Детство 2 Панфилов Василий
— Никитич! — прерывает ощутимо нетрезвого коллегу Иван Акинфиевич.
— А? Ну да, ну да… — сбивается тот, смущённо закхекав. — Што нам, жалко? Небось не собираешься работать сапожником?
Яростно мотаю головой.
— То-то! — Лука Никитич вздыхает, обдав меня густым, едучим запахом перегара, свежей сивухи и пирогов с мясом. — Не конкурент нам, так почему бы и не пойти навстречу? Пошли бы! Вот те крест!
Он истово крестится до самово пупа.
— Веришь?
Киваю понуро.
— А так вот, — Лука Никитич настроен благодушно и говорливо, — и рады, да не можем!
Он замолкает, пуская слезу и соплю, и естафету подхватывает Иван Акинфиевич, пока ево коллега обтирает нос пальцем, а затем и палец о платок.
— Возраст, — вздыхает он совершенно искренне, грустно поглядывая в сторону ассигнаций, — а оттово и внимание. Понимаешь? Было б тебе лет пятнадцать хотя бы, то ещё можно было бы подумать. А так ну непременно найдётся кто-то – влезет, да и испортит! Не потому, што тебя вот лично не возлюбил, а по своим каким-то причинам. Потому как повод! Нас ли пнуть, управу или ещё ково. Понимаешь?
— Да мне просто… — самому противно так вот лепетать, но кажется невероятно важным сказать свои хотелки. Потому как надежда внутри сидит, совершенно обезумевшая – а ну как помогут!? Сделают исключение! Вот щас прямо напрягутся, да и родят умное для меня лично.
— С документом таким я получаю права частично дееспособново! — выпаливаю и думаю, а ну как не поймут? — Эмансипированново!
Иона Львович громким шёпотом поясняет значение слов Луке Никитичу.
— А… прости, малой. Никак, говорю тебе. В таком разе только через екзамен сдавать на документ мещанина-ремесленника! И, — палец грозно впивается вверх, указывая на отсыревшую, изрядно облупившуюся штукатурку, — строго будут спрашивать! Много строжей, чем когда как обычно! Потому как возраст и внимание. Понял?
— Спасибо за науку, дяденьки! — голос ломается мало не до слезливости, но сдерживаюсь, только пару раз шмыгнув носом.
Низко поклонившись, собираю документы и (грустный строенный вздох) ассигнации, да иду к выходу. Картуз напяливаю уже на улице, на малиновые от стыда ухи. Ех, Егор Кузьмич, вот ты и обмишурился! Всё вроде продумал, а про возраст – нет!
А всё потому, што привык считать себя взрослым! Не так штобы везде и всюду, но всплывает иногда такое, и почти всегда – не вовремя.
Мне б посоветоваться сперва с людьми знающими! Да хоть с Владимиром Алексеевичем. Мало тово, што опекун, так ещё и репортёр, он такие вещи на раз!
А я, как вроде взрослый и шибко умный, полез на гонор и самость. Как же, сюрприз устрою!
Приду такой, и раз! Документы мещанина-ремесленника, взрослый теперь почти што. Да и Мишка тоже подсыпал – сдать, и всё! Тоже, наверное, соображалка вокруг возраста не включилась.
Одно то, што на нотариуса потратился, так ого как жалко! И ведь скотина такая, ни полсловечка! Взял деньги за работу пустую, и ведь немалые. Бровку только етак – раз! И вздёрнул. Молча.
А то ведь ещё и перед дядей Гиляем неудобственно. За опеку-то он взялся, но я-то вижу, што не продумав! Как хороший человек, но без понимания. Несколько дней прошло, как с больнички забрал, а всё ходит вокруг, и будто не знает, как подступиться и куда меня приткнуть. Вроде как спас кутёнка от утопления, но куда ево девать, понимания нет.
— Не стой в дверях, щегол! — пхнул меня в плечо какой-то рябой прыщеватый парень, с явной надеждой на скандальный ответ, надеясь надрать за нево ухи. Но у меня настроения скандалиться нет, так што молча отодвинулся, натянул картуз ещё глубже, засунул руки в карманы, да и пошёл прочь. Как нарошно, солнце спряталось за тучами, и посыпался мелкий, но густой и на диво противный дождик, который ветер бросает в лицо пополам с поднятым с мостовой сором.
— Тьфу ты, зараза! — сплюнул с губ брошенную ветром гадость, утёрся рукавом, да и поднял воротник повыше, опустив лицо.
Оно ведь как думалось? Получу аттестат ремесленный, и как частично дееспособный, комнату смогу снять. Квартиру, ето нет. Точнее да, но через сложности, так што сразу и нет. А комнату, так и да. И Саньку в ученики себе сразу. Типа. И-ех!
Так и пошёл по улицам, пиная падлые листья и редкие на выметенной мостовой камешки, весь такой снулый и квёлый. Настроение такое, што в морду суй, только утрусь.
Несколько раз уступил дорогу господам на тротуаре, так и вовсе сошёл на мостовую, пока в морду не сунули, такому задумчивому и неуступчивому. Так, с краешку себе пошёл себе, пошёл, и ноги сами принесли меня до Сидора Афанасьевича.
Ну то есть не самово, а до бань, где мы с ним сапожничали. Сейчас там снова тот – с рукой хряснувшей. Выздоровел, значицца.
— Сто рублей, — проговорилось вслух, — оно ведь и не деньги за ремесло.
А потом такой – стоп себе! Чево ето я опять? Было уже такое што-то… сапожничье! Оно мне надо, ремесло ето? Или просто аттестат?
— Аттестат ремесленный.
Склоняю голову набок и вроде как прислушиваюсь. А действительно ли? Али может, просто дееспособность и возможность проживать где хочу? Она!
А дойду-ка я до Владимира Алексеевича!
— Пади! — и свист кнута. Запоздало шарахнулся в сторону, оскальзываясь на булыжной мостовой, но сволочь-извозчик снял таки картуз концом кнута, ожгя заодно ухо. И хохоток такой с екипажа, одобрительный.
Ах ты падла такая! Места тебе мало? Да тут в шесть рядов разъехаться можно! Руки сами такие – раз! И подобрали комок навоза свежевысратого. Да и вслед. Попал, што ж не попасть! В спину прямо кучеру, ну и пассажира, хозяина евонново, зацепил наверное. Брызгами.
Чистой рукой картуз подобрал, да и тикать! А там уже свищут, орут полицию, лаются матерно. Как же, устои! Ето только господам можно, а в обрат ни-ни!
Ушёл дворами, да и выскочил на соседней улице, только руки сперва в луже помыл. Так себе… попахивают, но кучеру хужей! А то ишь, взяли за привычку!
Обычные возчики редко етак шалят, потому как знают за обратку. А при хозяине кто, да особенно при чиновнике или справном купце, те часто такие вот. Падлы. Особенно если хозяину весело етакое скотство.
Листьев палых набрал, да ещё раз оттёрся, а потом под водосточной трубой руки помыл. Нюхнул… ну хоть к Владимиру Алексеевичу вернуться не стыдно будет, нет запашка.
— На пожаре! — отозвался в редакции один из репортёров, с самым меланхоличным видом черкавший што-то на листе бумаги.
— Скоро прибудет! — отозвался второй. — Завалится, насквозь пропахший дымом пожарища, полный впечатлений, да и ну писать! И бойко же ему в такие минуты пишется!
— Бойко, да не всегда складно, — отозвался меланхоличный, — ты вспомни…
Они погрузились в споры, а я в ожидание. Повесил пиджак да картуз поближе к печурке, да и сижу, чай пью, с бутербродом. А угощают!
Репортёры, они вообще такие, общительные. Так ещё и интересно им, кто я такой и как у Владимира Алексеевича появился.
— Откуда ты такой взялся?
— Из тех же ворот, што и весь народ, — и глазами на любопытново – хлоп! Наив включил.
Мне и не жалко за себя сказать, но у Владимира Алексеевича есть такое, што он байки травить любит. Такое может загнуть, што я окажусь его двоюродным сыном от индийской принцессы через еврейского пятиюродного кузена. И так загнёт, што и я сам засомневаюсь! Зачем удовольствие портить человеку?
Гиляровский ворвался в редакцию, как варвар в захваченный Рим. Огромный, громогласный, пропахший дымом пожара, с резкими и сильными движениями, впечатление он производил совершенно нездешнее, будто человек из давешней епохи.
— …порохом всё, — продолжая разговор, он скидывает бекешу, — разом!
— Поджог?
— И очень может быть! — решительно кивнул Владимир Алексеевич интересанту. — Дела у фабрики идут не лучшим образом, а тут ещё выдоили и без того тощий бюджет, застраховав имущество. Каково?
— Подать как версию? — склонил голову Постников, один из редакторов «Русских Ведомостей», будто прислушиваясь к невидимому собеседнику. — А пожалуй, что и да!
— Подача, — он прищёлкнул пальцами, акцентируя внимание. — Как одна из версий, нуждающаяся в серьёзной проверке, дабы окончательно обелить честное имя промышленника.
— Честное, — фыркнул Гиляровский, по-котячьи морща лицо. — Скажете тоже!
— Я много чего могу сказать, — усмехнулся редактор в седые усы. — Нам важно дать информацию как бы промежду строк, без возможных юридических последствий, но абсолютно притом прозрачно для читателя!
— Зачем? — отставив чашку, негромко интересуюсь у меланхолика.
— Подача как бы между строк заставляет читателя чувствовать себя причастным тайнам, — пояснил тот. — Как бы тебе попроще…
— Спасибо, всё ясно.
— Н-да? — и взгляд – такой, будто пугало заговорило.
— Егорка! — махнул мне рукой Владимир Алексеевич. — Ко мне? Погоди тогда, заметку напишу.
Закончив быстро, он долго потом ругался, отстаивая самые солёные выражения и словечки, ссылаясь на авторскую подачу и виденья матерьяла. В ответ ссылались на цензуры и штрафы, но до матушек ни у кого не дошло.
Исчерканный лист был поправлен, а потом ещё раз, и вот уже Владимир Алексеевич подхватывает меня под локоток и тащит прочь, выискивая свободный кабинет.
— Рассказывай, — он седлает стул. Начинаю, как на духу.
— Тяготишься? — перебивает меня.
— Вас? Нет. Вообще опеки.
Бормотание што-то вроде «сам такой же», и кивок. Рассказываю про свои мысли с опекой, про зависшево с документами Саньку, про несданное мастерство.
— Ход твоих мыслей мне понятен, — Гиляровский барабанит пальцами по спинке стула и задумывается, замолкая ненадолго. — Мне помнится, ты говорил, что у тебя неплохо с математикой и языками?
Угукаю, и Владимир Алексеевич начинает было екзаменовать меня, но сам быстро конфузится.
— Н-да, — он смущённо дёргает ус, — уел! Устроил экзамен, да сам же и обмишурился!
Опекун хохочет громко, и от всей души, да и я улыбаюсь неуверенно.
— Везде так?
— С ямами и яминами, — признаюсь ему. — Математика и точные науки – да, за прогимназию хоть сейчас, да и за гимназию, пожалуй.
— Даже так? — острый взгляд.
— Ну может, за последний класс неуверенно, — пожимаю я плечами, — языки за прогимназию уверенно…
— Литература, — подсказывает Гиляровский.
— Хуже, — выдыхается мне, плечи опускаются.
— Что так?
— Да ну! Писано барами, о барах и для бар! Натужно почти всё, а проблемы такие, што и тьфу! Некрасов разве што понимает, а остальные…
Машу рукой и отворачиваюсь, расстроенно сопя.
— Не без этого, — с ноткой задумчивости соглашается опекун, — но вообще – в силах преодолеть отставание?
— Ну, — пожимаю плечами, — читать легко, просто глупости всё ето! И сочинения. Я ж видел, как писать надо, так они все такие – гладенькие, но скучненькие. Как ученические перерисовки за так себе мастером.
— Не без того, — снова повторяет он. — Ну как?
— Ну… если надо, то и да, — жму плечами.
— Ат-тес-тат, — раздельно произносит опекун. — Сдаёшь экстерном экзамены за прогимназию, и уже считаешься человеком, достаточно образованным для поступления на службу в какую-либо контору.
У меня начинает бешено колотиться сердце, но Владимир Алексеевич продолжает:
— Полностью дееспособным ты разумеется не станешь, но получишь примерно те же права, что и при наличии аттестата ремесленного.
— Да!
Сам собой вскидывается кулак, на што опекун смеётся. Немножечко странно – так, будто он одновременно рад за меня и ему немножечко неловко.
— А друг твой, Санька? — интересуется Владимир Алексеевич, взглядом осаживая меня обратно на стул. — Такой же талантливый?
— Он? Шутите! Много больше! Ну то есть не по наукам, — быстро поправляюсь я, — но зато как художник – ох и ах!
— Н-да? — озадачивается опекун, вцепляясь себе в густые волосы. — Однако… Ладно, придумаю что-нибудь.
Двадцать восьмая глава
Подгулявший прохожий пхнул нарочито широким плечом, а другой тут же дёрнул за армяк с другой стороны. Всплеснув руками в безнадёжной попытке удержаться на ногах, Иван Карпыч исчез в полутьме провонявшего сцаками и гнилью переулочка.
Били умело. Справный мужик и не последний кулачный боец на деревне, Иван Карпыч пытался было отмахаться, но ни един из богатырских ударов не попадал по супротивникам. В обратку шли короткие, совсем не замашистые, но очень больные тычки, от которых отнимались руки и ноги, а в утробе всё скручивалось в узел.
Били скучно. Никакого азарта на лицах, а будто бабы сечкой капусту рубят, да надоело им ето до чортиков перед глазами. Скушная, порядком поднадоевшая работа, ни уму ни сердцу.
Били долго. Взрослый, матёрый мужик, привышный ко всякому, уже не пытался отмахиваться, и только скулил, безнадёжно пытаясь прикрыться руками и уползти.
В душе поселился даже не страх, а стылый ужас и полная безнадёга. Не столько даже от боли, сколько от етой самой безнадёги, невозможности хоть как-то ответить. Даже в самых прежестоких драках с кольями и кровищей, противнику доставалось немногим меньше. И азарт с обеих сторон, злоба.
А здесь от бьющих плещется скука в каждом движении. И потихонечку приходит понимание, што если надо, будут бить вечно. Не умом, в душе где-то.
Болезненный тычок куда-то вниз живота, и Иван Карпыч со стыдливым ужасом понял, што обосцался. Как маленький. Несколько бесконечных минут спустя, и последовал очередной тычок, от которого шумно опорожнился кишечник.
Снова удары, и понимание – забьют. Вот так вот просто, чуть не на глаза проходящих мимо проулка людей. Насмерть. Или хуже тово – покалечат, оставят гадящим под себя, шарахающимся от каждого резково движения.
Он заскулил и свернулся клубочек. Окровавленные губы выплёвывали бессвязные униженные мольбы. Сами, помимо головы. Сломался.
Короткая заминка, и мужика с лёгкостью неимоверной вздёрнули вверх за ворот. Тот не противился, пытаясь удержаться на подкашивающихся ногах и мотыляясь вслед малейшему шевелению руки.
В заплывших глазах застыл ужас и покорность судьбе. Сейчас его можно толкнуть к петле, и он сам просунет голову и сделает шаг. Только бы всё закончилось!
— Тля, — перед глазами Ивана Карпыча появился ещё один мужчина, глядящий брезгливо, как на испачканную в говне подмётку сапога, — насекомое. Ты насекомое?
Безжалостные, совершенно зачеловеческие глаза оглядели Ивана Карпыча с ног до головы, и тот понял, што вот он – ужас! Этот… это… самое страшное, што он видел в жизни. Глянешь вот так издали – купец средней руки, а в глаза – не иначе как Сам!
— Да-а… — выдавил крестьянин, со страхом и надеждой ощущая подкатывающее беспамятство.
— В глаза, насекомое!
Его встряхнули, и мужик собрался остатками сил.
— Да-да, — зачастил он, — в глаза, барин… в глаза…
Проснулась вбитая поколениями раболепная покорность к тому, кто Имеет Право. Бить. Вешать. Насиловать. Обрекать на голодную смерть. Потому как за ними вооруженные гайдуки, солдаты, пушки.
Сейчас тот, кто Имеет Право, встретился Ивану Карпычу в замусоренном переулке. С гайдуками.
— Так почему же ты, насекомое, — начал выплёвывать слова Сам, — влез в дела людские?
Слова эти сопровождались пощечинами, от которых мотылялась голова у Ивана Карпыча. Несколько раз Сам ударил лично, потом заместо нево подошла явственная проститутка. Скалясь с бешеным весельем, она встала рядом.
— Почему, насекомое?
В етот раз ударила баба. Унижение для справново мужика страшенное, но Ивану Карпычу всё равно. Потому как не она, а Сам через её руки!
— Помилуй, барин, — заскулил он, — не знал… скажи тока, какие твои дела… век Бога… пощади!
— Тля, — сам приблизился, и у Ивана Карпыча нашлись скрытые резервы, штаны стали чуть тяжелее, — ответь мне. Ты племянника жены своей в город запродал, так почему же снова в его жизни появился?
И пощёчины от падшей бабы. Хлёсткие, отпущенные со всем удовольствием в блестящих глазах с расширенными зрачками.
— Я… — в голове у Ивана Карпыча каша, — кормил-поил… а потом деньги! Он. Прислал. Ба-арин, помилуй!
— Говори, — и снова – хлесть!
— Мальчишка, — зашептали губы, — пошто такое ему? У меня хозяйство, семья… нужнее! Выпороть, штоб место знал… покорность, она от Бога… и в семью… денежки… За што ему?! Мне нужнее!
Болезненный тычок, и вот Иван Карпыч сидит, раскорячившись ногами в собственных сцаках, да смотрит снизу вверх.
— Насекомое, — голос Самого задумчив, — таракан. А он – крестник мой отныне. В мире ночном.
Иван Карпыч завыл тихонечко от накатившево ужаса. Хлесь по морде! И стоит баба ета падшая, в глаза смотрит, скалится до самых дёсен, дышит тяжело, ноздри дрожат.
— Крестник, — повторил сам, наступив носком сапога на промежность крестьянина, и перенеся туда часть веса, — мой. Ты его продал за похлёбку, а потом посмел покуситься на чужое. На Егора.
— Ба… — боль дикая, но страх сильней, только корчится под сапогом. Убрал.
— Мне дорогу перешёл, насекомое, — смотрит брезгливо сверху, — и не только мне.
— Насекомое, — носком сапога по лицу слегка, — любой купец превыше всего ставит прибыль и удовольствие. А Егорка – плясун, да первый на Москве. Веселит купечество московское. А теперь нет. Скучают купцы. Понял, насекомое? Понял, кому ты дорогу перешёл.
— Мне, — снова пинок в лицо, — крестнику моему, да всему купечеству московскому. Ты теперь интересно жить будешь. Обещаю.
Один из громил задрал ему голову, и привычным движением вставил в зубы горлышко стеклянной бутылки. Давясь и отфыркиваясь, крестьянин пил, штоб не захлебнуться, и отчаянно боясь противостоять мучителям.
Миг, и опустел переулок. Иван Карпыч некоторое время сидел всё так же на грязной холодной земле, погрузившись в собственные мысли.
— Жив? — поинтересовался оборванец, зашедший в переулок с деловитым видом. — Ну и славно! Ну-ка подвинься!
Задрав полы одежды и спустив штаны, оборванец начал шумно испражняться, не обращая больше внимания на избитово мужика.
Кое-как собравшись, Иван Карпыч воздвиг себя на ноги и побрёл из переулка.
* * *
Стук в дверь и Надин голос:
— Можно?
— Д-да! — с трудом отрываюсь от книг, возвращаясь в реальность. — Войди!
Ручка медленно пошла вниз, и вошла Надя, придерживая подбородком стопку учебников.
— Папа, велел мне помочь тебе с уроками, — вежливо, но чуть отстранённо сказала она, поставив книги на стол. — Определить уровень твоих знаний.
— Уже, — зеваю, потягиваясь, — екза… экзаменовали. Литература, русский, история – здесь бурлачить надобно. В иностранных языках только грамматику подтянуть.
Карие глаза выразили явственное сомнение, на што спорить не стал, и только кивнул на книги. Надя застопорилась, сделав етак глазами, а чево на меня сверкать? Объяснять надо, а не сверкать!
Не дождавшись чево-то там, она с демонстративным вздохом вытащила второй стул и чинно уселась, поправив платье.
— Приступим.
Екзаменовала она меня с превеликим удовольствием, будто играючись. Где я плавал и тонул, она специально не тыкала носом, но вроде как удовольствие получала, если я вдруг чево не понимал.
— Уровень твоих знаний вполне удовлетворителен для человека, окончившего приходскую школу, — произнесла она, явно копируя чужую манеру. — Я составлю для тебя план занятий.
— Не-а! — снова зеваю. — Не кончал ничево. Самоучка. И етот план занятий тоже не надо. Я с учительшами гимназическими договорился.
Девочка явно захотела сказать што-то интересное, но сдержалась, только книжкой так – хлоп! Закрыла, значицца.
— Тогда зачем я тебя экзаменовала? — сдерживаясь, произнесла она.
— Игралась? — снова зевок. — Извини, я очень плохо спал, голова не соображает. Пришла, значить и надо так.
Она явно обиделась на што-то, а на што… поди пойми, если баба! Сами напридумывают, сами и обидятся!
Но села, и пересиливая себя, полюбопытствовала:
— Самоучка… ты совсем в школу не ходил?
— Не-а! Так, по вывескам, в городе уже, — вроде как и правда почти, потому как за прошлую жизнь говорить нельзя, но ведь и враки! Рассказываю когда ето, так каждый раз стыдно немножечко. — А потом уже и так, по книжкам от букинистов. Полтора года как.
Ротик её сделал букву «О», а бровки поползли вверх, но тока на миг. А я вижу – есть она, зависть. Появляться начала. Потому как она, такая вся умненькая, и я…
— А вот с манерами совсем беда, — говорю быстро, пока зависть не укрепилась, — и с речью. Поможешь? Только не с севодня, потому как не выспался и голова тупая.
Кивок такой решительный, и вышла. Ну, думаю, пронесло пока. Мне-то етих манер от маменьки ейной хватит, да от учительш. Но видно же – нацелилась просвещать, и если нет, то и обидка может пойти. Пусть играется.
— Да! — выскочил я за дверь. — Пока помню! У меня с литературой плохо совсем. Ну то есть книжки классические начитал и даже всё понял – но по-своему, а не как учителям надо. Образцы сочинений можешь достать у подруг?
— Грамматика?
— А? Не! Пишу я глаже, чем говорю, да и так могу, просто расслабился за лето, да и севодня устал.
— Погоди, — нахмурила она бровки, — объясни мне, как можно понять классическую литературу по-своему? Гимназическая программа тем и хороша, что объясняет суть явлений. А по-своему – значит неправильно!
А сама такая чистенькая и правильная, что ажно умилила!
— Не-е! Там объясняют, как толковать надо! Ето как в Библии. Есть што написано, а есть как толкуют, и оттуда все разногласия меж христианских конфессий. В гимназии толкуют, как надо литературу понимать! Не факт, што писатель думал именно так. Тут же как, в гимназии-то?
Я начал загибать пальцы.
— В первую голову воспитание под государственное надо. Послушание, строем ходить, слушаться старших, исполнять правила. Подданных растят.
— Не вижу в этом ничего дурного! — Батюшки! А из глаз чуть не молоньи.
— Ладно, — поворачиваюсь обратно в комнату, — забыли!
— Нет уж! — и цап за рукав.
— Тема ета так себе… не для разговоров на потом. Власти, хоть даже и в лице учителей и родителей, умствования любят строго в рамках. По учебниками и с правильным толкованием.
— Никому, — пообещала Надя, и по глазам вижу – не врёт. Ну а чо? Папина дочка!
— Ладно, — и в комнату её маню, — пошли! Снова расселись.
— Тока я ето, — предупреждаю её, — со своей колокольни! На великую умность не претендую.
Улыбка в ответ – такая, што еле-еле.
— Литература, — начинаю, почесав нос, — ето такая себе муть… не перебивай! Ну вот написал граф Толстой «Войну и Мир», да здоровски так! Сам читал, понравилось. А участники той войны – негативно почти все. То есть интересно, но ляпов – вагоны! Вплоть до врак.
Перебивая надувшуюся было Надю, поясняю:
— У букинистов читывал как отзывы на Толстого, так и дневники участников. Многое сильно иначе. И вроде как и подумаешь, потому што литература и даже высокая, но ведь есть?
— История, — машу рукой, — и вовсе враки! Набор фактов и врак, смешанных так, как нужно для пропаганды.
— Остаются книги, архивы, — упёрлась та.
— Ага, — киваю болванчиком, — ты по Пугачёвскому бунту што читала, если помимо мнения властей? Много там осталось от противоположной стороны? Слышала о таком хоть на копеечку? То-то! И таково – у-у!
До-олго потом спорили! По истории прошлись, литературе, да вообще всякому такому. Редко где мнениями сошлись, но интересно, ето да!
Каждый при своём, но аргументированно, без свар. Она меня тем крыла, што образование, да по плану, оно всё-таки даёт! А я нежданчиками. То от букинистов сухарёвских чево, то свои мысли, как человека снизу.
— Дети! — позвала нас Мария Ивановна. — Ужинать.
Надя встала со стула и прищуренно посмотрела на меня, выпятив подбородок.
— Продолжим наш разговор как-нибудь потом, — сказала она, чуть присев, как и подобает хорошо воспитанной девочке. Воспитанной, но к глазах и даже чутка в голосе – азарт и будто даже рокот копыт скифской конницы. Стопчет!
Папина дочка!
Двадцать девятая глава
Ближе к Трубным проулкам столкнулся с Прасковьей Леонидовной, и отшагнул было назад, но нет! Смолчала. Только оскалилась по-крысиному, да и шмыгнула мимо. Вся такая фу-ты ну ты! Даже спиной и движением юбок обругать смогла матерно. Стервь!
— Егорушка! — напевно поприветствовала меня в своей квартире Марья Жжёнова, прижав на миг к беременному животу, и тут же отстранив, засмущавшись чувств. — Рада видеть тебя! Надеюсь, голоден?
И улыбка такая, што да – рада! Хорошая баба, повезло Федул Иванычу! Обоим повезло.
— Не то штобы и да, но не откажусь, — заулыбался я в ответ, скидывая верхнюю одежду. — Мишка! Здоров! Сам как?
— Ничево так, — тоном солидного мужчины отозвался друг, и не удержался от хвастовства:
— Уже подмастерьскую работу начали доверять! Не всё и не всегда пока, но как есть!
— Ишь ты! — пхнул я ево кулаком. Потом с Санькой выскочившим приобнялся – не виделись давно, третий день как!
Мы чутка попихались втроём, пока не вышел мастер с подмастерьем, ну а тогда уже со всем вежеством, как взрослые. Поручкался с каждым, о здоровье – как положено, в общем.
Пока хозяйка собирает на стол, мы потихонечку обсуждаем всякое. Антип Меркурьевич важнющий ходит, его вот-вот в мастера переведут. Он, собственно, уже за мастера, только с документом чутка заминка вышла.
Мишка за подмастерье будет, но не прям щас, а чутка позже, где-то через полгодика. Ого какая карьера для ево возраста!
Тут всё сразу должно сойтись – штоб мастер учил, а не так себе гонял, да талант наличествовал не из самых маленьких. Редкость! Денюжку станет получать за работу, да и подмастерье портняжный к тринадцати годкам, это даже не ого, а ого-го! Жених и первый парень на округу, несмотря на всю хромоту.
— Этак у тебя женилка отрасти не успеет толком, а в мастера уже выйдешь, — подколол я Пономарёнка, и Чиж залился в беззвучном смехе.
— Садитесь, женилки, — улыбаясь в усы, велел мастер.
Ели степенно, истово. А вкуснотища! У дяди Гиляя не хуже, но там так, со скатёрками и манерами. Не еду ешь, а степенность за столом нарабатываешь. Не то!
Суп гороховый на копчёностях, один из моих рассамых, потом каша гречневая, да со шкварками. Живут люди! Не хоромы каменные, но вполне себе в довольстве.
Читать бесплатно другие книги:
