Охота на сопках Маньчжурии Морозов Владислав

Разинувший рот от удивления солдат не успел как-то отреагировать, поскольку гарцевавший в гаоляне позади цепи конный набрал в грудь побольше воздуха и мощно заорал:

– Впырё-од, мать вашу так!

После чего выставившая впереди себя штыки цепь медленно двинулась туда, где всё уже было кончено.

Оставленная мной троица (именинный хмель с господ офицеров, кажется, сошёл ещё не вполне) стояла у брички, имея довольно дурацкий вид. Стволы в дрожащих руках, фуражки на затылке, от всех ощутимо смердит порохом, на земле в свете появившегося из-за облаков фрагмента луны (не полнолуние, стало быть) поблёскивали гильзы от винтовки и «Маузера». Со стороны это выглядело капец как героично, но мне как-то слабо верилось, что мне и им хоть кто-то скажет спасибо за этот внеплановый кунштюк…

Сразу же убрав лжебраунинг во внутренний карман кителя, я принял из рук Зиновьева «Маузер». Осмотрев пистолет, я понял, что он успел выпустить из него полтора десятка пуль. Да, почти всю обойму высадил. Это, как говорится, от души. Хотя оценить реальную меткость произведённой стрельбы было сложно. Закрыв крышку деревянной кобуры за детищем Gebruder Mauser und Cie, я спросил у господ офицеров:

– Надеюсь, никто не ранен?

– Да вроде нет, – пожал плечами Зиновьев.

Можно было бы уточнить насчёт полных штанов, но, как мне показалось, они бы это точно не оценили. А на хрена мне все эти сопутствующие обиды и перспективы вызова на дуэль?

– Вот что, дорогие господа, – только и сказал я им. – Пока не забыл. Что бы и кто бы у вас теперь ни спросил – ради бога, говорите, что это вы, а вовсе не я неожиданно заметили этих японцев в гаоляне, а заметив, открыли огонь из всего, что у вас было. Так, чтобы я тут был вроде как совсем ни при чём. А то потом, чего доброго, пойдут разные допросы да разбирательства – ведь не обрадуемся…

Оба офицера согласно кивнули. Митрич наш разговор вряд ли слышал, поскольку полез осматривать вверенную ему «матчасть», то бишь бричку.

Эти краткие инструкции я успел дать крайне вовремя, поскольку тут же услышал характерный «тыгдым-тыгдым» конских копыт по мягкой земле, и к нам подъехал второй верховой, до этого державшийся далеко в стороне. Молодой, как мне показалось, но усатый, по местной моде, офицер в тёмном сюртуке с украшенными одним просветом и двумя звёздочками погонами поручика и фуражке в тон мундиру, с кокардой и, как мне показалось при свете луны, красным околышем. На его бедре болталась на ременной перевязи затейливая шашка в богато украшенных ножнах, как мне показалось, какого-то левого образца. Армейские или жандармские «селёдки» в царской России были вообще без изысков, так сказать, продукт массового производства вроде штык-ножей к АКМ на поясном ремне дневального у тумбочки, а тут было явно что-то кавказско-басурманское, как говорится, ручной работы. Если сей офицерик был из какой-нибудь военной династии – вполне возможно, какой-нибудь трофей со времён Русско-турецкой войны. Ну или он шашку просто для понта носит, как Ручечник – трость с набалдашником…

– Кто вы такие и что здесь делаете? – строго вопросил шашконосец, сдерживая поводьями своего энергично топтавшегося на месте коня, среагировав на которого слегка занервничали запряжённые в бричку кобылки, и Митрич, закинув винтовку за спину, начал их успокаивать.

Офицеры представились.

– Поручик Проломов, – козырнуло в ответ мгновенно утратившее инкогнито «ваше благородие» и уточнило: – Услышали стрельбу и по тревоге выступили сюда. Что здесь, собственно, произошло?

Брыч-Муранский начал путано объяснять. Дескать, ехали мы, ехали, смотрим, а тут они. Они тут, а мы здесь. Услышали разговор – поняли, что это не наши. Ну мы тогда по ним, а они по нам. Так и шло, пока вы не появились. – Короче, у него получилось что-то в духе: мы бы и Токио взяли, но здоровье не позволяет, да и соляра кончилась.

Проломов с сомнением слышал этот рассказ не совсем трезвого капитана, перемежаемый длиннотными «э-э-э», «м-э-э» и прочими «значить» и «стало быть». Чётко формулировать свои мысли Брдыч-Муранский, судя по всему, не очень умел, даже если бы был трезв, как лампадное стекло, и за считаные минуты до этого не пережил нехилый стресс. Оставалась лишь одна сомнительная радость: в отношении меня поручик проявил ровно ноль внимания и фунт презрения, благо я стоял позади господ офицеров и не отсвечивал.

Я видел, как солдаты достаточно далеко прошли цепью по гаоляну. И не было ни стрельбы, ни шума, только остановки и удивлённые возгласы типа «едрит твою мать».

Потом к нам подъехал второй всадник. Судя по одной широкой лычке на его снабжённых цифровой шифровкой тёмных погонах, он был фельдфебелем.

– Дозвольте доложить, вашбродь, – обратился он к поручику, небрежно приложив ладонь к серповидному козырьку своей фуражки. – Там везде токмо одни покойники!

Поручик был заметно удивлён и принял решение осмотреть поле боя. Солдаты разожгли костерок, потом соорудили факелы. По-моему, они их принесли с собой, поскольку найти на этой пустоши подходящие палки и паклю они вряд ли могли физически.

Всё это заняло какое-то время, после чего начался непосредственный «осмотр места происшествия».

Мы присоединились, стараясь держаться в стороне.

Тем более что углубляться в гаолян не пришлось, поскольку убитых и трофеи начали сносить к дороге и складывать рядком у костра.

Всего покойников набралось целых двадцать девять. Одиннадцать – ну явно какие-то иноземные агенты или диверсанты, типичные «люди в чёрном» с азиатскими рожами, облачённые в китайские тёмные пижамы (у некоторых на воротниках и рукавах присутствовали какие-то вышитые узоры с затейливыми цветами и драконами) и соломенные шляпы, вооружённые револьверами и ножами. Остальные – типичные японские пехотинцы в тёмно-синих мундирах и штанах с узкими жёлтыми лампасами, при красных погонах, белых гамашах (или правильно – гетрах?) на латунных пуговицах, цилиндрических синих фуражках с жёлтыми околышами и характерными жёлтыми кокардами в виде пятиконечных звёзд. Плечевые ремни для снаряги, коробки патронных обойм на поясах, ранцы, у некоторых на плечах и фуражках ещё сохранилась маскировка из завядшей травы и листьев гаоляна. Вооружены все они были излишне длинными для их роста винтовками «Арисака» с кинжаловидными штыками.

Отдельно вынесли пулемёт «Гочкисс», из которого они толком не успели пострелять, и две коробки с патронами.

Последним у дороги появилось тело моего невезучего собеседника – суховатого мужичка с открытым ртом в костюме-тройке, при галстуке и даже котелке, который почему-то не слетел у него с головы даже при волочении трупа солдатушками. Куда именно его убило – я так и не понял, во всяком случае в свете факелов я не сумел рассмотреть ран или крови на его груди и лице. Похоже, если и вмазали, то куда-то в спину…

И, кстати, тут возникает ещё один вопрос: а если бы здесь вдруг не появился я со своими стихийными заединщиками, этот дохлый хмырь в котелке что, как вариант, планировал преследовать фигуранта до самого города? Бежать за ним вместе с переодетыми в китайские шмотки агентами, а солдаты в мундирах – это некая группа прикрытия, и они бы ждали развязки в укромном месте? Всё может быть, но, по-моему, сей «резидент» уж слишком потерял нюх. Ведь в Порт-Артуре солидный гарнизон, на окраинах посты. Неужели они всерьёз думали, что всю эту их беготню со стрельбой никто не заметит? Или в силу каких-то обстоятельств им настолько приспичило, что они уже пренебрегали самой элементарной конспирацией?

Как по мне, кем бы ни был этот раскосый чудик и его подчинённые, они явно переоценили и значение, и возможности этого доброхота из будущего. Не думаю, что он для них такой уж бездонный кладезь информации. По идее, тут могли быть разные варианты. Например, японцы могли узнать про него нечто такое, что дало им повод думать, что «клиент» здесь отнюдь неспроста и информация – это далеко не всё, чем он может обладать. Особенно если он по дурости своей умудрился – случайно или намеренно – засветить перед хитрыми местными чурками какие-нибудь притащенные из далёкого будущего приблуды. В этом случае начисто отключающее инстинкт самосохранения дурацкое желание любых здешних секретных служб, а равно и ОПГ (а они здесь непременно должны быть, куда же без них!), обладать чем-то непонятно-диковинным мне было вполне понятно. Но это-то как раз было плохо. Хотя бы потому, что в этом случае выходило, что на нашего дорогого «клиента» здесь уже может идти неслабая охота, и хорошо, если в ней участвуют только одни японцы…

Следя за данными автоматики, я увидел, что «клиент» наконец достиг города, и вполне отчётливо засёк то место, где его метка исчезла. Значит, зашёл в какое-то из ближайших зданий. Так вот где у него лежбище…

Может, это дом, а может – подвал. Ну теперь-то я с точностью до квартала знаю, где ты прячешься, милок. Так что жди в гости…

Выходит, этот спонтанный ночной конфуз со стрельбой себя вполне окупил…

В этот самый момент по дороге запылили несколько конных казаков в мохнатых папахах маньчжурского фасона (издали они в них живо напоминали молодого Валерия Леонтьева времён «зелёного света» и «дельтаплана», только одеяний в стиле ночных сорочек не хватало, да штаны с лампасами откровенно не вписывались в образ), сопровождавших вскоре выехавшую из-за поворота рессорную пароконную бричку фаэтонного типа, выглядевшую явно богаче нашей, – в смысле как качества лошадей, так и самой повозки. Эта кавалькада направлялась к нам со стороны передовой, и про их приближение суперИКНС предупредил меня заранее, так что лично я не удивился.

В бричке, кроме неизбежного кучера-солдата на козлах, сидел всего один пассажир – некий опирающийся обеими руками на эфес зажатой между колен шашки в ножнах войсковой чин в тёмном двубортном сюртуке и белой фуражке, выглядевший со стороны прямо-таки покойным победителем османов Ак-Пашой – Скобелевым…

При дальнейшем его приближении я при свете костра и факелов рассмотрел нестарую, но довольно противную физиономию с бакенбардами и бородёнкой в стиле крайнего российского императора (хотя они же тут все сплошь с бородами или усами, один я, как тогда своеобразно и ругательно выражались, «скоблёное рыло», хожу среди них бритый, словно актёр), характерный маленький крестик Святой Анны 2-й степени (разумеется, без мечей) на шее, пустые погоны с одним просветом и аксельбант на правом плече. Никак, штабс-капитан?

Наш по-школярски строгий поручик Проломов поворотил коня и поскакал навстречу неожиданно возникшему начальству Собственно говоря, штабс-капитан – чин невеликий, но вот послал его сюда проверить, кто стреляет и зачем, явно кто-то из господ генералов, благо разноподчинённых штабов, зачем-то дублирующих функции друг друга, в осаждённом Порт-Артуре хватало, а сами господа генералы в те времена страсть как не любили вскакивать посреди ночи и мчаться выяснять что-то такое лично. Тут всё пока что чинно-благородно, медлительно, и нет на них товарища Сталина, который может позвонить кому угодно в любое время дня и ночи и скучно и буднично потребовать доложить обстановку…

Хотя до нас, грешных, этот пароконный «членовоз» так и не доехал. Беседа шла на довольно приличном расстоянии от наших ушей, поручик Проломов с седла не слез, а господин неизвестный штабс-капитан тоже почему-то не соизволил выйти из своего фаэтона и даже позы не поменял.

В результате до нас долетали только отдельные его слова, но и при подобном недостатке информации было до слёз ясно, что промеж них явно возникли некие «тёрки», причём штабс-капитан был чем-то не то чтобы взбешён, но уж точно сильно недоволен.

Такой вывод можно было сделать хотя бы из того факта, что из его уст сыпались прямо-таки горохом громкие словечки типа:

– Остолопы!.. Кто разрешил?!.. Негодяи!.. Почему без приказа?!.. Мерзавцы!!.. Да как посмели?!.. Шваль!!.. Чёрт знает что!!!.. Кретины!!.. Да господин генерал за это!!!.. Свиньи!!.. Нашли время!!!.. Ублюдки!!..

Короче говоря, было понятно, что в те далёкие времена, «когда царей по всей земле было полно и в словах лишние буквы писали», армейская ругань звучала как-то пресно, скучно и излишне литературно. Далеко им ещё было в этом смысле до Рабоче-Крестьянской Красной Армии…

А в остальном ясно было, что, во-первых, господина штабс-капитана выбесило то, что его разбудили и отправили выяснять причину инцидента, а во-вторых, он, похоже, был не в восторге от того, что здесь увидел, – раз уж ни единого слова похвалы или одобрения из его уст не вылетело. Спрашивается, а чего он ожидал? Что вооружённые японцы просто так сдадутся?

Между тем солдаты выстроились в одну шеренгу у дороги, по команде унтера взяв на караул, но господин штабс-капитан не соизволил подъехать ближе. Он лишь брезгливо поглядел из-под лакового козырька фуражки на сложенных рядком на обочине покойников, кучку трофейных винтовок и ранцев, отдельно от которых стоял, траурно опустив ствол к земле, гочкиссовский пулемёт, скорчил недовольную гримаску и что-то сказал своему кучеру. Засим его экипаж развернулся и, набирая скорость, покатил обратно, туда, откуда приехал. Всё время державшийся на почтительном расстоянии казачий конвой устремился следом.

Глядя на этого урода в мундире, даже как-то не верилось, что здесь, в Порт-Артуре, есть и вполне толковые офицеры, которые искренне болеют за общее дело и даже изобретают миномёты и разные там «эрзац-установки для залповой стрельбы», слепленные из нескольких винтовок…

Ну а мы с «коллегами» продолжали застенчиво перетаптываться возле брички. Всё время явления штабного посланника я старался держаться максимально в тени, и, кажется, он меня, слава богу, не заметил. А то мог вопросить: что это, дескать, за посторонние на плацу? Ну и заодно попросить на хрен с пляжа.

Между тем выслушавший положенную порцию ебуков поручик Проломов вернулся к нам.

– Господа, а отправляйтесь-ка вы лучше восвояси! – вполне ожидаемо объявил он раздражённым тоном (насчёт «на хрен с пляжа» я, оказывается, угадал). – Нечего вам тут более делать! О вашем поведении я доложил, и, если к вам будут какие-то вопросы, вас непременно вызовут! Честь имею кланяться!

И, высказав всё это, он окончательно потерял к нам интерес, поворотил коня и поехал себе. В густой, высокий гаолян. Надо полагать – вправлять мозги бессловесным подчинённым.

Спорить с ним господа офицеры, разумеется, не стали. Видимо, как и я, понимали, что подобное обычно выходит себе дороже, тем более что всё, что могло, уже и так случилось.

Мы вернулись на жёсткое сиденье брички. Ни в неё, ни в лошадок ни одна японская пуля, слава богу, не попала.

Митрич развернулся, зычно крикнул своим коняшкам традиционное:

– Н-но!

И мы поехали.

Приключение, можно сказать, закончилось, но наше возвращение оказалось довольно долгим и хлопотным.

Сначала нас, против ожидания, тормознули на уже знакомом посту с будкой и шлагбаумом, где теперь бдели десяток явно разбуженных по тревоге вооружённых пехотинцев (спросонья солдатики откровенно позёвывали и по поводу и без повода бряцали винтовками) во главе с подпрапорщиком.

Крестьянского вида подпрапорщик довольно долго выспрашивал у нашего дорогого капитана подробности на тему, кто мы, куда едем и откуда (они здесь слышали оружейную стрельбу впереди и явно занервничали, тем более что телефона у них не было), потом послали куда-то вестового с запиской, а когда гонец возвратился, подпрапорщик ещё довольно долго просил Брдыч-Муранского, читавшего при свете керосинового фонаря принесённую записку, непременно куда-то заехать, потому что это, дескать, чьё-то там строгое распоряжение. Пока тянулась вся эта бодяга, Зиновьев нагло задремал, а небо начало медленно светлеть. Ну и ночка…

Наконец суровые стражи ближних подступов к дальневосточной цитадели пропустили нас. Но поехали мы опять куда-то не туда.

Сначала немного попетляли по тёмным городским улицам, затем остановились у какого-то казённого одноэтажного здания с сонным часовым у входа. Брдыч-Муранский слез с брички, приказав Митричу ждать его, и вошёл в здание, где пропал на довольно долгое время. Его не было, наверное, больше часа – похоже, он действительно кому-то докладывал о своих неожиданных ночных подвигах. Может, устно, а может, и рапорт писал, практически в стиле А. С. Пушкина – при свечах, гусиным пером…

Потом он наконец вышел (грустным или озадаченным Брдыч-Муранский при этом не выглядел), и мы медленно поехали дальше. Уже по пути господин капитан неожиданно объявил, что как-то вдруг передумал ехать к себе на квартиру.

На вопрос сразу же проснувшегося Зиновьева «А куда тогда?» тот с мечтательной интонацией ответил, что намерен срочно поправить пошатнувшиеся нервы у какой-то их общей знакомой, которую он назвал Нинон. Ну да, после ратной страды непременно нужен домашний уют, коньяк и женская ласка, особенно если господин офицер неженатый. Флотский лейтенант на это только понимающе заулыбался – всё с ними на сегодня было ясно…

В общем, после того как наше средство передвижения ещё немного углубилось в город, нас с Зиновьевым высадили на перекрёстке каких-то уже казавшихся мне смутно знакомыми улиц.

Бричка с Брдыч-Муранским скрылась за углом, а мы с лейтенантом потопали, как я понял, к нам на квартиру.

Солнце ещё не взошло, когда мы подходили к знакомому дому на улице Трактовой, где ещё до моего появления здесь квартировал Зиновьев, и услышали позади себя странный звук приближающегося транспортного средства.

Обернувшись, я увидел, что это всего лишь рикша. Местный вид транспорта, предельно экзотический для России, но привычный для Азии, где каждый традиционно зарабатывает на жизнь как может. Мелкий, очень сильно загорелый китаец в чёрной наголовной повязке, сероватой рубахе и широких штанах, энергично топча немощёную улицу войлочными галошами (или как у них правильно называлась такая обувь?), тянул за собой за соединённые перемычкой «оглобли» узкую и открытую одноосную тележку на деревянных спицованных колёсах типа тележных. На пассажирском сиденье за его спиной маячил некто в белом мундире и фуражке.

Когда рикша почти поравнялся с нами, из тележки действительно выскочил офицер, в котором я с некоторым удивлением признал подпоручика Майского, который буркнул возчику что-то на ломаном китайском. Если верить моему «адаптеру», он приказал рикше стоять и ждать, что тот и сделал.

Интересно, с чего это он вдруг осчастливил нас своим появлением в столь неурочный и ранний час? С какой такой стати? Или о нашей героической ночной перестрелке в городе уже знает практически каждая собака? Н-да, если секретность у них здесь действительно на подобном первобытном уровне, удивительно, что Порт-Артур не сдали намного раньше. Или всё-таки он явился по какому-то другому поводу?

Ещё до того как подпоручик открыл рот, было видно, что он не вполне протрезвел от вчерашних именин и при этом выглядел каким-то слишком напуганным. Неужели и его тоже наказали за наши ночные художества?

– Вы где были? – первым делом осведомился Майский вместо традиционного «здравствуйте».

Очень хотелось ответить ему коротко и в рифму, как принято у нас, но здесь лейтенант меня опередил.

– Да давеча что-то нашло на нашего Александра Ксаверьевича, и мы – прямо с именин – поехали на передовую, хотели господину журналисту показать, как у нас здесь нынче воюют, а там такое… – отмахнулся Зиновьев и тут же уточнил: – А ты-то как здесь?

Надо же, оказывается, Брдыч-Муранский ещё и Ксаверьевич. Какой-нибудь пшек или полупшек?

– Представляешь, какая незадача: наш досточтимый барон дал дуба! – выпалил Майский растерянным и в то же время удивлённо-похоронным тоном. Было видно, что ему прямо-таки не терпелось поделиться с нами этой печальной новостью.

В первый момент я даже и не въехал – о каком таком бароне вообще речь? А потом до меня дошло, и стало не то чтобы страшно, но точно как-то неуютно…

– То есть как? – вполне искренне изумился лейтенант Зиновьев.

– А вот так. Вчера после нашего утреннего разговора в дежурке он, как ты помнишь, направился к себе на квартиру. Денщик и кухарка говорят: как пришёл, сел в комнате и не выходит. Ну сначала денщик не обратил внимания, мало ли, на известного нам Пыхте-Скебиносса иногда, бывало, накатывало, особенно если он, скажем, перебрал накануне или в карты проигрался… Разный там английский сплин иль русская хандра… В общем, прислуга до самого вечера на это внимания не обращала… А уже под утро денщик думает: господину барону же на службу надо, а он не выходил! Даже до ветру! Ну разбудил кухарку, сунулись к нему в спальню – а господин барон сидит на кровати как был – в сапогах и при полной форме, он, когда пришёл, даже и раздеться-то не успел. Мёртвый…

– Это точно? – ещё больше изумился Зиновьев.

– Точнее некуда. Уже холодный был. Мертвее мёртвого. Ну позвали здешнего доктора Колотилина, ты его должен знать. Тот приехал, посмотрел-пощупал и мог лишь констатировать смерть. Сказал, что это вроде как приступ грудной жабы. Притом что наш барон был молод, здоров как бык и никогда до этого на сердце не жаловался! Никто ничего не понимает! Я подумал, может, вы что-то знаете?

– Да я же тебе сказал: мы прямиком с Аринушкиных именин отправились в сторону передовой! И мы с господином журналистом барона с прошлого утра не видели, ровно с того самого момента! И кстати, незадолго перед тем, за картами у Шлератта, он и выпил-то всего пару рюмок сухого и был вполне себе бодр и весел! Ты смотри… Горе-то какое… – высказался Зиновьев.

Как мне показалось, вполне искренне.

– Вон, значит, как…

Подпоручик был всё так же растерян. Возможно, он полагал, что мы каким-то образом уже в курсе или можем хоть что-то знать о недугах покойного барона.

Честно сказать, ребята, я тоже слегка охренел, услышав всё это. Выходит, «наниматели из будущего» нисколько не наврали и хитрая «защита от дурака» этого лжепистолетика действительно сработала. Экая интересная оказалась игрушечка, руку постороннему не оторвала, но убила того, кому было не положено её касаться, чисто и, что называется, с гарантией…

Получается, что женералю Анатолю Стесселю про меня теперь никто не доложит. Хорошо это или плохо – даже и не знаю. Учитывая, что события начинали помаленьку ускоряться, тратить время на разный официоз вроде вручения рекомендательных писем или распивания чаёв и спиртных напитков с сопутствующим пением под гитару, возможно, действительно не стоило…

– Ладно, если что вдруг узнаю – найду вас, – обнадёжил нас Майский и полез обратно в узкую тележку рикши. С тем и уехал, только засверкали пыльные стоптанные подошвы восточного человека, не вполне полноценно заменяющего собой лошадь.

Мы зашли в квартиру. Первым делом Зиновьев поднял своего Петьку, тот сразу начал ворчать что-то насчёт нецелесообразности и непотребности побудки в такую рань.

Ложиться спать смысла уже не было. Мы с лейтенантом разделись и умылись. Едва тёплая вода, которую принёс в тазу не вполне проснувшийся денщик, была явно из самовара. Чувствовалось, что вечером в наше отсутствие он здесь гонял чаи в комфортной обстановке, и надо было посмотреть ранец – вдруг он успел чего-нибудь ненавязчиво скоммуниздить? Зиновьев побрился опасной бритвой, а я – входившей в мою экипировку безопасной имитацией жилеттовского изделия (научить современного человека бриться раскладным «клинком», который надо править на ремне, – отдельная, донельзя сложная, задача, и я технику этого дела за время всех своих прошлых скитаний так до конца и не освоил). Лейтенант посмотрел на мою бритву с интересом, но, поскольку безопасные бритвы здесь уже были вполне себе в ходу, ничего не спросил.

Затем мы попили чаю той же минимальной умывальной теплоты и съели по ломтю подсохшего серого хлеба с маслом. Очень ранний завтрак тем, что бог послал. Учитывая, что сами они здесь ничего не готовили, а, к примеру, самовар для подогревания кипятка явно надо было долго растапливать (или, как тогда ещё говорили, разводить), и это было практически за счастье.

– Я на службу, – объявил лейтенант. – А что намерены делать вы?

– Наверное, прогуляюсь. Я надеюсь, патрули меня не остановят?

– В городе – нет. Самое главное – не заходите в те места, где на входе стоят посты и вооружённая охрана. Но если что – смело ссылайтесь на меня.

Чувствовалось, что у моряков здесь, как обычно, «своя правда и свои калибры»…

Разумеется, в это утро я нацеливался прямиком на «лежбище» клиента. Чего, спрашивается, было с этим тянуть? Как философски рассуждали советские зэки, раньше сядешь – раньше выйдешь…

Мне переодеваться особого смысла не было, и я ограничился лёгкой чисткой слегка запылившихся кителя и брюк найденной в сенях платяной щёткой. И, пока Зиновьев натягивал на себя свежие кальсоны, а также чистые сорочку и китель, автоматика предупредила меня, что возле нашего дома вдруг объявился некий «объект мужского пола», весивший 77 кило с граммами, но без признаков наличия какого-либо оружия. Он просто стоял за углом, в точке, откуда хорошо просматривалось крыльцо нашего дома, и уходить, похоже, не собирался. Учитывая, что был седьмой час утра, принять его за бесцельно гуляющего пейзанина (если только это не какой-нибудь недоперепивший накануне пьянчужка) было сложно, а значит, он здесь не просто так…

Для начала я вернулся в комнату и сделал вид, что ищу что-то нужное в своём в ранце. Кстати, беглая проверка показала, что Петька в него, похоже, не лазил. Денщик, которого отучили тырить всё, что плохо лежит, – факт отрадный. С житейской точки зрения это не такое уж частое явление. Хотя как знать…

В общем, я постарался замешкаться, дабы задержать собственный выход из дома. Мне прямо-таки позарез надо было, чтобы лейтенант вышел на улицу первым.

Проблем с этим не последовало. Зиновьев приказал своему слуге доставить нам на обед «что-нибудь повкуснее», сердечно распрощался со мной и отправился прямиком на свежий воздух.

Денщик Петька немедленно исчез в своём закутке за занавеской, где и затих. Похоже, он вознамерился тупо досмотреть прерванные нашим приходом сны.

Едва лейтенант оказался на крыльце, я метнулся в сени и встал за косяком, придержав входную дверь носком своего хитрого ботинка. Теперь надо было понять: если это реально «хвост», то за кем он приставлен? За ним или за мной?

Оказалось, всё-таки за ним.

С некоторым облегчением я увидел в проём не закрытой до конца двери, как за белым кителем идущего по улице куда-то в сторону порта и гавани Зиновьева двинулся тот самый таившийся до этого за углом неизвестный. Причём делал он это вполне грамотно, выдержав приличную дистанцию.

В сторону крыльца сей мутный тип даже не посмотрел, зато я успел немного рассмотреть его. Коренастый, нестарый (не поймёшь – тридцать ему или, скажем, под пятьдесят) усатый перец в светлой косоворотке с каким-то цветочным рисуночком, чёрных штанах в тонкую полоску, заправленных в смазные сапоги, тёмном лапсердаке и надвинутом на самые брови чёрном картузе с лаковым козырьком.

То есть внешность типичного мастерового или, скажем, приказчика, которых здесь должно быть немало. Но это если особо не присматриваться, поскольку лично я всё-таки уловил некоторые «нюансы». «Хвост» был одет уж слишком чисто для пролетария, сапоги практически новые, пиджак явно маловат, а картуз, наоборот, великоват. Короче, делайте со мной что хотите, но, по-моему, это был типичный переодетый жандарм – филёр в штатском, сотрудник третьего отделения или, как писали в советских детских книжках о дореволюционных подпольщиках, «агент царской охранки».

Хотя это мог быть вовсе и не жандарм, а, скажем, штатный топотун из местной контрразведки. Правда, здесь возникало одно маленькое «но»: никаких вменяемых сведений о сколько-нибудь успешной и масштабной работе в Порт-Артуре русской контрразведки в документах и публикациях из моего времени не содержалось совсем, в отличие от многочисленных воспоминаний об «окончательно обнаглевшей» японской агентуре.

Так что скорее это всё-таки был жандарм…

Это что же, выходит, теперь лейтенант флота Зиновьев «под колпаком у Мюллера»? Спрашивается, с каких таких щей?

Хотя, чтобы проанализировать сей факт, никакая проникновенная дедукция не требовалась. Причин появления соглядатая могло быть две. Первая (ну разумеется!) – недавняя ночная перестрелка. Учитывая весь невзначай наделанный нами шум и доклад Брдыч-Муранского, содержание которого не было мне известно, про это уже должны были знать много кто. Несколько удивляло другое: неужели генералу Стесселю, подняв последнего с постели ни свет ни заря, притаранили доклад о странных обстоятельствах появления и разгрома за русскими оборонительными линиями явной японской разведгруппы, а он, выслушав это, тут же приказал организовать за участниками данной «баталии» наружное наблюдение? Что-то слабо мне в это верилось, особенно помня о медлительности тогдашней военной бюрократии.

Второй момент: непонятная и скоропостижная смерть стесселевского адъютанта ротмистра и барона Пыхте-Скебиносса. Но здесь тем более возникали сплошные непонятки.

Ведь про смерть барона стало известно буквально только что. Допустим, что тот же подпоручик Майский мог охотно проболтаться, что последними, кто видел ротмистра живым, были он и лейтенант Зиновьев. Но в этом случае Зиновьева должны были просто вызвать на допрос, а отнюдь не приставлять к нему тайного наблюдателя.

И самое непонятное: меня здесь как будто не было совсем. Хотя, по идее, непонятно как появившийся в Порт-Артуре иностранец должен вызывать подозрения первым делом. Тем более многие видели меня вчерась на именинах. А значит, это непосредственно по мою душу должен был явиться какой-нибудь толстопузый полицмейстер (ну или желчный следователь в пенсне) в сопровождении городовых и околоточных – здесь невольно рисовались картинки в духе чеховской «Шведской спички». Но пока что никакие жандармы или контрразведчики моей персоной категорически не интересовались, и это было даже как-то обидно…

В общем, в итоге я имел то, что имел. Моего раздолбаисто-радушного квартирохозяина почему-то пасли, а меня нет. И как всё это понимать – хрен его знает…

Никаких других соглядатаев автоматика меж тем не показывала. Улица Трактовая была пыльна и пустынна, людей на ней не было.

Я подождал, пока лейтенант и следующий за ним неизвестно чей агент скроются из виду, и вышел из дома. Аккуратно и бесшумно прикрыл за собой дверь, спустился с крыльца и потопал на «подвиги».

Зиновьев ушёл куда-то в сторону моря, туда, где над водой Западного бассейна тянулись вверх сопки с горами (я так и не понял, какая здесь между ними была принципиальная разница) и долетали до города гудки и ещё какие-то приглушённые металлические звуки, – на любом флоте обычно встают рано.

Ну а я направился в квартал, где автоматика крайний раз видела метку «клиента». То есть мой путь лежал в направлении Нового китайского города.

Здесь всё было как везде: дома, заборы, палисадники и шумовой фон в виде далёкой канонады. Судя по данным суперИКНСа, многие дворы стояли пустые, что было логично, поскольку изрядная часть китайского населения предпочла сдристнуть из Порт-Артура в тот самый момент, когда чётко наметилась «тема» насчёт сухопутной блокады и длительной осады.

Прохожих на улицах, по которым я проходил, почти не было. То ли из-за раннего часа, то из-за общего малолюдства.

Потом, когда я пересёк ещё несколько улиц и улочек, автоматика неожиданно обнаружила, что за мной целенаправленно идёт какой-то человек. Судя по «массо-габаритным характеристикам» – явный азиат, к тому же вооружённый холодным оружием в виде ножа.

Остановившись на пару минут, я засёк его и визуально. Увидев, что я стою и нагло смотрю в его сторону, преследователь явно стушевался и предпочёл нырнуть в проход между ближними домами. Но, если верить всевидящей автоматике, никуда он оттуда не ушёл, а просто стал ждать моих дальнейших действий. Насколько я успел его рассмотреть, у него была обычная азиатская рожа, странная причёска (залысина на лбу и тонкая косичка на затылке) и типичная одежда – серо-синяя просторная хламида со стоячим воротником и штаны. Также я отметил, что передвигался неизвестный босиком и оружие своё на виду не держал.

Для начала я ускорился и пару раз энергично свернул в переулки. Автоматика показывала, что косоглазый неизвестно кто при этом не отставал, прилежно повторяя мои манёвры.

Сначала я даже подумал о том, что это вполне мог быть напарник того усатого типа в картузе, но это выглядело как-то совсем нелогично. Будь он его напарником – должен был идти за мной от самой квартиры, а он появился только тогда, когда я немного углубился в этот, мать его за ногу, Новый китайский город, в котором, при ближайшем рассмотрении, реально не было решительно ничего нового, а тем более откровенно китайского.

Потом у меня возникла мысль, что меня и Зиновьева начали «водить» никакие не «родные» жандармы с контрразведкой, а вовсе даже наоборот – японские агенты. Вдруг разведотдел (или как он там у них тогда назывался?) при штабе осаждающего Порт-Артур генерала Ноги Морисуке действительно чувствует себя в этой крепости словно в родном Токио или Киото?

Этот щекотливый момент надо было непременно уточнить, а значит, предстояло «поговорить по душам» с преследователем. Иначе говоря, попытаться «взять языка», неизбежно создавая на свою жопу дополнительные проблемы.

Обдумывая это, я как раз шёл по улочке меж двух окрашенных когда-то красным суриком деревянных заборов, глухих, не особо высоких (метра два с небольшим высотой), но достаточно прочных. Справа, за забором, автоматика показывала какие-то строения (глазами я видел только крыши), но людей или животных там не было. Подумав, что удачный момент, пожалуй, таки настал, я перемахнул через забор. Сделав это так, чтобы мой «хвост» увидел, куда я собрался.

За забором был пустынный двор, образованный несколькими явно очень давно запертыми на засовы и висячие замки тёмными, крытыми тёсом дощатыми сараями. Кое-где по углам зеленела трава, у стены крайнего сарая было составлено несколько тележных колёс и какие-то то ли жерди, то ли оглобли. Судя по всему, сюда не заходили очень давно.

Немного осмотревшись, я извлёк из внутреннего кармана лжебраунинг (можно было использовать и покоившийся в кобуре у меня на боку «Маузер», но я, дурак, не догадался его перезарядить, и в нём оставалось всего с пяток патронов, да и шуметь не хотелось) и присел, замерев у забора.

Ждать продолжения пришлось недолго.

Автоматика показала, что преследователь ожидаемо ускорился. Потом он оказался метрах в трёх по другую сторону забора. Подошёл и остановился у того места, где я через забор перелезал. Немного потоптался туда-сюда, замешкался, явно что-то решая, а потом энергично полез на штурм забора следом за мной. Проделать это упражнение ему было несколько сложнее из-за малого роста.

Перекинув свою тушку через забор и ещё не встав обеими босыми ступнями на землю, он увидел меня и проворно выхватил из-под одежды длинный странного вида нож.

Но тут же увидел чёрный зрачок «Браунинга», направленный ему в лоб, и в его раскосых глазах появилась некая растерянность. Ну да, как говорил Чапаев в анекдоте: что же это ты, милок, с голыми пятками да на шашку?

Даже если передо мной был какой-нибудь заслуженный шаолиньский «мастер спорта», он должен был понимать, что я успею убить его раньше, чем он перейдёт к своим дрыгоножествам и рукомашествам.

– Fangxia ni de wugi! – произнёс я, следуя подсказке «адаптера». Н-да, на китайском стандартная фраза насчёт «бросай оружие» прозвучала как-то слишком уж непривычно для русского уха. И не уверен, что я, делая над собой усилие в попытке не сломать язык, произнёс её стопроцентно верно.

Неудачно подрабатывавший шпионом хмырь был заметно удивлён, когда с ним заговорили на языке родных бамбуков (или какое у них там, в КНР, национальное дерево?). Но, с другой стороны, он меня вполне понял и ножичек отбросил от себя послушно, практически не раздумывая – чисто на рефлексе.

– Ты кто такой? – спросил я. Автоматика работала безотказно, и я произносил слова, даже до конца не понимая, что говорю по-китайски. Мозг отказывался воспринимать, когда я, думая вполне себе по-русски, выдавал вслух некую очень странную для себя любимого белиберду. Любопытное было ощущение от этого вынужденного раздвоения, ни с чем не сравнимое, просто что-то с чем-то…

– А ты? – дерзко ответил он вопросом на вопрос.

Опять всё то же самое. Какая же наглая сволочь попалась…

Хотя и он, и я вполне могли «недопонять» друг друга. По-моему, автоматика переводила только самую суть, но всех смысловых нюансов явно не улавливала. Что возьмёшь с электронного переводчика?

– Изволь отвечать, или убью! – пригрозил я, подбирая наиболее простые и доходчивые слова и постаравшись придать своему лицу максимально суровое выражение. Возымело это какое-то действие или нет – судить не берусь.

– Меня послали прошлой ночью, вместе со многими другими, – затараторил китаёза. И опять было подозрение, что «адаптер» переводил все произносимые им китайские слова как-то сильно упрощённо. Нет, основной-то смысл до меня вполне доходил, но вот детали… Например, что это за такие «многие другие», может, это всё-таки обычная «банда» или «шайка»?

– Надо было захватить плохого европейского человека и узнать, где он и его ведьма прячут предмет, – продолжал чирикать допрашиваемый. – Так, чтобы опередить японцев…

Что он имел в виду насчёт какой-то там ведьмы, я не очень понял, поскольку одновременно им были произнесены слова nuzi (то есть «баба» или «женщина») и wupo (то есть «ведьма»).

А вот здесь с «синхронным переводом» начались явные проблемы. Ладно, я согласен, когда европейца называют как-то типа Ouzhou ren, а японцев – Riben ren (спасибо, что не перевели как-нибудь типа «злой дяденька»), но вот в отношении той вещицы, которую «прятал плохой европейский человек», «адаптер» явно переклинило, поскольку сначала он почему-то выдал мне в мозг словечко Qiji, что в переводе с китайского (если верить той же автоматике) означает «чудо» или «диво», а уж потом более нейтрально назвал его «предметом». Что это, мать его так, за «диво чудное»?

– Так ты что же, не японец? – уточнил я на всякий случай.

– Я китаец! – объявил чудоискатель с некоторой, как мне показалось, обидой. Точнее сказать, автоматика перевела это слово как «китаец», хотя на самом деле мой азиатский «друг» сказал, что он «нюйчжень», то есть «маньчжур». Причём этот маньчжур вполне себе понимал китайский. Хотя последнее не должно было удивлять: это века за три до этого маньчжурам считалось западло чирикать на мандаринском или, там, пекинском диалектах, а в новейшие времена они уже смотрели на многое куда проще и конструктивнее…

– Ну я так и понял. Допустим. Что дальше и при чём тут японцы?

– Сегодня нам сказали, что бог покарал японцев. Они попали в засаду, и их всех убили. И нам надо успеть, пока они не прислали ещё кого-нибудь. А вы разве про это не знаете?

Не уверен, что японцев покарал именно «бог», а не «боги» – снова вылезла особенность «электронно-подстрочного перевода»…

– Что, чёрт возьми, по-вашему, означает «вы» и что именно мы должны знать?

– Ты похож на англичанина! – неожиданно объявил маньчжуристый китаёза таким тоном, будто это разом всё объясняло. Кстати, англичанин по-китайски обзывался Yingguo ren, то есть среди прочих европейцев они их явно и недвусмысленно выделяли…

– А ты похож на покойника, – гаденько усмехнулся я. – Допустим, я англичанин. Но что, по-твоему, значит «тоже знаете»? Ты вообще о чём?

– О предмете, плохом европейском человеке и его ведьме.

– А что я, чёрт побери, должен про них знать?

– Что этот предмет – большая ценность и этот плохой человек и его ведьма владеют им не по праву!

Час от часу не легче. Оказывается, мой «клиент» ещё и подворовывает? Бля, в нашем «сценарии» не было ни единого слова о том, что этот сраный Голлум, кроме всего прочего, ещё и умудрился спереть у местных хоббитов или орков какую-то весьма нужную «прелесть» и теперь они его за это, судя по всему, с фонарями ищут!! Что-то тут у меня не сходилось. Да ещё и какая-то ведьма замешана…

– И что такого ценного в этом предмете и откуда он взялся? – потребовал я объяснений, пытаясь хоть немного внести в этот мутный вопрос ясность. Но лучше бы вообще ни о чём не спрашивал…

Поскольку маньчжурский охотник за «прелестью» разразился длинным и путаным монологом, из которого я с удивлением узнал, что это грёбаное то ли «чудо», то ли «диво» некогда, очень давно, принадлежало какому-то «Великому Цэрпху школы Дхуйнянкумара» и хранилось в древнем монастыре Латинг в У-Танге (вот мало мне было в своём времени конкретно долбанувшихся на почве Тибета и Шамбалы шизиков!?), где-то в Гималаях (ну разумеется!). От этих непроизносимых названий даже голова заболела…

И этот самый «плохой европейский человек», которого сегодня ночью так хотели захватить живьём японцы, на пару с его «ведьмой» то ли самолично выкрали пресловутое «чудо» из монастыря, то ли наняли грабителей, то ли перекупили его у тех, кто это «диво» стыбзил. Етить-колотить, ну вот зачем он это делал, разом усложнив жизнь и себе, и мне, и тем, кто меня сюда отправил? Хотя насчёт того, что «клиент» занимался подобной банальной ограбиловкой лично, сомнения у меня возникли сразу же. Как говорится, где те Гималаи и где Ляодунский полуостров? Особенно учитывая отсутствие у нашего «фигуранта» каких-либо продвинутых средств перемещения в пространстве. Если мои «наниматели», конечно, не наврали…

– Это понятно, – сказал я и, конкретизируя вопрос, повторил: – И что такого ценного в самом этом предмете?

Интерес был не праздный, поскольку я уже начал догадываться, что за «чудо» – при всей тупости и технической неразвитости аборигенов – здесь навряд ли могли посчитать некое оборудование для хронопереброски или какие-то другие притащенные «клиентом» из далёкого будущего свистоперделки. Хотя бы потому, что всё это ну никак не могло «храниться с древних времён» в этом самом «монастыре Латинг в У-Танге». Тут речь явно шла о чём-то другом…

– Это часть очень древнего верования! – прямо-таки с придыханием объяснил китаёза. – Старики говорили, что тот, кто им владеет и может прикасаться к нему, будет обладать могуществом, силой и долголетием!

Не, ну это полный трындец… Никак, наш безымянный «клиент» какого-то божка из храма спиздил! Ну да, как же, помним: золотой идол, камни Шанкары, Ковчег Завета. Они в своём «непрекрасном далёке» что, всё так же продолжают навязшее в зубах кино про Индиану Джонса (у нас все четыре его серии многие, по-моему, уже знали почти наизусть, хуже в этом плане был только провинциально-домохозяйственный сериал «Сваты») смотреть? Господи, пошлость-то какая!

В этот момент умная автоматика показала, что по той же самой улице к нашему забору медленно приближаются двое типов мужского пола, массогабаритные характеристики которых были близки к тому, что стоял передо мной. И вдобавок один из них был с огнестрельным оружием, а конкретно – с револьвером. Не знаю, услышали ли они нас, но через забор эта парочка не полезла и, как все нормальные герои, пошла в обход, явно искать калитку или ворота.

Так выходит, этот косоглазый говнюк просто тянул время в надежде на скорое появление кого-то из своих и кардинальное изменение диспозиции в свою пользу. Может, именно поэтому он разговаривал со мной довольно громко. Значит, времени у меня меньше, чем хотелось бы.

Ладно, учту…

– Хорошо, – сказал я, дослушав его монолог. – Но ты-то тогда кто такой? Переодетый монах, который должен вернуть реликвию обратно в монастырь Латинг?

– Нет, – не стал врать мой собеседник. И на том спасибо…

– Что, за деньги работаешь, поганец? Или за какой-то интерес?

– За деньги…

– И на кого, если не секрет?

– Я слуга господина Ху Да Гези! – выдал маньчжур, как мне показалось, не без некоторой гордости.

Интересно, что «адаптер» в первый момент почему-то перевёл имя его хозяина как «крутой, большой человек». Может, это и не имя вовсе, а всего лишь, как говорил Глеб Жеглов, «кликуха поганая»? Ну-ну…

– И что это ещё за Ху с горы? – уточнил я.

Собеседник юмора не оценил и к тому же явно опешил от подобных пробелов в моём образовании.

– Это очень большой человек! – выдал он с ещё большей гордостью.

– Спасибо, дорогой, про это я уже и сам догадался. И где именно твой господин Ху столь велик, как ты мне расписываешь, – прямо здесь, в Порт-Артуре?

– Нет, главным образом в Шанхае, – последовал ответ.

Ну да, точно «Триада» какая-то нарисовалась. И на кой ляд им наш «фигурант»? Что, они не только опиумом, но и антиквариатом приторговывают? Тоже мне «большие люди», Филарет с Антибиотиком…

– Ваш и без того всемогущий господин Ху хочет жить очень долго и иметь ещё больше денег, чем у него есть сейчас? – ехидно поинтересовался я.

Собеседник смолчал, но посмотрел на меня как-то особенно злобно. Видимо, его молчание следовало воспринимать как знак согласия.

– А почему ты спрашивал про англичан? – спросил я без паузы.

Азиат затараторил что-то о том, что господин Ху знает, что японцы тоже знают о плохом человеке и его ведьме, а возможно – и о «чуде» тоже, и даже договаривались о чём-то таком с местными русскими генералами. Далее он рассказал о том, что то ли от русских, то ли от японцев про это знают и англичане, нанятые которыми люди тоже должны быть где-то здесь. И при всём при этом не было точно известно, знают ли они о том, что господин Ху знает об их намерениях.

Короче, вырисовывался стандартный расклад типа «Я знаю о том, что вы знаете, а вы знаете о том, что я знаю то, что вы знаете…».

В общем, интересно, но как-то мимо кассы. Меня-то сюда вовсе не ради неведомых артефактов посылали. Или те, кто отправил меня в Порт-Артур, чего-то сильно недоговаривали при инструктажах и это самое «чудо» с самого начала присутствует в данной истории не просто так? Хотя больше всего это всё-таки походило на некий «отхожий промысел». «Клиент», прекрасно понимая, что рано или поздно ему предстоит делать отсюда ноги, заимел некую вещь, за которую можно получить золотом или брюликами по весу. Учитывая его шаткое положение здесь – чем не рабочий вариант? Банально пытается подзаработать на чём угодно. Правда, неясна роль в этом деле пресловутой «ведьмы», как непонятно и то, кто это вообще такая? Неужели та, которую Блондинка и её неизвестные шефы считают заложницей, таковой не является, а работает на пару с этим гадёнышем? Или они, сидя в своём «непрекрасном далёке», в это просто не верят? Увы, связи с дорогими работодателями у меня не было, и выяснить это я мог, разве что стреножив и допросив самого «фигуранта», взять которого непременно живым от меня, кстати говоря, вовсе не требовалось. А значит, предстояла лишняя возня…

– Ты хочешь сказать, что всю вашу компашку – и господина Ху, и японцев, и англичан, и русских, и прочих европейцев – интересует исключительно этот украденный из монастыря предмет, который находится сейчас в руках этого «нехорошего человека»?

– Да, – ответил китаёза, а потом уточнил, что, насколько он сумел понять, японцев и англичан всё-таки куда больше интересует сам «плохой человек», а вовсе не «чудо» и «бабоведьма».

Интересное, однако, кино…

– На кой буй ты пошёл за мной?

– Увидел чужого.

– В каком смысле? – уточнил я, понимая, что он и переводная автоматика имеют в виду вовсе не ходячий ужас из кино про лейтенанта Рипли, а просто кого-то незнакомого.

Последовал монолог на тему того, что люди господина Ху, в число которых входил тот, с кем я разговаривал, уже больше двух недель торчат в Порт-Артуре под видом рыбаков и торгашей, наблюдая за этими кварталами на границе Старого и Нового китайского города, подмечая всё необычное. А увидев меня в этом районе, мой собеседник решил, что столь ожидавшиеся англичане уже таки прибыли, причём не прислали агентуру, а явились лично. По-моему, делать подобные предположения с его стороны было нелогично и где-то даже глупо, но мало ли чего могло твориться в голове у китайца, который жил за сто с лишним лет до меня?

Далее «человек триады» намеревался уточнить этот момент (англичанин я или нет), а затем тут же бежать докладывать об этом своему непосредственному пахану; что сказать – грубый век, грубые нравы, романтизму и закуски нету, как, впрочем, и мобильной связи с банальными телефонами-автоматами. Интересно, а как он свои догадки собирался проверять? Зарезав меня и обыскав хладный труп? Или спросив о том, как пройти в библиотеку, определить мою национальность по факту того, на каком именно языке я пошлю его на хер?

– Почему именно здесь? – спросил я.

Оказывается, всё потому, что интересующий их «плохой европейский человек и его ведьма» всегда появлялись и исчезали примерно где-то здесь. Как они это делали, триадовцы пока не просекли, но сильно подозревали, что тут не обошлось без использования «монастырского чуда». Достаточного количества народу для детального обследования всех домов и подвалов у неведомого мне господина Ху, судя по всему, не было (к тому же это бы неизбежно привлекло внимание русских властей), и присланная им «агентура» (подозреваю, что состояла она в основном из слишком явных гопников) ограничилась слежкой за подозрительными кварталами. Куда смотрела местная жандармерия – совершенно непонятно. Или жандармов взяли в долю?

А наш «клиент» тоже хорош, тот ещё мудак, блин. Довыёживался. Ведь эти хитрожопые чурки его без всяких там шпионских технологий будущего запросто вычислили, благо времени и людей у них для подобных дел с избытком. И это хреново, поскольку терпеть не могу стоять в очередях…

– Выходит, ты хотел меня убить? – задал я прямой вопрос.

– Только припугнуть, – последовал столь же честный ответ.

– И что мне с тобой делать?

– Если отпустишь меня, скажу, где этот плохой европейский человек обязательно будет сегодня вечером.

– И где?

Дополнительных клятв и заверений насчёт личной безопасности он от меня требовать не стал и назвал какое-то место (обозначавшее его словосочетание Diaoyu gu cang в буквальном переводе означало что-то вроде «рыбацкий сарай», только и всего) – по описанию это был причал и несколько заброшенных сараев в одной из северных бухт порт-артурского Западного бассейна, в которую в этом месте впадала речка, обозначаемая на картах того времени как Лунхэ. Автоматика сразу же любезно показала мне это место на виртуальной схеме местности.

Ну да, это относительно недалеко, угол из числа особо тихих, практически в Старом городе. И при этом в стороне от ближайших русских батарей и армейских постов – знают, где стрелки забивать, поганцы. Там они действительно могут навалиться кучей, по принципу «один на всех и все на одного», рассчитывая тем самых хоть на какой-то успех…

– И зачем он к вам туда придёт?