колёса образованию столь ярко выраженной колеи не способствуют, даже осенью, когда, по идее, сыро и грязно.
В целом на просёлке в этот час не было никого и ничего. Один раз навстречу попалось две крытые обозные повозки с сонными возницами, явно шедшие с передовой обратно в город, – и всё. И по сторонам, насколько хватало глаз, тянулись метёлки и острые листья всё того же, мать его, гаоляна. Обычно при слове «гаолян» живо представляешь себе сцену из какого-нибудь азиатского кино (чаще всего это гонконгская «стукалка»), где среди посевов этой агрокультуры несётся куда-то толпа улюлюкающих, босых, бритых и потных азиатских мужиков в кимоно с мечами или просто дрекольем, явно имея целью качественно втащить другой группе столь же воинственных азиатов. Но вообще-то гаолян – это сорго, продукт из группы азиатских круп для бедных (имею в виду тех, для кого рис – роскошь, а таких в Азии и сейчас хватает) наряду с разными там чумизами и чечевицами…
Наш неспешный путь за городской чертой продолжался минут тридцать, и здесь я понял, что, судя по данным автоматики, метка «клиента» (теперь он чётко определялся как вооружённый чем-то огнестрельным, а конкретно – автоматическим пистолетом калибра 9 мм с ёмкостью магазина на восемь патронов, небось какое-нибудь творение Георга Люгера с собой прихватил, это как раз на «Парабел» выпуска начиная с 1903 года и далее похоже) наконец замерла и стоит на месте, причём уже довольно давно. А мы очень удачно оказались в ближайшей от него точке – он был всего-то в полукилометре от нас, где-то в гаоляне, слева от дороги.
Гаолян – это, конечно, не кукуруза, но его стебли тоже отрастают будь здоров, ниже полуметра он не бывает. А тут он вымахал почти на высоту человеческого роста, где-то под метр семьдесят. И если бы не автоматика, я вообще не видел бы, что там происходит, впрочем, как и любой другой дурак, вздумавший в столь поздний час раскатывать поблизости от передовых позиций и рискующий нажить на свою неприкаянную жопу лишних неприятностей.
При этом вокруг самого «клиента» стояли или медленно передвигались человеческие отметки, чьи намерения суперИКНС автоматически охарактеризовал как «агрессивные». Девять человек приближались к нему спереди, явно стремясь охватить в полукольцо, ещё трое стояли чуть в стороне. И все эти неизвестные были вооружены холодным оружием, а шестеро из них – ещё и «бескурковыми револьверами калибра 9 мм». Ага, видимо, имелись в виду стандартные японские армейские револьверы «тип 26» (их тупое подражание аглицкой системе Смита-Вессона).
Так. Ну что, уже интересно. Наш глупый белый мальчик явился на встречу с местным японским резидентом, и они вот-вот начнут (если уже не начали) калякать о разных там скорбных междоусобных делах? Только занятно, с чего тут вдруг такое количество мужиков с оружием и трое из первой группы уже явно стремились зайти за спину «клиенту»? Вот вам и разговорчики…
По идее такие встречи лучше проводить один на один и отнюдь не ночью в поле, где, когда присядешь срать, далеко тебя видать (опять же, если вспомнить нашего родного Штирлица – кинотеатр с Марикой Рёкк на тихой берлинской улице для таких тёрок тоже отнюдь не идеален), – лучше засесть где-нибудь на конспиративной квартире, где тепло, светло и мухи не кусают, поговорить-поторговаться, обозвать друг друга разными нехорошими словами типа «оппортунист» и «ренегат», попить кофейку или чаю с лимоном, то есть, короче говоря, действовать в стиле дедушки Ленина и «Искры» (если кто не помнит – была когда-то такая большевистская, очень нелегальная газета). Но это только в том случае, если у них действительно был запланирован просто очередной обмен некой информацией, а не нечто большее. И что-то подсказывало, что мой здешний «клиент» уже плотно подсел на измену и явно перестал верить кому бы то ни было…
Ага, так… Непонятная движуха имела явную тенденцию к нарастанию. Автоматика показала приближение к месту рандеву нашего фигуранта непонятно с кем ещё двух десятков вооружённых людей.
Шли (а если точнее – медленно прокрадывались, развернувшись в редкую цепочку) все они откуда-то с северо-востока. И в какой-то момент умная электроника сообщила, что все они вооружены уже не револьверами, а «магазинными, пятизарядными винтовками калибра 6,5 мм». То есть, надо полагать, стандартная «Арисака» 1897 года, она же «тип 30».
Не знаю, кто такие те, из первой группы, но вот эти, по-моему, точно были не чем иным, как типичными японскими солдатами в штатной экипировке. А поскольку самураи ребята от природы малорослые, их передвижения в темноте, да ещё среди гаоляна, были практически незаметны.
Мать твою за ногу, да как они умудрились просочиться через линию фронта?! Здесь же, блин, вроде бы позиционная война в бодром винтажном стиле, где вся тусовка идёт вокруг фортов, бастионов и укреплённых батарей! Мы что, на каких-то особливо крутых ниндзя от большого ума выехали или супостаты просто применили для прохода через позиции что-нибудь «оригинальное» типа занесённых вовремя и кому надо бумажек с водяными знаками? И, помня, кем была изрядная часть здешних начальников, второго варианта исключать было нельзя…
В общем, по факту к нам приближался ещё и целый взвод вооружённых до зубов япошек, неведомо как оказавшийся в русском тылу. И противодействовать им никто, похоже, не собирался. От слова «совсем». А значит, пора было принимать какие-то меры. Лично и немедленно, раз больше некому.
Для начала я легонько ткнул локтем в бок дремавшего Зиновьева.
– А-а?! Чего?! – дёрнулся тот, спросонья явно не въехав, где находится.
– Господин лейтенант, проснитесь! Что у нас вон там, видите? – выдал я зловещим шёпотом и показал налево от дороги, где не было ничего, кроме темноты, гаоляна и смутных очертаний далёких сопок.
– Где? – не понял он, поправляя сползший на глаза картуз с кокардой и стараясь рассмотреть хоть что-то в том направлении, куда я показывал. Н-да, великая вещь тепловизор…
В этот же момент от наших действий и разговоров проснулся Брдыч-Муранский. И Митрич удивлённо обернулся со своего места. При этом наша бричка продолжала медленно двигаться, лошади шли неторопливым шагом.
– Господа, вон там, полверсты от нас, какое-то движение! Какие-то люди, и, по-моему, даже с оружием! – повторил я громким шёпотом для особо непонятливых.
– Митрич, стой! – отдал своевременный приказ, то ли прокричав, то ли прошептав его, Брдыч-Муранский.
– Тпру-у! – послушно исполнил команду тот. И тут же движением явно бывалого человека потянул свою винтовку из-за спины.
– Чёрт возьми, я ничего не вижу! – нервно и энергично завертел башкой лейтенант Зиновьев (чего с него, флотского, взять в подобных сугубо пехотных разборках?), хотя после того, как мы остановились и стало практически тихо (лошадиное дыхание не в счёт), уже можно было услышать, как вдалеке, в гаоляне, что-то или кто-то действительно шуршит.
– А может, это, вашбродь, зверь какой? – спросил шёпотом Митрич, беря ружьё на изготовку. Как мне показалось, сказал он это с некой надеждой на то, что всё как-нибудь обойдётся. Вступать в бой с кем-либо ему явно не хотелось…
Ага. Мыши, мля… Завелись… Видишь суслика? Нет? А он есть…
– На зверя ваши лошади среагировали бы раньше меня! А там, судя по всему, десяток-другой людей с оружием! Уж поверьте моему опыту, я в Южной Африке снайпером был! – прошипел я, стараясь разговаривать как можно тише.
Брдыч-Муранский нагнулся и кряхтя полез под лавку. Там он порылся в каком-то, как мне показалось в темноте, саквояже, и в результате в руках капитана ожидаемо появился верный спутник царского офицера, а затем уже и красного командира, – наган.
И в этот самый момент в гаоляне несколько раз глухо, но вполне весомо стрельнули (визуально можно было видеть пару плохо различимых за стеблями гаоляна тусклых вспышек), звук был разный – сначала явно из «Люгера», а потом уже, ответно, из револьверов. Наши лошадки слегка дёрнулись и всхрапнули, бричка колыхнулась.
Ну да – что за стрельба, браток, прямо как на фронте? Классика жанра…
И почти мгновенно метка «клиента» начала стремительно смещаться куда-то в обратном направлении, в сторону городской черты. Причём теперь он двигался некими причудливыми зигзагами.
– И куда это они палят? – удивился слегка испуганный Зиновьев. Вопрос был резонный, поскольку стреляли отнюдь не в нас.
– Да если бы я знал! Но пока нам с вами в этом смысле точно чертовски везёт, – констатировал я слишком явную вещь.
Хотя мне ли было не знать, в кого именно эти островные идиоты стреляют. Похоже, что-то у чёртовых «шпиёнов» конкретно не срослось, раз уж «клиента» стали всерьёз обкладывать, а потом ещё и открыли по нему огонь. Он подобного хамства, естественно, не потерпел и, недолго думая, рванул, отстреливаясь на бегу, обратно в город, а вся толпа островитян (в первой группе их теперь было восемь, а не девять, в одного наш мальчик, похоже, таки попал) ломанулась за ним – стало хорошо слышно, что по полю действительно бегут, валя и ломая зелёные насаждения. И бегущих много. Правда, нам действительно везло – не по нашу душу.
Без всякой паузы ударило ещё три или четыре выстрела. И теперь стало не только слышно, но и видно, даже несмотря на синеватую августовскую темноту, – в гаоляне параллельно дороге действительно движутся полтора-два десятка человек.
– Ikuru! – последовал далёкий невнятный вопль. «Адаптер» любезно подсказал мне, что это значило по-японски. Ага, кажется, они вознамерились брать кого-то живьём? И явно не нас (ну зачем мы им?), а «клиента».
Н-да, весёлая ночка, прах её побери.
Услышав непонятный выкрик на языке, который по идее должен был быть им всем хоть немного знаком, господа офицеры и Митрич несколько напряглись. Хотя при таком раскладе можно не только испугаться, но и обосраться. Практически как нефиг делать…
– У вас оружие есть? – спросил я у Зиновьева.
– Откуда? – развёл руками тот.
Я критически посмотрел на тяжело дышавшего Брдыч-Муранского с наганом в руке и Митрича с винтовкой. Офигенная огневая мощь, блин. Вот же время, ни тебе «ручняков», ни автоматов, ни даже нормальных ручных гранат…
Открыв кобуру, я сунул в руки Зиновьеву массивный «Маузер».
– Как из него стрелять, разберётесь? Или объяснить?
– Да, разберусь, – ответил тот, принимая тяжеленный пистолет, и тут же спросил: – А вы?
– А у меня с собой было, – усмехнулся я, доставая из внутреннего кармана выглядевший в контексте этой передряги крайне несерьёзно лжебраунинг.
А в гаоляне продолжались суматошные перемещения и стрельба из револьверов, ещё пару раз стрельнул из «Люгера» преследуемый, но всё это быстро сместилось сильно левее нас, и основной шум теперь слышался позади брички. И снова метили явно не в нас, а в «фигуранта», только какой в этом был прок? Его-то замысловатая снаряга от пуль точно защитит…
И ещё плохо было то, что противники попались мелкие, и отсюда, от дороги, обычному, лишённому хитрых приблуд из будущего, человеку их среди высоких стеблей было практически не разглядеть. А уж понять на фоне этого ночного поля, кто они, сколько их и что такое они делают, было вообще невозможно. Даже если враг вдруг начал бы размножаться делением, мои спутники этого бы не заметили.
При этом мне было понятно, что в гаоляне и японцы вряд ли хорошо видят того, кого преследуют. Особенно если он свою хитрую маскировку включил. В этом случае они, скорее всего, стреляют исключительно на звук, как в «Хищнике»…
Ну ничего, зато я-то как раз всё вижу…
– Я пойду посмотрю, что там! – объявил я господам офицерам. – Далеко от дороги не отходите! Старайтесь целиться по вспышкам! Стреляйте по всему, кроме меня, и, главное, побольше шума, чтобы наши уже наконец услышали!
Выдав громким шёпотом эту стихийную речь, я пригнулся и решительно нырнул с дороги в гаолян. И рванул что есть мочи, стараясь передвигаться с расчётом на то, чтобы меня тоже не было видно. Пробежал на полусогнутых полсотни шагов. От отметок целей в глазах возникло просто хаотическое мелькание цветовых пятен…
Наконец автоматика показала впереди, всего метрах в сорока, три человеческие фигуры с оружием, которые вдруг остановились, явно услышав, как я приближаюсь к ним сзади слева. Вражеский арьергард (или это не арьергард?) службу знал туго…
Ну что же, пора посмотреть, как этот самый «Гипф» работает среди зелёных насаждений и прочего мусора. В нашем деле без практики никак. Присев на колено, я прицелился и, выбрав в качестве возможного кандидата для, как говорил один богомоловский герой, «экстренного потрошения», самого упитанного их трёх япошек, два раза нажал на спуск. Против ожидания, не было никакой отдачи и никакого звука. Предельно пошло, как у светового пистолета в игровом автомате. Но при этом два успевших уже почуять неладное неприятеля с шуршанием, переходящим в хруст, повалились на землю. Один, явно помирая, ещё успел заорать на выдохе по-японски что-то вроде: «Novoi»!
Если верить адаптеру в моей голове, это он перед смертью чертыхнулся. Всего лишь…
А вот крайний оставшийся в живых из этой троицы явно замешкался. Ещё бы – никаких выстрелов и вспышек с моей стороны не было, а глушителей тогда не было, если не считать за таковые стрельбу через подушки или что-то ещё в этом роде.
Но всё-таки он попытался: с его стороны в меня последовало три торопливых и безрезультатных выстрела, а потом боёк щёлкнул вхолостую. Видимо, закончились патроны в револьверном барабане…
– Бросай оружие, сволочь! – заорал я, бросаясь ему навстречу, понимая, что эти выстрелы и мои крики уже услышали те, кто гнался за «клиентом». Автоматика показала, что некоторые из них среагировали и резво поворачивают оглобли в нашу сторону…
Впрочем, адаптер сработал чётко, и «на выходе» я услышал что-то вроде: «Anato no buku o otosu, ko nashi!».
Смяв несколько стеблей гаоляна и запнувшись об один из свежих трупов, я выскочил прямо перед противником, ожидая, что он издаст дикий вопль и кинется на меня с катаной или каким-нибудь хитрым ножичком. К счастью, этого не случилось. Было темно, но, возможно, благодаря автоматике я различил, что передо мной стоит, сжав в правой руке уже бесполезный револьвер, явный японец средних лет в не очень уместном в данной ситуации европейском штатском костюме тёмных колеров, при галстуке и даже котелке.
– Watashi wa teikoku-gun no shokoesu! – объявил он себя офицером Императорской армии, едва увидев направленный на себя ствол лжебраунинга. И тут же с какой-то брезгливостью бросил в траву свою пукалку с пустым барабаном. Холодного оружия у него, похоже, не имелось. И если это действительно не был переодетый в «гражданку» кадровый офицер из армии Страны восходящего солнца – бросьте в меня камень. И понятно, почему он сразу же обозначил, что не абы кто, а офицер: дабы с ним обращались как подобает, как с комбатантом, то есть уважительно. В те времена законы ведения войны имели множество смешных рудиментов и атавизмов, и врага в «гражданке» или в форме противоборствующей стороны могли запросто повесить или расстрелять как шпиона, причём без военно-полевого суда и прочих бумажных формальностей…
Хотя, уже слыша в гаоляне приближающийся топот своих подчинённых, он явно надеялся на то, что убежит или свои отобьют. Поскольку, если бы у меня был просто «Браунинг», всех их я бы навряд ли успел перестрелять…
– Кто вы такой? – спросил я у этого «джентльмена в котелке», прицелившись ему прямо в физиономию.
– А вы? – последовал ответ. Этот гад пытался нагло тянуть время…
– Я поручик Киже из контрразведки! Извольте отвечать! Вы японский офицер? Разведка? – тут же выдал я. Времени было мало – бегущие приближались.
– Да.
– И вы лично явились сюда на встречу со своим «источником информации»?
– Да, а откуда вы знаете?
– Ну дык на то мы и контрразведка… Ваш агент давал вам сведения за вознаграждение или исключительно бескорыстно, чисто из патриотических побуждений?
– Он вовсе не наш агент, – перевёл адаптер слова японца, сказанные с какой-то тоскливой неприязнью в голосе. – И, разумеется, за вознаграждение. Откуда у вас, белых обезьян, могут возникнуть какие-то патриотические чувства?
Так. Очень любопытно. Уже и оскорбления с переходом на личности, и уточнение национальности начались. И в то же время странно. Если верить тем, кто послал меня в эту дыру, «клиент» давал японцам сведения совершенно бескорыстно, но выходит, что это не так? Получается, что наврали или не в курсе, что их парнишечка берёт мзду за свою информацию? Интересно, зачем? Неужели «несгораемый капитал» на случай бегства копит? И если на чёрный день он берёт, скажем, золотом – всё выглядит вполне логично…
– И чего вы с ним, позвольте полюбопытствовать, не поделили? И зачем привели с собой сюда этакую вооружённую ораву? Неужели вашим начальникам надоело платить за информацию и вы решили прихватить «не совсем агента» с собой? Чтобы, не мудрствуя лукаво, радикально вытряхнуть его до дна? Раз человечек так много знает – чего мелочиться и тратиться на гонорары?
При этом я дивился, какие заковыристые фразы благодаря автопереводу вылетают из моего рта. Русский человек такое с первой попытки не произнесёт, даже ужравшись в полное говно.
– Я поражён, – ответил япошка, как мне показалось, вполне искренне. – Если ваша контрразведка и так всё знает, то зачем вы меня об этом спрашиваете?
– Исключительно для подтверждения информации, как у нас говорят, из первых рук.
Ну да, всё верно. В пыточной с информатором разговаривать всегда сподручнее, чем на конспиративной хате. Как говорил персонаж одного музыкального кино, некто Джафар Трёхглазый, чего знает – скажет, чего не знает – тоже скажет. Тем более азиаты – большие мастера и затейники по части развязать язык: и на прорастающий бамбук могут посадить, и весьма болезненную и медленную смерть через раздробление черепных костей организовать. Но, выходит, где-то этот их сраный «резидент» явно ошибся, практически как и герой Жжёнова в одноимённом кино…
А топот и крики японской пехоты всё приближались. Времени становилось всё меньше…
– А что он знает? – уточнил я.
– Вы лучше спросите, чего он не знает! – злобно выдал японец в котелке. Ну да, чувствовалось, ценный фрукт им попался. Висит груша, нельзя скушать…
И вот тут первые из сопящих на бегу япошек явственно обозначились за гаоляном уже метрах в сорока от меня. Вашего покорного слугу они, разумеется, не увидели, но при этом прямо на бегу начали палить из револьверов в сторону дороги, как раз туда, где стояла бричка. Кто-то из них был настолько глазастый, что сумел рассмотреть в темноте белые мундиры господ офицеров.
А через пару секунд ударили уже не только револьверы, но и винтовки японцев, звук выстрелов которых был просто оглушительным, а вспышки конкретно демаскировали самих стрелявших.
Автоматика любезно подтвердила, что цепь вражеской пехтуры с винтовками тоже развернулась в нашу сторону, окончательно наплевав на преследование «клиента». Видимо, они сочли спасение своего командира куда более важной задачей.
Ну а господин капитан с господином лейтенантом и их верный возница, весьма своеобразно трактуя мои инструкции, не придумали ничего лучше, как несколько раз ответно стрельнуть по вспышкам. Получилось это у них чуть ли не залпом из трёх стволов. Снайперами они, разумеется, не были, но в кого-то всё-таки попали – как минимум один из японцев рухнул в гаолян, издав предсмертный визгливый вопль.
Ответные выстрелы в сторону дороги затрещали часто, словно дешёвый фейерверк.
При первом же залпе со стороны брички я инстинктивно присел на корточки (по предложению автоматики), а вот в открывшего было рот, но не успевшего более ничего сказать, ни даже, воспользовавшись моментом, сделать ноги японского «ошибившегося резидента» попала чья-то пуля. Как мне показалось, из винтовки. Так, с открытым ртом, он и повалился навзничь в сорговые заросли.
Чёрт, а я даже не успел спросить, как этого чёртова самурая зовут и в каком он чине. Между тем стрельба стихийно продолжалась, и скоро в гаолян упали ещё двое – чему-то наших господ офицеров всё-таки научили…
По-моему, главное было сделано, теперь над полем перекатывались множественные бабахи и в воздухе воняло порохом. Наделанного шума уже было достаточно для того, чтобы стрельбу наконец услышали на ближайших постах и позициях, начав как-то реагировать. Например, подняв тревогу.
Умная автоматика продолжала выдавать целеуказание на перебегающие среди гаоляна низкорослые живые мишени. И этот процесс был не слишком интересен. Не сходя со своего места, я ловил их на мушку и выбивал одного за другим простым одиночным нажатием на спуск – «доделывать», совершая контрольный выстрел, здесь не требовалось.
Никакого шума от этих моих смертоубийственных упражнений не было. Зато нарастала суматошная пальба японцев, почувствовавших, что ситуация, похоже, принимает скверный для них оборот, смешанная с короткими вскриками убиваемых, шуршанием и прочими звуками, которые обычно сопровождают падение тела в густую траву с высоты собственного роста.
При этом заметавшиеся в гаоляне охальники вполне логично сочли, что их потери вызваны огнём со стороны дороги. Так или иначе, они продолжили палить в ту сторону, плохо видя свои мишени среди зарослей того самого «кормового злака»: господа офицеры таки догадались пригнуться, а Митрич слез с облучка. Кстати, запряжённые в бричку лошади реагировали на стрельбу удивительно смирно – похоже, уже успели привыкнуть к разнообразной пальбе…
А в общем теперь для обеих сторон это был в основном бессмысленный расход боеприпасов.
Ну а я продолжил отстреливать врагов одного за другим (ибо генералиссимус Суворов жалеть басурман не велел) по наводке автоматики, одновременно стараясь не упускать из виду и метку удаляющегося «клиента». Он больше не стрелял и не останавливался. Догнать его бегом у меня навряд ли получилось бы, но я с самого начала на это и не рассчитывал (нестись ночью, да ещё по незнакомой пересечённой местности, – то ещё «удовольствие»). На кой ляд ноги ломать? Теперь главное было понять: куда именно он бежит?
Неожиданно справа от меня на фоне одиночных цветных отметок возникли сразу пять восточных человек, которые, сгрудившись, тащили, а потом поставили на землю нечто тяжёлое. Через какие-то секунды раздался характерный свистящий треск, заглушивший шампанские хлопки одиночных выстрелов. Неужели пулемёт припёрли, дегенераты? Персонально против меня?! Тоже мне «великая честь»…
Автоматика тут же подтвердила это, правда, непонятно, почему она молчала об этом раньше?!
– Ды-ды-ды-дыт!
Фу-у-у… Зря я занервничал…
Пулемёт зачастил вовсе не по мне, а скорее по бричке на дороге, где торчали мои пьяные и безынициативные спутники. Но местность не располагала к ворошиловской меткости. В темноте, да ещё и посреди гаоляновых зарослей, шанс попасть с первой очереди у косоглазых пулемётчиков был чисто теоретический. Скорее это был просто неоправданно дорогой способ косьбы гаоляна (точно так же в уже упомянутом мной выше боевике со Шварцем в главной роли перетрухавшие заокеанские спецы, помнится, проделали огнём из своей миниганной тарахтелки приличную просеку в сальвадорских джунглях), чисто от безнадёги…
И первые их пули предсказуемо ушли куда-то значительно левее брички на дороге, в которую они, видимо, и целились. Громко заржала одна из лошадей.
Вот же идиоты…
Автоматика запоздало определила эту «косилку» как «станковый пулемёт на треножном станке, калибр 8 мм, масса свыше 27 кг, питание ленточное». Так-так, никак целый «Гочкисс», который их русские противники за характерный звук стрельбы окрестили свистулькой, с собой припёрли? У них же тогда других пулемётов в пехоте вроде как не было. Как это они не усрались тащить через фронт этакую тяжесть? Ну точно фанатики своего дела…
Однако это ничего, сейчас мы это поправим и укоротим шибко резвых, пока они ещё больших глупостей не наделали…
«Гипф» бил бесшумно и без отдачи. Весь пулемётный расчёт покинул этот неприглядный мир за считаные секунды…
Блин, неужели даже пулемётной стрельбы было недостаточно для присылки сюда кого-нибудь на выручку? Правда, автоматика стала фиксировать на дороге, северо-восточнее нас, какую-то непонятную движуху, но пока слишком далеко…
Разбираясь с пулемётчиками, я, благодаря супер-ИКНСу, видел, как фигурант резво убегает всё дальше и дальше, в сторону окраин Порт-Артура. Значит, скорее всего, нырнёт обратно в своё уютное убежище и затихарится. Это было ожидаемо. Но теперь я хотя бы буду знать, где его искать, что совсем неплохо для начала…
Между тем вялая перестрелка, количество участников которой благодаря мне быстро сокращалось, продолжалась. Не успевшие оценить всю тяжесть потери пулемётного расчёта и общую проигрышность ситуации, японцы продолжали стрелять в сторону дороги из револьверов и винтовок. Офицеры и Митрич отвечали им. По-моему, ещё в одного-двух японцев они точно попали, рассчитывать в темноте на большее им не приходилось.
Понимая, что с этим пора заканчивать, я продолжил добивание оставшихся вражеских стрелков. Ориентируясь по меткам, я валил их, словно ростовые мишени в тире. В какой-то момент один из японцев отчётливо ломанулся в мою сторону (то ли у него включилось сверхъестественное чутьё, то ли я чем-то себя выдал), и я успел увидеть, как выронившая длинную винтовку со штыком фигура в тёмном мундире повалилась лицом в гаолян от моего выстрела.
Стрельба стихийно продолжалась, хотя врагов уже оставалось всего четверо. Таки попробовать взять ещё кого-то из них живьём? А на фига? Их уже успевший кое-что рассказать начальник превратился в труп. Любой из их солдат знает куда меньше, да и никто не даст мне потом «колоть» этого пленного или хотя бы поприсутствовать на допросе. Я же здесь никто, и звать меня никак. Тем более что автоматика наконец начала фиксировать приближение к нам со стороны передовой многочисленных новых меток, более крупных, чем наши противники, и с другим вооружением. Двое были даже на лошадях.
Словно в подтверждение этого, я через пару минут услышал сквозь громкие хлопки выстрелов, далёкий свисток, а потом, уже вполне себе визуально, увидел и некое движение.
Кажется, господа порт-артурские генералы из числа будущих бездарных пораженцев наконец спохватились. А ничего, что для этого им понадобилось услышать пулемётную стрельбу? Хотя, с другой стороны, зря я это – прибывшее воинство явно двинулось к нам довольно давно, для пешего тут расстояние, что от передовой, что от городских окраин, совсем не слабое.
На обочине дороги, за стеблями гаоляна, замелькали белые рубахи и бескозырки, а затем солдаты с винтовками наперевес, которых было десятка четыре, остановились и начали разворачиваться в цепь, повинуясь каким-то невнятным командам. Потом я услышал характерный приглушённый стук копыт и увидел тех самых двух конных. Один из всадников углубился в гаолян вслед за солдатами, второй, плохо различимый визуально, придержал коня где-то на дороге.
В этот момент мой «внутренний радар» показывал, что «клиент» окончательно ушёл от места перестрелки и теперь в столь же резвом темпе приближается к городу. Его маршрут был примерно тем же, что и по пути сюда. Невеликого ума попался чувак, оказывается. Элементарных законов разведки не знает: ведь то, что нельзя приходить и отходить по одному и тому же маршруту, – это, в общем-то, аксиома, даже для тех, кто никогда в армии не служил. Хотя скорее он всё-таки был уверен, что никакими здешними средствами наблюдения его не засекут. Ну это он как раз зря. Не знает, что я уже здесь…
Я выстрелил в последнюю ещё остававшуюся на ногах отметку от враждебной цели, толком не видя и не слыша, как мишень рухнула, ломая собой стебли сорго. И на этом стрельбу, что называется, обрезало. Поскольку живых противников в пределах досягаемости не осталось совсем.
Цепочка солдат в белых рубахах от неожиданности остановилась, и кто-то из них оглушительно выстрелил из винтовки, причём непонятно куда. Наверное, от неожиданности вследствие внезапно воцарившейся тишины.
– А-а-а! Куды?! Евсейка!! Окаём!! Чёрт верёвочный!!! Отставить!!! – старорежимно заорал ехавший за цепью конный. Судя по словарному запасу и такой же, как у солдат, светлой рубахе с погонами, это был максимум унтер.
– Не-е стреля-а-ять!!! – одновременно заорал от дороги знакомый голос, кажется Брдыча-Муранского.
Понимая, что всё, похоже, закончилось, я встал в полный рост и двинулся обратно к дороге, держа лжебраунинг в опущенной руке и стараясь не делать резких движений. А то, чего доброго, возьмут да и закатают мне сдуру прямо в лоб древнюю тупоконечную пулю из мосинской винтовки – радость сильно ниже среднего. Слава богу, я ушёл недалеко и по мне никто не начал стрелять…
Уже почти подойдя к бричке, я наткнулся на усатого солдата со штыком наперевес, крайнего в цепи, с психологически настроенной на ближний бой физиономией (это было понятно даже и в темноте).
– Эй?! Вы?! Вы куды?! – громко, но как-то неуверенно провозгласил служивый, похоже, уже определивший для себя, что я не азиат, а значит, не враг.
– Sarodipiuhanlohsop, – выдал я уже второй раз за сутки лжебурское выражение собственного изобретения и тут же на всякий пожарный случай уточнил на языке родных осин:
– Пшёл вон, болван!
Читать бесплатно другие книги:
