Детство 2 Панфилов Василий

Двадцатая глава

Массивная дверь конторы мягко захлопнулась за мной.

— Суки! Твари неебические, конём их маму через папу!

Похлопав себя по карманам, достал сигареты и зачиркал зажигалкой. Как назло, отлетел кремешок, и зажигалка полетела в стену, негромко бахнув остатками газа.

Покатав фильтр во рту, нашарил глазами возящегося с какими железяками рабочего в углу двора.

— Найдётся? — показываю сигарету. Не нашлось. Кинул её назад в пачку, да и пошёл восвояси, подняв воротник от холодного порывистого ветра.

— Сходил за справедливостью? — поинтересовался Валерка в бытовке, зевая во всю запломбированную пасть.

— Сходил! Димасик ебаный, чтоб ему на голову насрали! Не внёс, блять! Больше восьмидесяти часов вылетело через жопу, и что-то мне подсказывает, что хуй вернут.

— Хуй, — согласился Валерон, — потому я жопу хуй подыму лишний раз, я их переработки вертел вместе с перерабатывальщиками.

— Ну, блять… по уму если, так им же самим такая политика боком выходит! Раз-другой-третий наебут, так или уходят нормальные работяги, или вот как ты – лишний раз хуй пошевелишься, а если и пошевелишься, то ни разу не для работы. И коллектива никакого, одни хуй пойми кто!

— Тащи со стройки каждый гвоздь, — с удовольствием продекламировал тот, потянувшись лёжа, — ты здесь хозяин, а не гость!

— Насчёт по уму ты прав, но со своей колокольни, — Валерка по случаю выходного нетрезв сильнее обычного, да ещё, похоже, раскумарился, на умняк потянуло, — а у них своя! Не здесь, но слышал, как прораб мастера молодого учил. Как там… нет, дословно не помню, но что-то там по поводу коллектива. Нельзя коллективы, короче. Договариваться тогда придётся – хоть по быту, хоть по зарплате. Са-авсем другие деньги пойдут!

— Один хер окупится!

— Хер там! То есть окупится, конечно, но тогда, с коллективами, нахуй пойдёт тот же Димасик с его купленным дипломом и мякушкой в голове заместо мозгов. Прораб пиздить влёгкую не сможет – ни с работяг, ни со стройки. Ну и повыше – откаты хуй там. Сечёшь?

— Секу. Бляди… третья работа меньше чем за год, и что-то мне подсказывает, что и здесь хуй задержусь!

— Такая себе вилка, — Валера повернулся набок и подпёр голову кулаком, — ищешь где лучше, а приходишь когда в контору, там на трудовую смотрят. Бегунков не любят, проблемные! И похуй им, пьёш ты или вот так – за свои кровные. Покорные нужны.

— А вот хуй им! — вскинулся я, скидывая обувь и с ногами залезая на нары. Через несколько минут разговор утих сам собой, и я уткнулся в телефон, бездумно листая ВКонтакте.

«— Лёшка… Маринка… второго уже!? Женя Субботин… о, гастарбайтер херов! В Германии устроился, нелегал херов! Везде хорошо, где нас нет! А может… хм… А что я теряю? Место в бытовке и постоянные наёбки в деньгах?»

Пальцы начали набирать сообщение…

— Ф-фух! — я резко сел на топчане.

— Сон? — глуховато поинтересовался Санька, высунув голову из-под одеяла.

— Да, — встав, зашлёпал босыми ногами по брошенной на каменный пол циновке и присосался к чайнику, — ничево таково, ерунда какая-то.

— Дай-ка водички, — протянул дружок руку, не размыкая глаз. Через полминуты он уже спал, а у меня пока ни в едином глазу. Такие себе размышлялки по итогам. Бывает иногда, што приснится такой вот привет из прошлого, и лежу, разбираю. А потом раз! И какие-то полезности. А иногда просто сон. Дурацкий.

Дядя Фима собирался в эмиграцию, а мы ему немножечко помогаем. Потея и отдуваясь, он большим мухом носится по дому и страдает за каждую вещь. За много лет в дому Бляйшманов накопилось много всякого добра из тово, што в основном хлам для не очень бедново человека.

Такое себе, што вроде как и не нужно, но и выбросить жалко, потому как в детстве играл етой пробкой от графина или порватой открыточкой. Ну или не сам играл, а досталось от покойново дедушки, и вроде как немножечко память.

Бросать всё ето жалко и не хочется, но и перевозить в Турцию как-то не оно. Бляйшманы делают небольшие трагедии над каждым хламом, и пытаются всучить его соседям на сохранение под расписочки, ну или вроде как раздать, но под великую благодарность.

Чувствовать благодарность и вручаться мало кто хочет, и дядя Фима страдает через свою жадность и соседскую неблагодарность.

— Фима! — послышался громкий и пронзительный голос ево горячо любимой, но не вот прямо сейчас, супруги. — Заканчивай за старьёвщика и займись собой серьёзно! Тебе дали два дня на собраться, и я таки хочу увидеть тебя с собой пусть и в Турции, но на свободе, а не на нашей неисторической родие, но за решёточку! Я таки понимаю, шо ты большой патриот, но твоя харахура при через решёточку пойдёт не с с тобой туда, а на выброс!

— Женщина! — дядя Фима воздел руки вверх и побежал ругаться и утверждать своё мужское достоинство и главенство в семье. Через несколько минут он вернулся прижуханный, встопорщенный и молчаливый, потирая бок.

— До политики доигрался, — бурчал он, пока мы под ево руководством собирали вещи, — а?! Будет теперь мой Иосиф сыном турецкоподданого!

— Лучше там на свободе, чем через решётку здесь, — осторожно замечаю ему.

— Оно как бы и да, — завздыхал тот, — но Одесса! Мог бы Одессу взять за собой, так и задумываться не стал, а вот так вот и жалко бросать!

— Года через два можно будет и посмотреть насчёт обратно.

— Ты это слышал!? — Бляйшман воздел руки вверх, где на втором етаже возилась ево супруга. — Обратно! Такой себе переезд встанет в немаленький рубли и ещё в меньшее удовольствие!

— И насчёт обратно, — уже потухше сказал он, сев на табурет посреди комнаты и пожевав губами, — не всё так просто. Я не за контрабанду, а за политику замечен. Умные люди понимают, шо где там Фима и где политика!? Разные континенты! Но кому-то надо было пострадать, и наверх решили надуть в уши за чуть ли не революционэров! Пока такой себе перерывчик между властями и опаской трогать народ, можно уйти.

— Политика, мальчики, — так же потухло сказал он, — даже если самая мелкая и надутая, наверху видится опасней уголовщины. Особенно если не статейки иногда, а людей вот так вот.

Знаете, сколько мине пришлось положить денег на глаза через карманы, штоб позволили чуточку собраться, а не бежать с голой задницей, как Лебензону? Я таки не буду говорить, шоб вы не побежали от мине, как от адиёта! И это таки с опаской на народ!

— Ну, — начал я, пытаясь найти што-то хорошее, — зато промышленники чуть сдали! На арапа надавили, воспользовавшись смутой, а вот вышло! По жалованию мало кто выиграл, да и то копейки, а вот за штрафы хорошо убрали, а кое-где и по часам. По мелочи, но смягчения народу вышли. Зеленого тоже убрали, и скорее всево – всё, без возврату.

Дядя Фима дёрнул щекой, и я таки понял, што ему в утешении нужно хорошее, но лично для нево, а не для общества вообще. Такой себе человек. Не Коста.

— Неужели умный человек не найдёт, как монетизировать людскую благодарность?

— Хм… — дядя Фима вдумчиво оглядел меня, — Шломо, ты таки продолжаешь радовать своего любимого и любящего дядюшку! Хм… А знаешь, ведь таки и да!

Он оживился и закружил по комнате большим сонным пчёлом, натыкась на узлы и чемоданы.

— Это таки надо подумать!

— Провожать Фиму мы решили не надо! — отрубила решительно тётя Песя, от большого волнения перейдя с почти што руссково на вовсе уж одесско-мещанский через идиш. — Чужих глаз в порту будет более чем, и пусть вас не тронут прямо там, но таки возьмут на записать!

— Подумаешь, — начал было Санька, у которово прорезается иногда поперечный до дурости характер, но тётя Песя очень решительно упёрла руки в бока и встала поперёк веранды.

— Даже и думать нечево! Пострадать если за коммерцию или кому-то в помощь, то ещё можно немножечко подумать. А за просто проводить ещё раз, так это вам таки не здесь! Фима сам за такую глупость вскинет глаза на лоб!

— Вы правы, — соглашаюсь я с ней. — За такую глупость дядя Фима сильно не поймёт.

Санька вздохнул и насупился, приподняв плечи. Потом отойдёт от своей поперечности, но сперва чуточку посидит нахохлившимся воробьём.

— Сейчас нам всем тихо сидеть надо, — начал я пояснять ситуацию, как вижу, — потому как Зеленого хоть и сняли, но через скандал, а не царское хочу. Власти прямо-таки обязаны сказать на такое своё «Фи» и дать ответочку. Не знаю пока, шо ето будет конкретно, но готовиться нужно будет по всем фронтам.

— Так-таки и по всем? — уточнила подошедшая на тёти Песин шум тётя Хая, которая умная.

— Так-таки! — и начинаю загибать пальцы. — Революционэры? Есть они там или где, а «Красные бригады» прозвучало, и акция громкая, на всю Европу через газеты зашла. Значица, жандармерия, ну и та полиция, которая через политику. Может ещё кто влезет, не знаю.

Погромы потом, и притом за один только денёчек больше пятидесяти убитых, да потом ещё почти тридцать человек – кто от побоев, а ково и так, вдогоночку.

— С погромами не всё так просто, — вздохнула тётя Хая, — через эту сурдинку некоторые люди не всехние, а свои проблемы порешали.

— И снова да! — соглашаюсь с ней. — Но всехних последствий ето не отменяет! Надо таки реагировать? Надо! Будет наказанье непричастных, вот ей-ей! Собственно, уже немножечко началось. Значица, будут наводить большой и тухлый кладбищенский порядок. Штоб все поняли, шо здесь вам не там, а новый градоначальник без проблем нагнул весь город под себя – сразу, а не через когда-нибудь. Ково нам прочат?

— Шувалова, — мгновенно отозвалась информированная тётя Хая.

— Павла Павловича? — сощурил я на неё глаза. — Это таки ой! Бывший адъютант великово князя Сергея Александровича, а ето таки не самая хорошая рекомендация!

— Таки да, — на губах тёти Хаи мелькнула и исчезла, как и не было, усмешкой, — при встрече с ним за свою задницу я буду спокойна, а вот тебе может быть интересно.

— Не без етого, — отсмеявшись, согласился я с ней, — не поручусь, но слухи по Москве разные ходили. Сергей Александрович, он адьютантов под себя подбирает. Ну или на.

— Но ето, — уже серьёзно, — полбеды. Хуже то, што он такой себе сторонник жёсткой линии через нагиб в пользу государства. Значица, будут непременно шерстить полицию на предмет взяточничества и порядка, но во вторую. А в первую – рабочих через лидеров и тех, кто хоть как-то может сказать поперёк.

— Так што, — подвожу итог, — сидеть всей Одессе тихо, как говно в траве.

— Или нет… — сказал я одними губами.

— Если или, то как? — сильно погодя подошла ко мне тётя Хая.

— Или наоборот, но с исполнителями через заграницу и чётким следом куда-то не здесь.

Тётя Хая долго молчала, но как-то так, што и не отойти.

— Или для города обойдётся дешевле, — сказала она наконец, — как-то жёстко усмехнувшись кому-то невидимому. Почти тут же я был на мгновение прижат и поцелован в лоб.

— Вот так даже? — прошептал я, глядя вслед тёте Хае. — Ето куда я опять влез, и если да, то насколько?

Двадцать первая глава

— Мальчик! — торопливый, прерывистый цокот каблучков по гладкой брусчатке нагнал нас на Херсонской[28]. – Мальчик! Да погодите вы!

От нехорошево дежавю меня чуть не повело в сторону и вниз. Лизка! Козьемордая которая, из Бутово.

Сразу будто молотом по голове – Вольдемар етот со своей чортовой тётушкой, приют вошьпитательный, сторож, околоточный. Разом всё – бах! И всплыло. Да не книжкой когда-то читанной, а со всеми емоциями пережитыми – шарах!

Сердце забахало, и пот такой нехороший изо всех пор будто под давлением полез – так, што волосы под шляпой разом и взмокли, просолившись. Ажно ноги подогнулись, и тут уже не Фира об меня, а я об Фиру опёрся нешутейно. Та, умничка, сразу што-то сообразила, но не моё, а што-то своё, девчоночье.

— Я таки понимаю, шо сейчас эмансипация и свобода нравов, но шоб вот так вот, на улицах на посторонних мужчин вешаться!? — и такое себе ехидство в голосе, што прямо ой! А главное, откуда и взялись слова такие умные? Ну ведь чеканная фраза для девчоночки, которой ещё одиннадцати годочков не исполнилось!

— Я не вешаюсь! — и такое возмущение в голосе растерянное.

— Н-да? — и взглядом её, взглядом… а глаза у Фирки што надо! Огонь, а не глаза! Когда они большущие такие, так одними глазами выражаться можно, всё-превсё видно! Даже лицом молчать будет, не говорят уж через рот, а хватит на сказать.

Ажно шарахнулась назад Лизонька Елбугова. Шараханулась, да и вспомнила тут же, што она не какая-нибудь там, а гимназистка и барышня из хорошей семьи, с воспитанием через образование. Выпрямилась, подобралась, и будто через губу вся стала. Говорить ещё не начала, а уже раздражает. Как с прислугой.

Меня сразу и отпустило. Ну то есть как… помню всё, но такое вот отношение терпеть не могу ажно через дыбки и драчку, так што и подобрался разом. А Фира и тово хлеще – надыбилась вся, как кошка перед собакой, только што не шипит. Но не наружно, а так, внутри будто, как ето бабы умеют, даже если маленькие ещё. Снаружи вежливая такая, мало не на приёме светском присутствует. А што через губу не хуже козьемордой, так ето не подкопаешься.

Козьемордой бы смолчать, да и отойти, не ввязываться, но вот поди ты! Захотелось ей Фиру взглядами да словесно передавить. Утвердиться.

— Егор, — и взглядом важным на меня помимо Фиры, — ты обязан рассказать свою историю! О твоём исчезновении ходили самые дикие слухи!

В Москве, где своё место знают, так может и вышло бы, а здесь вам не там! Ишь, взглядом и голосом она давит! Давилка ещё не отросла, а туда же – репетует вслед за папенькой и маменькой, как они прислугу строят.

Ты продави попробуй на Хитровке, да не когда у тебя кулаки пудовые и за спиной дружки отчаянные, а наоборот совсем! Вот тогда да! Да вежливо, штоб без повода на нехорошее, но и жёсткости без перебора. А то ишь, давилка!

— Шломо! — вовремя влез в разговор приотставший было Санька, омахиваясь взятой заместо веера идишской газеткой. — Мине таки кажется, или ты заинтересовал своей красивой персоной барышню постарше? Научишь потом, как вызывать такой пламенный интерес?

И глазами одними етак похабно… где только научился, поганец! А, ну да… Ёсик, где ж ещё! Он любит Саньку плохому учить, особенно ругаться по-идишски, и про баб сальности всякие пошлые.

— Шломо? — взмемекнула козьемордая, вытянув шею и выпучив глаза, став вовсе уж настоящей козой, только обритой помимо головы. На меня, на газетку идишскую, снова на меня. И такая брезгливость в голосе, што прямо через фу!

Развернулась, как на строевой, и только каблучки цок-цок-цок! По булыжникам. А негодования, вот ей-ей! Даже подол платья колышется сердито и нехорошо, будто выговаривает всякое.

Нам. Будто ето мы на улицах приставаем… пристаём! Вот же… коза!

Фира меня покрепче под руку, собственнически так, да и повела оттудова.

— Шломо, — с надавливанием такая вся, даже волосы будто, — ты таки должен пообещать мине, шо будешь поосторожнее с другими барышнями помимо меня!

— Фирочка! — я остановился даже на такое, и глаза в глаза. — За сегодня тебе большое спасибо, и чуть позже угощение и подарочек, но позволь таки мине самому решать, с кем я буду и через как!

Поиграли в гляделки немножечко, посверлили друг дружку. Оно конечно, Фира глазастая и вообще, но и я не тово! Умею глазами, и тоже говорят – выразительные.

Вздохнула Фира, да и опустила глаза. Чуть недолго шла рядышком, а потом и снова под руку просунулась. Так-то!

— Знаешь её?

— Знаю, — отозвался я, — но знакомство не так штобы радостное. Нет-нет! Не плохая сама, но вокруг нехорошо было, завернулось так по случаю. А сама не то штобы ой, а просто беспардонная и наглая, всё через своё «Я» пытается перевернуть.

По дороге до моря завернули до ситро, и я выпил три стакана, с двойным сиропом каждый, до самого бульканья в горле и слипанья губ, а сильно позже и наоборот. А то через пот вся вода и ушла!

Смыл потом пот етот липучий, на камешках горячих отвалялся под солнышком, да потом ещё раз и ещё, так через часочек и совсем отпустило, до полного почти што расслабления.

Лизка ета, конечно, может стать проблемой, но придумывать себе всякое заранее вовсе уж глупо. Даже в Москве если и встречу, то глазами буду хлопать – дескать, обозналась барышня.

Да и на французском што-нибудь вдогон. Или на английском.

С моря до парка Дюковского дошли, но сегодня не игралось што-то. Так, несколько блицев сделал. Удачно. Голова нормально соображает, а настроения нетути. Так тока, прошёлся да с партнёрами словечками перекинулся. Мороженки поели, ситра снова попили, да и домой.

Вот же Лизка, зараза! Всё настроение ни к чорту! Хочется теперь чево-нибудь етакого, с дурнинкой. Сбросить пар в свисток надо, пока крышка не рванула!

— А может, — негромко поинтересовался я у Саньки, — и тово? Фиру до дома, а потом возьмём Ёсика и прочих, да и пойдём нашатаемся на интересную драчку?

— А давай! — просиял тот. — Давно што-то не махались!

— …как я его! Ты видел, а?! — Санька воробьём прыгал вокруг всей компании, время от времени снимая с глаза пломбир и слизывая тающее лакомство.

— …локтем закрылся, — токовал о своём Ёсик, шепелявя разбитой рубой, — он кулак разбил, да и лбом ему в переносицу – на! Поплыл, поц! И я сверху, сверху кулаками. Два раза успел, пока самому в бок ногой не засадили!

— А Товия как, а!? — снова Санька, чуточку невнятно из-за облизывания мороженого. — Такой себе бросок, почти как в цирке!

— Цирковой и учил, — щурился блаженно Товия, двигая плечами. — Шо, правда здорово вышло?

— А то! — подтверждаю авторитетно. — Такой через себя на бок бросок, што небось и цирковые борцы немножечко тебя поуважали бы!

— У тебя здорово получилось! — прогудел Самуил. — Как ты ловко – отшатнулся назад, да и ногой в отшатывании прям в жбан! А потом ещё вывернулся так в падении, шо на руки упал, а не как не надо!

Щурюсь довольно. Приятно иногда вот так вот, в мужской компании! Ценят!

— Шлемазлы! — буркнула Ёсикова мать, завидев шикарную ссадину на скуле сына. — Надеюсь, им таки досталось немножечко больше?

— Множечко! — радостно отозвался Саня. — Их самих больше было на три, и досталось им больше! И старше они! Здоровски было! Весело!

— Мальчишки, — закатила та глаза, немного успокоенная Ёсиковым пусть не цветущим, но вполне жизнерадостным видом, и отсутствием порватостей на одежде.

— Надо почаще вот так вот, — загудел Товия, протягивая ладонь на прощание, — спортом!

Весело ведь!

— Слыхал?! — со входа во двор встретил меня вопросом встрёпанный дядька Лев в пиджаке на босу грудь, с которым мы тока здороваемся, ну и за картами иногда. Такой себе мизантроп и затворник, редкий и тяжёлый в общении. — Шувалова убили!

— Да вы шо?! — выдохнул я, округляя глаза, и в лёгкой панике вспоминая за тётю Хаю. Быстро она!

— Взорвали! — взбудораженный нечастой новостью, дядя Лев как никогда настроен поговорить, а точнее – рассказать прочитанное и надуманное. — Говорят, ответственность на себя анархисты взяли. Экипаж – в клочья! Где там лошадиное всякое, а где графское, отличить и невозможно!

— Ого! — восхитился масштабом Санька. — Тогда кровищей и говнищем из кишок всё на полсотни сажен должно быть забрызгано!

— Легко! — подтвердил Мендель, подтянувшийся на поговорить. — Килограмм пятьдесят небось бахнуло, если в пересчёте на динамит. А если пироксилина, то и сильно поменьше надо было.

— Ето ктож ево так не любил? — озадачился Санька.

— Да хоть бы и все! — без тени сомнений отозвался мужчина. — Такой себе малоприятный поц через наручники и плети. Многому народу всё оттоптал хоть через сам, хоть через шефа. В Одессе о таком почти градоначальнике горевать будут только те, кому по службе положено, а остальные никак! Такой себе праздник нечаянный для народа.

Ого, как хотелось мне подойти до тёти Хаи! Спросить за вопрос, а если и не спросить, то хотя бы бровями так подвигать. Многозначительно.

С трудом сам себя остановил. Подумал, а ну как ответит? Оно мне надо? Знать? Чужие тайны, они не всегда к добру известны становятся, пусть даже и сто раз интересно.

Похолодило чутка, што я как-то причастен, а потом и отошло. Какое там причастен! Даже если тётя Хая каким-то боком и да, то где она и они, а где я?

Так тока, подтверждение своим мыслям нашла и чутка успокоилась. Или сомнения ушли. Ето если вообще – она. В смысле, вообще каким-то боком или даже плашмя причастна.

С Шуваловым действительно ведь – хоть бы и все! Такой себе человек, что для Двора он канешно свой, а так не очень. Да и во дворе, через близость свою адъютантскую к Сергею Александровичу, многие другие Романовы его через штыки видели. Тот ещё гадюшник.

* * *

— Убийство Павла Петровича произошло за пределами моей юрисдикции, — докладывал Трепов великому князю, — но я счёл должным начать расследование, пока негласно.

— Не доверяете жандармерии? — поинтересовался московский генерал-губернатор, жестом приглашая подчинённого присаживаться.

— Точно так, Сергей Александрович, — отозвался тот, присаживаясь аккуратно, — не доверю! Позвольте начистоту?

Задумчивый кивок…

— Профессионализм жандармов изрядно преувеличен – были, так сказать, случаи убедиться.

Сергей Александрович еле заметно нахмурился, но кивнул. Нынешний шеф жандармов, Пантелеев Александр Ильич, человек приятный во всех отношениях, но компетентность его несколько сомнительна. Компромиссная фигура со всеми вытекающими. И если таков шеф жандармов, то что же можно сказать о подчинённых?

— Политическая сторона… — Дмитрий Фёдорович не стал продолжать, замолкнув весьма выразительно. Великий князь кивнул хмуро, да и что там объяснять? Понятно, что при компромиссной фигуре шефа жандармов, политика Корпуса будет подобна флюгеру.

— Поддержу, — нехотя сказал Сергей Александрович, чуть сощурив глаза, — мне и Ники нужна достоверная информация.

— Для начала, — Трепов выложил документы на стол, — в этой печальной истории меня насторожило несколько моментов. Прежде всего ряд деталей, говорящих либо о запредельной согласованности действий, нехарактерных для анархистов. Либо о больших деньгах…

— Что тоже нехарактерно для них, — закончил предложение великий князь, откинувшись на спинку кресла. — Вынужден с вами согласится, Дмитрий Фёдорович. Действуйте!

Двадцать вторая глава

Фиру под вечер сильно кинуло в жар, который она скрывала до последнево, так ей хотелось быть с нами, а не дома. Вялая такая вся стала, как тряпочка, даже опираться толком на руку не могла, когда назад шли.

— Голова болит, — пожаловалась она, через силу улыбаясь. — Я, наверное, не буду сегодня в карты играть вечером. Без меня, ладно? Поужинаю, да и спать пораньше лягу.

Я подумал было за солнечный удар, но потом такой – не-а! Целый день на улице, ето да, но не самом же солнце! По теньку в основном, да и до моря два раза доходили поплескаться-охладиться. Шляпка на голове, ситро несколько раз пили, мороженое ели. Не то, ой не што-то!

Не солнечное.

Тётя Песя мной была натревожена и коснулась губами лба дочери.

— Жар, — озабоченна сказала она, — и сильный-то какой! Ну-ка мыться, да я тебя заодно уксусом и оботру!

С утра поднялись было на завтрак, а я такой – стоп! С синцой Фира мал-мала. Сидит за столом, улыбается через силу. Малость самую, как после речки, если бултыхался долго.

— Чево встал, — пхнул меня Санька в спину, — подымайся, живот ждать не хочет! Слышь?

Пузо ево, как по заказу, вывело ту-ру-ру, а потом и квакнуло будто.

— С какого ето она озябшая? — повернулся я к нему, вцепившись в перилу и не пропуская друга наверх, — с утра-то, по летнему дню?

А самово ажно хмурит где-то внутри. Такое што-то…

— Зараза! Санька, назад, и заткни пока своё пузо могучим потом! Тётя Песя, вы никуда, а я за врачом.

— Шо такое?! — затревожилась та, и ажно сковороду от испуга на пол – бац! Только бычки жареные по дощатому полу разлетелись, маслом ево пятная. И сковородка заплясала, гудя.

— Ой вэй, тётя Песя! — уже совсем издали говорю, чуть не с улицы. — Не хочу заранее думать о вас гадости, но похоже таки на тиф. Если и нет, то лично я буду рад за всех нас, но тока через доктора!

Та только рот открыла, закрыла… да с трудом до табурета дошла, пока всехний кот рыбу подъедал, давясь и фыркая от горячево.

— Не волнуйтесь, — отвечаю, — за деньгами вообще не переживайте, их есть у меня, и даже без отдачи! Саня! Бегом обуваемся в башмаки, штобы не выглядеть у доктора как оборванцы и босяки с Молдаванки! Пусть мы и немножечко да, но люди вполне серьёзные и даже немножечко уважаемые!

Обулись, да и как втопили вдвоём! Только я и успел, што кепку на голову вдеть, да деньги сдёрнуть из тайника. Не те, которые тёте Песе на сохранность, а те, которые шахматные. Тоже так ничего, не мало!

Выскочили с Молдаванки, да бегом! Я до извозчика, а тот раз! И кнутом машет, скотина такая!

Думает, я с ним похулиганить решил.

— Штоб тебе якорь заместо анальной пробки встал после жёниного форшмака, да зацепился там всеми лапами на недельку! — пожелал я ему скупо, потому как поругаться хоть и захотелось, но тревожно за время. Отбежал до другово, нашаривая на ходу полтину и сразу ту над головой. — Госпитальный переулок, к Еврейской больнице!

Домчались быстро, и я сразу до доктора. Санька с уже ополтиненным извозчиком ждать остался. Знаю уже, как надо, штобы пропустили – ассигнация в руках над головой, да не самая мелкая, пятирублёвая. Служители больничные на входе сразу пустили, только санитар – пожилой здоровенный идиш, поинтересовался:

— Тебе до какого доктора так спешно?

— До тово, который на тифу!

— Сам? — чуть шатнулся от меня санитар, окинув цепким взором.

— Соседи.

Всево через несколько минуточек доктор вышел. Молодой ещё совсем, как для доктора.

Непредставительный. Худой, без очёчков и седины. Тьфу, а не доктор! Даже усы так себе – из тех, што для надо отращивают, а не щегольские от души.

Ехали пока, я етому Хаиму Исааковичу про симптомы и порассказал.

— Доплатить бы, — потребовал извозчик встревоженно, обернувшись на ходу, — за такое-то беспокойство! Тифозных возить, так за ними потом пролетку мыть, и не абы как! Полдня таки потерял с тифозным заказом через свою доброту!

Пообещал ему пять рублей, если таки да, и рубель за таки нет на лечение нервов.

Пролетки в Молдаванке, оно как бы и нечасто бывают, я так всево несколько раз и видел. Так только, если што серьёзное, ну или когда деловые загуляют. А ещё и тиф. Въехали когда во двор, так сразу и толпа. Галдят!

Доктор наверху и пяти минут не пробыл. Смотрим – спускается с Пессой Израилевной и Фирой.

Девчонку ажно шатает, хоть и с двух сторон держат.

Объявил он, што таки да, но ещё не ой-вэй, потому как вовремя, а не как всегда. И вроде как даже легкая форма, но не факт, и попросил за то помолиться.

Мелкие здоровы – пока или вообще, доктор за ето не ручался и очень надеялся на второе. Ну их соседки сразу и забрали, из тёти Песиных подруг которые.

В больницу с собой нас не взяли – нечево, сказал. Дал только извозчику пять рублей, а доктор от денег отказался. Дескать, еврейская община города платит, и если он начнёт брать денег за такое помимо жалования, то будет ето ровно один раз. Хочу если, так пожертвование через кассу, а не мимо.

Тётя Хая, которая Кац, захотела накормить нас, но я ажно отпрыгнул.

— Спасибочки, — ответил, — но подождём хотя бы до вечера. Если таки нет, то и хорошо, а если таки да, то и нечево! Заражать-то.

Та только головой крутнула, но смолчала, хотя видно – ой и тяжело ей ето далось! Еврейские бабы, они такие – рот открыть первое дело, а за надо или за нет, ето уже потом думают.

Купили пирожков, в бумагу завёрнутых, и тока потом мне домыслилось, што если да, то таки ой! Заразили если бабку ету пирожкову, то ого-го! Епидемия пойдёт. Такие вот бабки, они же до последнего будут стоять, по Хитровке помню.

— Хорошая мысля приходит опосля, — будто само пробурчалось. — Сань! А пойдём-ка до Лёвкиных катакомб! Чайник старый ещё когда туда перетащили, так хоть во благе, а не на ходу.

А потом подумал ешё, и вернулся таки до пирожковой бабки, да докупил снеди так, чтоб до вечера хватило. Потому как если да, то она уже, а нам лишний раз не стоит с другими.

Пещера у нас так себе, но оборудована. Чайник, посуда какая-никакая, и даже заварка есть!

Правда, без сахара. Сахар если, ево каждый раз с собой таскаем. Таскали.

Пока на работорговцев я не наткнулся, тогда сразу и ой! Не то штобы совсем пещера пустует, но уже не штаб повстанческий или вигвам индейский, а так, место удобное. Одно из.

Потому как мне неуютно, Санька со мной, а Ёсик и остальные уже хвостиком идут. Сами сюда – пожалуйста, но так вот смотрю, и похоже, што и не особо.

А сейчас – побоку! Отошёл мал-мала от работорговческих ужасов после действий Косты и его Красной бригады. Вроде как достала тех негодяев божественная кара через конкретную человеческую волю, так оно и нормально почти стало.

Сейчас во мне ещё и лихость дурная немножечко играет, да злорадство на возможных похитителей. Потому как если тиф, то ха! Им же хуже. Всех перезаражу!

Так-то в пещере уютно вполне. Посуда есть, чай, лампа керосиновая – сильно помятая, но вполне, только коптит и воняет сильно. Бутылка с керосином. Циновки, брёвнышки из моря на костёр и заместо лавочек. Самое то, штоб посидеть во благе, попить чай после тренировок или порассказывать страшных историй.

Сходили, набрали в чайник воды, да и развели небольшой костерок, наломав просоленную древесину, отчаянно затрещавшую и застрелявшую зеленоватыми искорками. Дым потихонечку подымается наверх, но не копится под потолком, а уходит в незаметные щели.

— Егор, — завозился Санька в отбрасываемых костерком и лампой тенях.