Сидни Шелдон. После полуночи Бэгшоу Тилли
И точно, через несколько секунд дверь камеры открылась. Ханна Дензел, прозванная заключенными «Дэнни» (и не только), была старшей надзирательницей крыла А.
Пухлая белая коротышка с мохнатыми бровями и едва заметными усиками, она наслаждалась данной ей властью и старалась сделать существование заключенных возможно более унизительным и жалким.
Дэнни молча обозревала открывшуюся перед ней сцену. Грейс Брукштайн лежала на полу в луже крови. Кора Баддс стояла над ней, как Кинг-Конг над Фэй Рэй, только вот нежности в ее лице не наблюдалось.
Грейс еще была в сознании, но бормотала что-то несвязное.
– Немедленно уберите это дерьмо, – велела Дэнни.
– Скажите ей, – пожала плечами Кора. – Это не моя кровь.
– Прекрасно, пусть убирает она. Да присмотри, чтобы все было в порядке. Я вернусь через час.
Той ночью Грейс лежала без сна, оцепенев от страха. В ожидании, пока Кора заснет.
Ей пришлось вытирать с пола собственную кровь, ползая на четвереньках. Кора следила за ней, а Карен читала книгу.
Через час Дэнни вернулась, одобрительно кивнула и предоставила Грейс ее судьбе. Та съежилась на шконке, боясь, что Кора вновь набросится на нее. Но все было тихо. Какой-то частью подсознания Грейс почти жалела об этом. Нет ничего хуже, чем леденящая, выворачивающая внутренности тревога, страх неизвестности.
Наконец, за двадцать минут до того, как погас свет, Грейс повели к тюремному доктору. После поверхностного осмотра ей наложили шесть швов на рану на голове, залепили нос бактерицидным пластырем и отослали в камеру. К Коре.
Грейс потуже завернулась в одеяло. Прошло много времени с тех пор, как она молилась в последний раз, но сейчас зажмурилась и открыла сердце небесам: «Помоги мне, Боже! Пожалуйста, помоги мне! Я окружена врагами! И не только Кора, но ВСЕ ненавидят меня: остальные заключенные, надзиратели, начальник тюрьмы, люди, что собрались у здания суда. Даже родные меня покинули. Я не прошу за себя, Господи. Не важно, что будет со мной. Но если я умру, кто защитит имя Ленни? Кто откроет правду?»
Грейс пыталась понять, что же произошло. Но каждый раз, когда находила кусочек головоломки, остальные части распадались.
Голос Фрэнка Хэммонда: «Кто-то подставил Ленни».
«Но кто и почему? Почему Ленни сделал меня партнером в «Кворуме», лишив Джона его доли? И где сейчас миллиарды «Кворума»?»
Боль от кулаков Коры была ничто по сравнению с той, которая терзала душу Грейс. Пребывание здесь, в этом жутком месте, казалось дурным сном. Но это был не сон. Реальность.
«Может, это моя прежняя жизнь была сном? Я, Ленни, наше счастье, наши друзья, наша жизнь. Все это было миражем? Выстроенным на лжи?»
Какая злая ирония! Грейс назвали мошенницей и лгуньей. Но лгала не Грейс. Лгали другие: сестры, друзья, все, кто ел и пил за столом Ленни, кто хлопал его по спине в счастливые времена, протягивал руки, пытаясь опередить других поклонявшихся Королю. Их любовь и преданность… все было ложью! Где эти люди сейчас?
Отвернулись. Все до единого. Унесены ветром. Буквально растворились в воздухе, как пропавшие миллиарды «Кворума».
Все. Кроме Джона Мерривейла.
Милый Джон!
Грейс проснулась с криком, но Карен Уиллис мгновенно запечатала ей рот ладошкой.
– Шшшш… разбудишь Кору!
Грейс сотрясалась в ознобе. Простыни промокли от пота. Ей снился очередной кошмар, начавшийся прекрасным сном. Она шла по проходу нантакетской церкви, под руку с Майклом Греем. У алтаря ждал Ленни, только почему-то стоя к ней спиной. Рядом стоял улыбающийся, взволнованный Джон.
Вся церковь была в белых розах. Хор пел «Панис ангеликус». Но по мере приближения к алтарю все отчетливее ощущался странный запах. Что-то химическое… вроде формальдегида.
Ленни повернулся. Его лицо неожиданно начало распадаться. Таять, словно кукольная голова в печи. А вот торс, наоборот, стал распухать, пока не лопнула рубашка. Показалась мертвое белое тело в гусиных мурашках. Оторвались конечности, и на землю упал чудовищно уродливый труп. Грейс хотела закричать, но рот был полон воды. Гигантские морские волны затопили церковь, унося гостей, уничтожая все на своем пути, заливаясь в легкие Грейс. Не давая вздохнуть. Она тонет! Еще немного…
– Ты разбудишь Кору! – повторила Карен.
Грейс не сразу поняла, что очнулась.
– Если ее потревожить во сне, она осатанеет. И тебе совсем это не понравится.
После того, что уже случилось, заявление Карен прозвучало так комично, что Грейс засмеялась. Но смех тут же перешел в рыдания. Скоро Грейс уже выплакивала в объятиях Карен весь ужас, боль и унижение последних шести месяцев, вытекавшие из ее тела, как гной из вскрытого фурункула.
– Почему ты ничего не сделала сегодня днем? – спросила Грейс наконец.
– Не сделала? Ты о чем?
– О нападении! Когда Кора пыталась убить меня.
– Милая, это пустяки! Если бы Кора попыталась убить тебя, ты уже была бы мертва!
– Но ты даже не шевельнулась! Просто сидела и позволяла ей избивать меня.
Карен вздохнула:
– Позволь мне кое-что спросить. Ты хочешь здесь выжить?
Грейс задумалась, не зная, что ответить. Наконец нерешительно кивнула. Она хотела выжить. Ради Ленни.
– В таком случае ты должна усвоить одно: никто не будет бросаться тебя спасать. Ни я, ни надзиратели, ни твой адвокат, ни твоя мама. Никто. Здесь ты одна, Грейс. И должна рассчитывать только на себя.
Грейс припомнила разговор с Онор: «Когда ты научишься отвечать за собственные поступки? Ты больше не маленькая папочкина принцесса. И не можешь ожидать, что мы с Конни будем вытаскивать тебя из очередного переплета!»
Потом она вспомнила Ленни: «Я позабочусь о тебе, Грейси. Тебе больше никогда не придется ни о чем беспокоиться».
– Заметь, совет бесплатный, – бросила Карен, вернувшись на свою лежанку. – Но когда вспомнишь, где запрятала все эти деньги, может, пошлешь мне маленький подарочек в знак благодарности?
Грейс хотела было вновь заверить соседку в своей невиновности, но передумала. Какой в этом смысл? Если собственная семья ей не верит, почему должны верить посторонние?
– Разумеется, Карен. Обязательно.
Грейс последовала совету сокамерницы. Следующие две недели она старалась быть бесшумной как тень, ходить с опущенной головой и держать при себе мысли и страхи.
«Никто мне не поможет. И не на кого положиться».
Грейс узнала, что Бедфорд-Хиллз – весьма уважаемое заведение, известное своими программами помощи заключенным-матерям. Из восьмидесяти пяти заключенных семьдесят процентов были матерями, не достигшими и сорока лет. Грейс с удивлением узнала, что одна из них – Кора Баддс.
– У Коры есть ребенок?
– А чем ты так шокирована? – пожала плечами Карен. – У Коры их трое. Самая младшая, Анна-Мария, родилась здесь. На две недели раньше срока. Сестра Бернадетта приняла ее на полу родилки.
Грейс однажды читала статью о детях, родившихся в тюрьме. Или что-то слышала по радио? Так или иначе, она была в ужасе. Несчастные дети! Эгоистичные матери-преступницы чаще всего отказываются от них…
Но это было в другом времени. В другой жизни. В этой жизни Грейс вовсе не находила детский центр таким ужасающим. Наоборот, это место, где работали заключенные и местные монахини-католички, было единственным ярким лучом надежды в непроглядно-мрачном тюремном режиме. Грейс страстно желала получить там работу, но шансов не было.
– Новичкам всегда достаются самые поганые задания.
Грейс послали работать на поля.
Сама работа была тяжелой: рубка деревьев для постройки новых куриных загонов, прополка сорняков, чтобы расчистить место для вольеров. Но больше всего Грейс убивала сменная работа.
«День» в Бедфорд-Хиллз не имел отношения к смене дня и ночи или к ритмам внешнего мира. В половине одиннадцатого свет гасили, но заключенным удавалось поспать только четыре часа, прежде чем в два тридцать свет снова включали, с тем чтобы полевые рабочие могли позавтракать и к четырем уже оказаться на пронизывающем холоде. «Ленч» подавали к девяти тридцати в общей столовой, обед – в два. Восемь с половиной долгих, томительных часов, прежде чем гасили свет, Грейс чувствовала себя так, словно попала в другой часовой пояс. Смертельно усталая, она не могла уснуть.
– Привыкнешь, – уверяла Карен.
Но Грейс вовсе не была в этом уверена. Хуже всего было одиночество. Часто Грейс много дней подряд не разговаривала ни с единой душой, кроме Карен. При этом остальные женщины часто болтали друг с другом, ища поддержки и утешения. Во время перерывов они рассказывали о детях, мужьях или любовниках, а Грейс словно не замечали.
– Ты чужая, – пояснила Карен. – Они знают, что ты и твой старик обкрадывали простых людей вроде всех нас. Вот и злятся. Но это пройдет.
– Но ты же не злишься! – заметила Грейс.
Карен пожала плечами:
– Мой гнев иссяк много лет назад. Кроме того, кто знает? А вдруг ты действительно невиновна? Пожалуйста, без обид, но ты не показалась мне великим криминальным умом.
Глаза Грейс затуманились слезами благодарности.
«Она мне верит. Кто-то мне верит».
Она вцепилась в слова Карен как в спасательный плот.
– Брукштайн, к тебе посетитель.
– Ко мне?
Карен выходила из куриного вольера. Рождество было два дня назад, и густой снег покрывал землю. Руки Грейс побагровели от холода. Дыхание вырывалось изо рта, как пар из кипящего чайника.
– Другой Брукштайн я что-то здесь не вижу. Часы посещений почти закончены, так что тащи свою задницу поскорее. А не то разминешься с ней.
С ней? Кто это может быть? Онор? Или Конни? Сестры поняли, что были слишком жестоки с ней? Помогут подать апелляцию?
Надзирательница повела ее в комнату для посетителей, где за маленьким деревянным столиком сидела Кэролайн Мерривейл. Разодетая, как Круэлла де Виль[13], в широкое меховое манто, сверкающая бриллиантами, она выглядела глупо и неуместно в унылой клетушке.
Грейс уселась напротив.
– Кэролайн? Вот сюрприз!
Живя в доме Мерривейлов, Грейс остро чувствовала растущую неприязнь Кэролайн. Джон, милый Джон, с самого начала поддерживал Грейс. Но Кэролайн, которую та считала верной подругой, почти матерью, держалась отчужденно, а временами казалась просто жестокой, словно наслаждалась страданиями Грейс. Хозяйка дома не трудилась скрывать раздражение, которое вызывали в ней назойливые папарацци.
– Невыносимо! Все равно что жить в клетке зоопарка! – жаловалась она. – Когда все это кончится?
Уважение, которое она когда-то выказывала Грейс как жене Ленни Брукштайн, сменилось надменной холодностью. Грейс пыталась не обижаться. В конце концов, если бы не Кэролайн и Джон, ее бы выбросили на улицу и великий Фрэнк Хэммонд не взялся бы за ее защиту.
Но отношение к ней Кэролайн ранило. И появления ее здесь Грейс никак не ожидала.
Кэролайн огляделась, словно беглец в поисках пожарного выхода.
– Я ненадолго.
– Ничего страшного. С твоей стороны прийти сюда – уже большая любезность. Джон получил мое письмо?
Неделю назад Грейс написала Мерривейлу, спрашивая, что делать дальше. Подавать апелляцию? Нанять нового адвоката? Сколько, по его мнению, пройдет времени до пересмотра дела, и так далее.
Пока что он ей не ответил.
– Получил.
Пауза.
– Он был очень занят, Грейс. ФБР по-прежнему ищет пропавшие деньги, и Джон пытается им помочь.
Грейс кивнула:
– Конечно. Я понимаю.
Она ждала, что Кэролайн скажет что-то еще – возможно, спросит, как она держится и не нуждается ли в чем-то, – но та не спросила. Грейс растерялась.
– З-здесь не так уж плохо, – почти несвязно пробормотала она. – То есть, конечно, плохо, но ко всему привыкаешь. Хуже всего тяжелый труд. Из-за него трудно сосредоточиться на чем-то… я все время думаю о Ленни. О том, как все это могло случиться. То есть кто-то нас подставил, это ясно. Но все так запуталось. Надеюсь, что после того, как Джон поможет мне подать апелляцию, увижу свет в конце тоннеля. А пока что – сплошной мрак.
– Грейс, никакой апелляции не будет.
Она заморгала, словно выйдя из мрака на яркий свет.
– Прости… не поняла…
– Я сказала, никакой апелляции не будет, – резко бросила Кэролайн. – По крайней мере не жди от нас ни помощи, ни денег. Джон поддерживал тебя сколько мог. Но теперь и он, и все мы должны увидеть истину.
– Истину? О чем ты?
Грейс трясло.
– Пора перестать притворяться маленькой заблудившейся девочкой, – выплюнула Кэролайн. – Со мной это не пройдет. Ленни обокрал и инвесторов, и партнеров. Предал бедного Джона. Вы оба предали.
– Это неправда! Кэролайн, ты должна мне поверить! Я знаю, что Ленни исключил Джона из числа партнеров, но, клянусь, не знаю почему. Но он никогда не обижал Джона намеренно!
– Да брось, Грейс! Не считай всех дураками! Почему бы тебе не признаться во всем, не рассказать ФБР, где деньги?
Кошмар продолжался.
– Я не знаю, где деньги. Джон не такой, как ты! Он мне верит!
– Нет! – грубо отрезала Кэролайн. – Не верит. Больше не верит. И не желает иметь с тобой ничего общего. Я приехала, чтобы просить тебя прекратить его донимать. После всего, что ты и Ленни сделали с ним, со всеми нами, ты обязана оставить нас в покое.
Миссис Мерривейл встала.
Грейс боролась с порывом броситься ей на шею и молить о милосердии.
«Не покидай меня! Не отнимай у меня Джона! Он моя единственная надежда!»
Но губы ее были плотно сжаты из опасения, что стоит открыть рот, и она закричит.
– Возьми.
Кэролайн сунула ей в руку маленький, завернутый в салфетку пакетик, воспользовавшись тем, что надзирательница отвернулась.
– Джон хотел передать тебе это. Слабый, сентиментальный глупец! Я говорила ему, что у тебя вряд ли будет возможность надеть это здесь, тем более что ты так и сгниешь в тюрьме, – безжалостно усмехнулась она. – Но, учитывая то, что она уродлива и абсолютно мне не нужна, можешь взять.
Развернувшись, она направилась к выходу.
Грейс как во сне последовала за надзирательницей в свою камеру. Сверточек она сунула в рукав и вынула, только оказавшись на шконке. Дрожащими руками осторожно развернула салфетку. Джон был ее последним настоящим другом.
«Моим единственным другом».
Что бы ни было в этом сверточке, он хотел, чтобы она это получила.
Там оказалась брошь. В виде бабочки. Из стекла всех цветов радуги. Ленни купил ей брошь на прошлое Рождество в магазинчике секонд-хэнд на Ки-Уэст. Когда полиция заморозила счета «Кворума», были конфискованы все вещи ее и Ленни, включая драгоценности Грейс. Должно быть, брошь проскользнула сквозь частую сетку закона – наверное, потому, что ничего не стоила. Но для Грейс эта вещица была дороже, чем если бы ее усыпали бриллианты.
Последнее напоминание о Ленни… Символ счастья, надежды – всего, что навсегда потеряно.
Ее пропуск на свободу.
Вечную свободу.
Грейс медленно, любовно вытащила булавку из зажима и стала разрывать кожу запястья.
Глава 11
Слепящий белый свет окружил ее.
Раздражал.
Резал глаза.
Проникал в самые темные уголки памяти.
Не давал спрятаться.
Она слышала голоса.
Фрэнк Хэммонд:
– Кто-то подставил Ленни. Тот, кто был в курсе дел «Кворума».
Джон Мерривейл:
– Доверься Фрэнку. Д-делай, как он велит, и все будет хорошо. Не волнуйся насчет ФБР – я с ними разберусь.
Свет померк.
Начальник тюрьмы Джеймс Макинтош чувствовал, как по спине ползут капли пота.
Он не сводил глаз с прямой зеленой линии на кардиомониторе.
«Господи, не дай ей умереть!»
Если Грейс Брукштайн умрет, его карьера будет кончена. Прощай, пенсия, мирный уход на покой – все, ради чего он так упорно трудился эти восемь лет.
Никакие его достижения, добрые намерения ни черта не будут стоить.
В этот момент Макинтош ненавидел Грейс, как никого на свете.
Доктора приложили к сердцу Грейс дефибриллятор. Маленькое тельце подскочило, едва не свалившись с кровати. Зеленая линия дрогнула и стала пульсировать в медленном, но равномерном ритме.
– Она вернулась.
Звонок застал главу департамента пенитенциарных учреждений штата Нью-Йорк в гольф-клубе.
– Мне следовало бы уволить вас, Джеймс, – бросил он в трубку. – Не задавая вопросов. Надеюсь, вы это понимаете?
– Да, сэр.
– Если пойдут слухи, что Грейс Брукштайн по нашей вине сумела пронести в камеру острый предмет…
– Знаю, сэр. Больше такого не случится, сэр.
– Чертовски верно, не случится! И объясните, что она делает в крыле А? Мы послали ее в Бедфорд-Хиллз, чтобы защитить от возможных покушений!
Макинтош с трудом сдержал раздражение. Грейс Брукштайн не заслуживала никакой защиты. Подумать только, даже те, кто упек ее в тюрьму, требуют деликатного с ней обращения! Как же его это бесит!
– Когда она поправится, я желаю, чтобы за ней наблюдали двадцать четыре часа в сутки, чтобы не повторилась попытка самоубийства. Все возможное: психотерапия, приличная еда… кстати, где она работает?
Макинтош приготовился выдержать бурю.
– На ферме, сэр. Первая смена.
– Где?!! Вы окончательно потеряли свой гребаный рассудок, Джеймс? Немедленно перевести ее в детский центр, к монахиням! Понятно?! Какие бы чувства вы лично ни питали к ней, отныне в присутствии леди Брукштайн будете ходить на цыпочках. Я достаточно ясно выразился?
– Да, сэр. Предельно ясно.
Грейс проснулась. Боль накатывала волнами.
Первая волна была чисто физической: горячая пульсация в запястьях, сожженное жаждой горло, тупая боль в руке. Тот, кто вставлял иглу в вену, очевидно, делал это в спешке. Грейс не могла пошевелиться, чтобы не ощутить укола. Вокруг расплылся огромный синяк.
Вторая волна была эмоциональной: она пыталась покончить с собой, и, видимо, неудачно. Она не на небесах, со своим дорогим Ленни. Она здесь, в Бедфорд-Хиллз. Вернулась в тот же кошмар.
Депрессия накрыла ее душным облаком.
Именно третья волна тоски и душевной муки заставила Грейс вскочить и рвать на себе волосы, пока вбежавший доктор не ввел ей успокоительное.
И где-то глубоко в отключившемся разуме, между жизнью и смертью, тьмой и рассветом, выплывшая правда схватила ее за горло.
Потому что до нее донесся злобный, самодовольный голос Кэролайн: «Никакой апелляции не будет. Джон не хочет иметь с тобой ничего общего».
Тогда Грейс подумала: «Дело не в Джоне. В тебе. Это ты не хочешь иметь со мной ничего общего. Ты настроила его против меня».
Теперь она наконец поняла. Кэролайн была всего лишь посланцем.
Джон! Это с самого начала был Джон!
Именно Джон предал Ленни. Предал их обоих. Чем больше Грейс размышляла, тем очевиднее становилось: Джон – единственный человек, близкий к Ленни настолько, чтобы суметь украсть деньги. Когда Комиссия по ценным бумагам и биржам начала проверять «Кворум», Джон, должно быть, запаниковал. Каким-то образом убедил Ленни исключить его из числа партнеров, чтобы ни за что не отвечать, когда обнаружат пропажу. Внезапная гибель Ленни, должно быть, чересчур высоко подняла ставки. Джону всегда грозило разоблачение, но после исчезновения Ленни оно стало неизбежным. Инвесторы «Кворума» потребовали деньги назад, и мошенничество выплыло наружу. Джону было легче легкого переложить вину на Грейс. Она была партнером Ленни. Не Джон. Мало того, безоговорочно доверяла Мерривейлу. Он сделал для этого все. Когда остальные отреклись от нее, Джон остался.
Не потому, что заботился о ней. Потому что хотел утопить ее! И сам контролировать процесс. Наблюдать за расследованием ФБР.
Именно Джон имел дело с полицией, «защищая» Грейс от их вопросов. Именно Джон настоял, чтобы она отказала Кевину Макгуайру и наняла Фрэнка Хэммонда, который настроил всех против нее!
Теперь, когда Грейс надежно упрятали за решетку, Джон умыл руки.
«Даже не хватило храбрости прийти самому. Послал Кэролайн делать за него грязную работу».
Оглядываясь назад, Грейс поражалась собственной наивности. Как униженно она умоляла Джона поверить, что не имела никакого отношения к смене партнеров! Что ничего не знала о том, как Ленни вычеркнул Джона и передал его долю Грейс!
«Как могла я быть такой глупой? Не в его интересах было и дальше оставаться партнером! Иначе его привлекли бы к суду за все, что случилось в «Кворуме». И сейчас Джон сидел бы в тюрьме. Не я».
Но откуда Грейс было знать, что именно Мерривейл виновен во всем. Непонятно, каким образом, но она была уверена – деньги похитил он. И Грейс Брукштайн разоблачит негодяя, даже если на это уйдет остаток ее жизни.
«Я докопаюсь до правды. Клянусь. Расскажу всему миру. Верну честное имя Ленни и себе. Я выберусь из этого ада».
С этой мыслью Грейс заснула.
Гэвин Уильямс чувствовал себя так, словно с головы до ног вывалялся в грязи.
От сознания того, что он находится здесь, в тюрьме, окруженный преступницами, его передергивало. Тот факт, что здесь одни женщины, вызывал еще большее омерзение. Извращение какое-то! Женщины должны быть целомудренными, опрятными и послушными. Порядочными и любящими.
Как его мать.
Мать Гэвина обожала сына. «Ты такой красивый, – твердила она. – Самый умный. Сможешь достигнуть всего, чего захочешь».
Гэвин бросился в туалет и в третий раз вымыл руки почти кипятком, держа их под обжигающей струей, пока не покраснела кожа.
Все женщины должны походить на его мать. Но к сожалению, в реальном мире они были алчными, грязными сучками, шлюхами, желавшими спать только с богатыми и сильными мира сего. Типами из страховых фондов, миллиардерами вроде Ленни Брукштайна, всю жизнь буквально утопавшими в «кисках».
Как же страстно Гэвин Уильямс ненавидел этих людей с их дорогими машинами, любовницами-моделями, пляжными домиками и личными самолетами! Он, Гэвин Уильямс, лучше, чем все Ленни Брукштайны этого мира. Он, неподкупный патриот, Робеспьер наших дней! Революционер, принесший в Америку правосудие!
«Я – меч закона.
Господь всемогущий говорит: “Я накажу их. Молодые умрут, их сыновья и дочери будут голодать. Никто из заговорщиков не выживет, ибо я принесу им несчастье…”»
– Мистер Уильямс?
Гэвин стоял в коридоре тюремного лазарета. Хорошенькая молодая сестра смотрела на него как-то странно.
– Да, в чем дело?
– Миссис Брукштайн очнулась. Можете с ней поговорить.
Уильямс был уверен, что Грейс Брукштайн держит ключ к тайне украденных из «Кворума» денег. Остальные члены команды уже не надеялись на нее как на потенциального свидетеля.
«Забудь о Грейс, Гэвин, – советовал Гарри Бейн. – Это тупик. Будь у нее что сказать, давно бы призналась».
Но Гэвин не мог забыть о Грейс. Лицо грязной шлюхи преследовало его в снах. Голос издевательски звучал в ушах долгими днями, проводимыми над запутанными документами: бумажным следом, оставленным Ленни.
«Я знаю, – смеялась она, – знаю, где деньги. А ты – нет!»
Пресса постоянно сравнивала аферу «Кворума» с делом Мэдоффа, хотя сходства не было ни малейшего. Всякий, у кого в голове была хоть капля мозгов, сразу мог понять, что Мэдофф – выстроивший «пирамиду» мошенник. У него было только две модели обогащения: втереться в коммерческие банки либо схема Понзи[14]. Учитывая тот факт, что ни один банк не хотел иметь дела с Мэдоффом, оставалась схема Понзи.
С «Кворумом» дело обстояло иначе. Люди хотели иметь дело с Ленни Брукштайном. На Уолл-стрит не было фирмы, которая раскусила бы парня. Его никогда не коснулась и тень скандала.
Пропавшие миллиарды «Кворума» не были плодом воображения некоего изобретательного бухгалтера. Деньги были вполне реальными. Но Брукштайн держал в тайне свои сделки, уничтожал свидетельства перевода денег на Бермуды и Каймановы острова, и было практически невозможно проследить их путь, особенно если вы не были «своим».
Услышав о том, что Грейс Брукштайн пыталась покончить с собой, Гэвин понял, что такую возможность упустить нельзя. Сейчас, как и во время последнего допроса в морге, женщина слаба и уязвима. Но на сей раз рядом не будет адвоката, чтобы ее защитить. Никаких телефонных звонков. Никаких средств уклониться.
На этот раз он выдавит из нее правду. Даже если ее этой правдой вырвет.
Для сегодняшнего допроса Гэвин оделся как обычно: черный костюм и галстук, короткие седые волосы аккуратно зачесаны на пробор, черные ботинки начищены так, что в них можно смотреться как в зеркало.
Дисциплина – вот главный в жизни принцип. Дисциплина и власть. Гэвин Уильямс заставит Грейс Брукштайн уважать закон. Он должен подчинить заблудшую своей воле и показать Гарри Бейну, своему так называемому боссу, что тот – близорукий болван.
При виде Уильямса зрачки Грейс расширились от страха.
Тот улыбнулся.
Ее ужас возбуждал его.
«И снова здравствуйте, дорогая моя».
Она действительно казалась обессиленной, особенно в широкой ночной сорочке, где терялось ее маленькое тело. Сейчас преступница походила на призрак или струйку дыма.
– Что вы хотите?
– Я пришел, чтобы заключить с вами сделку.
– Сделку?
Читать бесплатно другие книги:
