Дочь дыма и костей Тейлор Лэйни

43. Щелчок

Вещица, такая маленькая и хрупкая, издала резкий, чеканный щелчок.

44. Цельность

Щелк.

Порыв – словно ветер ворвался в дверь. Кэроу была и ветром, и дверью, и домом, куда ворвался ветер.

Она проникла в себя.

Наполнилась собой.

Закрыла дверь. Ветер утих. Все оказалось так просто.

Она обрела цельность.

45. Мадригал

Она – дитя.

Она летит. Разреженным воздухом трудно дышать, мир так далеко внизу, что даже играющие в догонялки луны сверху кажутся сверкающими коронами на детских головках.

Она уже не ребенок.

Она спускается с неба между ветвями деревьев. Темно, однако слышно, как в роще рассекают крыльями воздух эвангелины, ночные змееголовые птицы, пьющие нектар скорбных цветов. Они летят на ее зов – шшух-шшух, – вьются вокруг, задевают крыльями цветы, и золотая пыльца осыпается ей на плечи.

Позже, когда возлюбленный станет жадно целовать ее, от пыльцы занемеют его губы.

Она в бою. Серафимы падают с неба, оставляя огненный след.

Она любит. Словно звездным светом, светится любовью изнутри.

Она восходит на эшафот. На нее смотрят многие тысячи лиц, но она видит лишь одно.

На поле боя она стоит на коленях рядом с умирающим ангелом.

Ее окутали крылья. Кожа пылает, любовь как пожар.

Она всходит на эшафот. Руки скручены за спиной, крылья связаны. На нее смотрят многие тысячи лиц; топот ног, копыт; глумливый свист и гиканье перекрывает один голос. Это кричит Акива, и от его крика призраки выскакивают из своих гнездилищ.

Она – Мадригал Кирин, посмевшая мечтать о другой жизни.

Огромное лезвие сверкает, как падающий с неба диск луны.

Вдруг…

46. Вдруг

Кэроу ахнула. Судорожно схватилась руками за шею – она была невредима.

Моргнув, Кэроу посмотрела на Акиву, а когда тихо произнесла его имя, оно прозвучало по-новому: в нем слышалось благоговение, и любовь, и мольба, словно голос восстал из глубин времени. Так и было.

– Акива, – выдохнула она, в полной мере ощущая свое «я».

С болью, с тоской в глазах он смотрел на нее и ждал.

Она опустила руки и сняла перчатки. Ладони дрожали. Она в изумлении уставилась на них.

Ладони тоже пристально смотрели на нее.

Они смотрели на нее – два глаза цвета индиго, – и она поняла, что сделал Бримстоун.

Наконец она все поняла.

Когда-то давным-давно в мире было две луны, две сестры.

Нитид была богиней слез и жизни, и небо принадлежало ей.

Эллаи же не почитал никто, кроме тайных любовников.

47. Уничтожение

Мадригал взошла на эшафот: руки скручены за спиной, крылья связаны. Никакого смысла эта мера предосторожности не имела – над головой дугой изгибались прутья стальной клетки. Прутья защищали от набегов серафимов и не использовались для того, чтобы удержать химер, но сегодня они служили именно этой цели. У Мадригал был один путь – к собственной смерти.

– Это ни к чему, – возражал Бримстоун, когда Тьяго приказал связать ей крылья. Тихий, почти неслышный голос проскрежетал, словно что-то протащили по земле.

Тьяго – Белый Волк, генерал, сын и правая рука Воителя, – сам все прекрасно знал, но оставил его слова без внимания. Он жаждал ее унизить. Смерти Мадригал было для него недостаточно. Ему хотелось видеть ее жалкой, раскаивающейся.

Он будет разочарован. Скрутить ей руки, связать крылья, принудить встать на колени – это он мог, однако не в его власти было заставить ее каяться.

Она не жалела о том, что сделала.

Во дворце на балконе, сверкая золотыми наконечниками на оленьих рогах, восседал Воитель. Тьяго находился рядом с отцом. По другую сторону от Воителя обычно сидел Бримстоун, но сейчас его место пустовало.

Тысячи глаз неотрывно следили за Мадригал, какофония голосов усиливалась, гул временами переходил в улюлюканье. Раздавался неистовый топот ног. На памяти живущих экзекуций на площади не проводили, но собравшиеся знали, что делать: ненависть была готова возродиться.

Раздался обвинительный вопль:

– Любовница ангелов!

Кое-кого в толпе обуревали сомнения. Мадригал – воплощенная красота, само изящество, – могла ли она совершить столь невообразимое?

А потом вывели Акиву. По приказу Тьяго ему предстояло увидеть все своими глазами. Стража, сбив его с ног, заставила встать на колени на платформе прямо напротив Мадригал, чтобы ничто не загораживало ему вид. Даже в цепях, весь в крови, измученный пытками, Акива был прекрасен. Крылья сверкали, взгляд пылающих диким огнем глаз прикован к ней, и сердце Мадригал наполнилось теплом, и нежностью, и горьким сожалением о том, что ее тело больше никогда не познает его, губы никогда не прикоснутся к его губам и мечтам никогда не суждено будет сбыться.

На глаза навернулись слезы. Она улыбнулась ему, и любовь в ее взгляде проявилась настолько откровенно, что ни у кого из наблюдавших не осталось сомнения: она виновна.

Предательницу Мадригал Кирин, полюбившую врага, приговорили к смертной казни и, более того, к наказанию, не применявшемуся многие сотни лет: к уничтожению.

Она стояла на эшафоте лицом к лицу с палачом. С высоко поднятой головой шагнула к плахе и опустилась на колени. В это мгновение закричал Акива. Крик его воспарил над толпой, вывернул наизнанку души всех собравшихся, выгнал призраков из гнездилищ.

Этот звук пронзил сердце Мадригал, всей душой стремившейся к любимому. Она понимала: Тьяго хотел сломить ее, услышать плач и мольбы. Но нет. В этом не было смысла. Ни малейшей надежды остаться в живых.

В последний раз взглянув на любимого, она положила голову на плаху – обычную для Лораменди черную каменную колоду, горячую, как наковальня. Акива кричал, и сердце ее откликалось. Пульс бешено бился – вот-вот ее настигнет смерть, – но Мадригал хранила спокойствие. У нее был план, и его-то она и придерживалась, когда палач занес над головой меч – огромный и сверкающий, как падающий диск луны. Ей предстояло кое-что сделать, и она не могла позволить себе отвлечься. Она еще не осуществила свой замысел.

После смерти она собиралась спасти Акиве жизнь.

48. Чистая

Мадригал Кирин была родом из Киринов, одного из последних крылатых племен Адельфийских гор. Адельфы служили естественным бастионом между Империей серафимов и свободными землями – охраняемыми химерами территориями, – и в течение многих веков никому не удавалось остаться невредимым среди их вершин. Кирины, стремительные как молнии, отменные лучники, пережили многие племена. Их уничтожили лишь десять лет назад – Мадригал в то время была ребенком. Она выросла не в горах, а в Лораменди, среди башен и крыш.

В Лораменди – Клетке, Черной Крепости, Гнезде Воителя – обитали около миллиона химер, существа всевозможных разновидностей, которые исключительно из-за серафимов жили бок о бок друг с другом, вместе сражались и даже говорили на одном языке. Давным-давно, когда племена были разрозненны, изолированы, иногда вели между собой торговлю, порой сходились в схватках, представитель Киринов – такой, как Мадригал, – с Анолисом из Иксими общего имел не больше, чем волк с тигром. Но Империя все изменила. Назвав себя хранителями мира, ангелы восстановили против себя всех. Теперь у живущих на этих землях существ были общие культура и язык, общие история, герои. Они стали одной державой со столицей в городе Лораменди, правил которой Воитель.

В Лораменди, обнесенном черными крепостными стенами и решетками, в порту на берегу широкого залива причаливали военные корабли, рыболовные и торговые суда. Рябь на поверхности воды свидетельствовала об амфибиях, которые, будучи частью альянса, сопровождали корабли и сражались на их стороне. Населявшие город разнообразные существа, хотя за века и перемешались друг с другом, все же стремились жить общинами или в достаточной близости от соплеменников, подчиняясь основанной на видах кастовой системе.

Мадригал относилась к высшему виду, человеческому – так называли племена с человеческими головами и торсами. Она носила газельи рога, черные и рифленые, изогнутые как ятаганы. Ноги у колен переходили в покрытые шерстью газельи голени, придающие им изысканную удлиненную форму, так что полный ее рост, не считая рогов, приближался к шести футам. Она была стройна, как стебелек, с карими, широко посаженными глазами, большими и блестящими, как у лани, но не безучастными. Глаза были пронзительные, необыкновенно живые и умные, искрящиеся. Лицо овальное, гладкое и ясное, рот – большой и подвижный, созданный для улыбки.

Все ее считали красавицей, хотя она прилагала минимум усилий для поддержания своей красоты, волосы стригла коротко, не красилась и не надевала украшений. Все это не имело значения. Красоту невозможно не заметить.

Тьяго заметил.

Мадригал пряталась, хотя стала бы отрицать, если бы ее в этом уличили. Она вытянулась на спине на крыше северных казарм, распластав крылья по бокам, будто упала с неба. Или нет, упасть с неба ей помешали бы стальные прутья. Она была внутри Клетки.

Жизнь в городе била ключом – кругом приготовления, сумасшедший ажиотаж. Она не только ощущала это, но и слышала, и обоняла: жарилось мясо, настраивались музыкальные инструменты. Рядом с легким шипением пролетел и погас запущенный на пробу фейерверк. Вместо того, чтобы готовиться, как все, она пряталась здесь. Одета она была не в праздничное платье, а в обычные солдатские штаны – кожаные брюки, прилегающие к ноге до колена, – и жилет со шнуровкой сзади, сквозь которую проходили крылья. Клинки, по форме напоминавшие месяц, висели по бокам. Она казалась расслабленной, даже вялой, но внутри все клокотало, ладони сжались в кулаки.

А тут еще и луна. Хотя вовсю светило солнце – день был в самом разгаре, – Нитид уже выплыла на небо, словно Мадригал в самом деле нуждалась в знаке. Среди Киринов ходило поверье: если Нитид – яркая луна, старшая из сестер, – восходит раньше срока, значит, что-то случится. В этот вечер нечто непременно должно было произойти, только Мадригал пока не знала, что именно.

Все зависело только от нее. Непринятое решение напрягало, как туго натянутый лук.

Тень, поднятый крыльями ветер – и Чиро, ее сестра, приземлилась рядом.

– Вот где ты прячешься!

– Я не прячусь… – попробовала возразить Мадригал, но Чиро не слушала.

– Поднимайся! – Она попинала ногой по копытам Мадригал. – Вставай, вставай, вставай! Идем к купальням.

– К купальням? Зачем? – Мадригал обнюхала себя. – По-моему, от меня не пахнет.

– Может и нет, но между сияющей чистотой и отсутствием запаха огромная разница.

У Чиро, как и у Мадригал, были крылья летучей мыши; в отличие от Мадригал, она относилась к виду тварей – с головой шакала. Они не были сестрами по крови. Мадригал осиротела, когда в ее племя явился враг, чтобы закабалить его. Выжившие пришли в Лораменди – горстка старцев и несколько малышей, которым удалось спрятаться в пещерах, и среди них семилетняя Мадригал. Ее не захватили только потому, что она ушла из дому: гуляла в горах, собирая сброшенные шкурки духов воздуха в покинутых ими гнездах, а когда вернулась, то обнаружила лишь руины и трупы. Родители ее не погибли, их увели в рабство. Долгое время она мечтала, что отыщет их и освободит, но огромная Империя словно проглатывала своих рабов, и с каждым годом ей становилось все труднее осуществить свою мечту.

В Лораменди ее отдали на воспитание в семью Чиро, выходцев из пустынного племени Саб, главным образом потому, что у всех ее членов были крылья и они могли угнаться за Мадригал. Они росли вместе с Чиро как настоящие сестры.

Чиро, с кошачьими ногами – а если точнее, с ногами степной рыси, – присела рядом в позе сфинкса.

– Для бала, – произнесла она, – тебе, надеюсь, потребуется сияющая чистота.

Мадригал вздохнула.

– Для бала…

– Не притворяйся, ты не забыла, – сказала Чиро.

Она, конечно, была права. Мадригал не забыла. Разве об этом забудешь?

– Вставай. – Чиро вновь попинала по ее ногам. – Поднимайся.

– Прекрати, – брыкнув ногой в ответ, пробормотала Мадригал.

– Платье и маску ты хотя бы приготовила? – не унималась Чиро.

– Когда мне их готовить? Я вернулась из Эзерета только…

– Неделю назад. Прошло уже столько времени. Честное слово, Мад, ведь это не простой бал.

«Вот именно», – подумала Мадригал. Иначе она не пряталась бы на крыше, пытаясь сбежать от тяжелых мыслей, заставляющих сердце метаться как мышь-скорпион. Она бы сейчас радостно готовилась к величайшему в году празднику – дню рождения Воителя.

– На тебя будет смотреть Тьяго, – сказала Чиро, словно Мадригал могла об этом забыть.

– Имеешь в виду, смотреть алчущим взором?

Разглядывать, облизываться и ждать знака.

– Ты этого заслуживаешь. Брось, это же сам Тьяго! Не верю, что тебя это не волнует.

В самом деле? Генерал Тьяго, Белый Волк, обладающий силой самой природы, гениальный и беспощадный, гроза ангелов, творец фантастических побед. Помимо всего прочего, он был красив, и мысли о нем всегда волновали Мадригал, хотя она не могла точно определить, что чувствовала: возбуждение или страх. Он уже объявил, что вновь готов жениться и оказывает предпочтение ей. От его внимания становилось тепло, хотелось кокетничать, уступать, совершать нелогичные поступки. И в то же время упорствовать, бороться с его подавляющим присутствием, чтобы не утратить себя в его величественной, всепоглощающей тени.

Принять его ухаживания или нет – выбор за ней. Не романтично, но голову кружило.

Тьяго обладал огромной силой и идеальным телосложением. Он принадлежал к человеческому виду, однако у колен его ноги переходили не в антилопьи, как у нее, а в мощные волчьи лапы, покрытые белой шелковой шерстью. Несмотря на юное лицо, волосы на голове тоже были белые и шелковистые, а однажды Мадригал через щель в походной палатке увидела его грудь – и на ней росла белая шерсть.

Она проходила мимо, когда из палатки выскочил секретарь, и она увидела генерала, облачающегося в доспехи. Окруженный свитой, он вытянул руки, чтобы надеть кожаный нагрудник. Великолепный мужской торс клином сужался к стройным бедрам, брюки облегали его ниже безупречного рельефа брюшного пресса. Всего лишь мимолетный взгляд – и образ навсегда отпечатался в памяти Мадригал. При мысли о нем ее охватывал едва уловимый трепет.

– Ну, может, и волнует немножко, – призналась она.

Чиро хихикнула. В смешке прозвучала фальшь, и Мадригал с болью в сердце подумала, что сестра ревнует. Честь стать избранницей Тьяго делала ее уязвимой. Он мог овладеть всем, что пожелает, и он пожелал ее.

Но нужен ли он ей? Если да, все было бы просто. Разве не сидела бы она уже в купальне, не благоухала бы духами, не смазывала кожу маслами и не грезила о его объятиях? По телу пробежала легкая дрожь. Мадригал решила, что это нервы.

– Как ты думаешь, что будет, если… я ему откажу? – отважилась выговорить она.

Чиро возмутилась:

– Откажешь? Ты не заболела? – Она потрогала лоб Мадригал. – А может, ты пьяна?

– Хватит. – Мадригал оттолкнула ее руку. – Просто… ты можешь представить, как это… остаться с ним наедине?

Рисуя в воображении эту картинку, она представляла, как Тьяго наваливается на нее и дышит в лицо и… кусает, хотелось забиться в угол. Но с другой стороны, не имея опыта, она, возможно, просто нервничала и полностью ошибалась насчет него.

– С чего бы мне это представлять? – фыркнула Чиро. – Меня-то он не выберет.

Злости в ее голосе не было. Скорее наоборот, он прозвучал чуть веселее, чем нужно.

Безусловно, она подразумевала свою принадлежность к виду – хоть химерские племена смешивались путем браков, союзы между видами были запрещены. Впрочем, здесь было еще кое-что. Даже если бы Чиро и относилась к человеческому виду, она не подошла бы под другой критерий, не связанный с кастами. Это мерило Тьяго установил сам, и Мадригал – на свое счастье или беду – ему соответствовала. В отличие от ладоней Чиро, ее ладони не были помечены хамсами. Ей не довелось проснуться на каменном столе в клубах дыма, возвращающего с того света.

Она все еще была «чистой».

– Какое лицемерие – возводить в культ чистоту, – произнесла она. – Он сам не чистый! Он даже не…

– Да, но он ведь – Тьяго, – перебила Чиро. – Он может быть кем захочет. Не то что некоторые.

Эта колкость, в отличие от пинков, достигла своей цели. Мадригал резко села.

– Некоторым, – ответила она, – не мешает научиться ценить то, что у них есть. Бримстоун сказал…

– Бримстоун сказал то, Бримстоун сказал сё. А не соизволил ли всемогущий Бримстоун дать тебе совет насчет Тьяго?

– Нет.

Мадригал предполагала, что Бримстоун знает об ухаживаниях Тьяго, если это можно так назвать, однако он, к ее радости, ни разу не заговорил об этом. Бримстоун обладал полной непогрешимостью, чистотой помыслов, свойственной лишь ему одному. Он жил работой, своей блистательной, великолепной, потрясающей работой. Подземный собор, пыльный воздух лавки, насыщенный едва уловимыми вибрациями тысяч зубов; не в последнюю очередь – дверь, такая манящая, и мир, в который она вела. Всем этим Мадригал необычайно увлеклась.

Каждую свободную минуту она старалась провести с Бримстоуном. Долгие годы уламывала его, пока, наконец, он не согласился обучить ее – свою первую ученицу, – и гордилась его доверием куда больше, чем вниманием Тьяго.

– Что ж, – сказала Чиро, – тогда, возможно, стоит спросить его, если ты действительно не знаешь, как поступить.

– Еще не хватало, – раздраженно ответила Мадригал. – Справлюсь сама.

– Справишься? Мне бы твои проблемы. Не каждой выпадает такой шанс, Мадригал, стать женой Тьяго. Сменить кожаные одежды на шелковые наряды, казармы на дворец, жить в безопасности, быть любимой, обеспечить себе положение в обществе, рожать детей, состариться… – Голос Чиро дрожал, и Мадригал знала, что она сейчас скажет. Лучше бы она промолчала; уже и так было стыдно. Проблема Мадригал вовсе не казалась проблемой носившей хамсы Чиро.

Чиро, прошедшей через смерть.

Рука Чиро взметнулась к сердцу, к тому самому месту, где стрела ангела пронзила ее в прошлом году в битве за Каламет.

– Мад, у тебя есть шанс состариться в собственном теле. Некоторым из нас остается лишь ждать очередной смерти. Смерть, смерть и еще раз смерть.

Мадригал взглянула на собственные чистые ладони и ответила:

– Я знаю.

49. Зубы

Секрет стойкости химер приводил ангелов в бешенство, не давал им покоя по ночам, звенел в мозгу и когтями впивался в душу. В нем заключалась разгадка тайны вражеских армий, все прибывающих и прибывающих, никогда не слабеющих, сколько бы монстров ни уничтожили серафимы.

В прошлом году под Каламетом, когда Чиро сразила стрела, Мадригал была рядом. Сестра умирала у нее на руках: кровавая пена текла сквозь острые собачьи зубы, Чиро взбрыкивала ногами, дергалась и наконец затихла. Мадригал исполнила то, чему ее учили и что она делала уже много раз, правда, не для столь близких людей.

Уверенной рукой она подожгла ладан в кадильнице, висящей на длинном крюке, который химерские воины привязывали к спинам, и дождалась, пока дым окутал Чиро. Дождем сыпались стрелы, вонзаясь в землю в опасной близости, но она не сдвинулась с места, пока не закончила. Две обязательные минуты – по нормативу. Две минуты показались двумя часами в ливне стрел, но Мадригал не отступила. Второго шанса могло не быть. Яростная атака серафимов отбросила их от стены Каламета. Она стояла перед выбором: забрать тело Чиро с собой либо закончить сбор душ и оставить его здесь.

Чего нельзя было делать, так это оставлять душу Чиро в теле.

Когда Мадригал наконец покинула поле боя, то унесла душу сводной сестры с собой, в кадильнице, среди многих других, собранных ею в тот день. Тела остались разлагаться. Тела были просто телами.

В Лораменди Бримстоун уже готовил новые.

Бримстоун работал реаниматором.

Вдыхал жизнь в изорванные тела убитых в боях; делал тела. Магия эта творилась в подземном соборе. Из простейших останков – зубов – Бримстоун создавал новые тела, в которые помещал души погибших воинов. Так год за годом армия химер не отступала под давлением великой мощи ангелов.

Если бы не он и не зубы, химеры бы не устояли. В этом не было сомнения. Они бы не устояли.

– Это для Чиро, – сказала Мадригал, протянув Бримстоуну ожерелье. Из зубов человека, летучей мыши, степной рыси и шакала. После возвращения из Каламета она корпела над ожерельем долгие часы, не отвлекаясь ни на сон, ни на еду. Веки словно налились свинцом. Она по одному доставала из банки шакальи зубы, прислушивалась к каждому по отдельности, пока не убеждалась, что у нее в руках лучший – самый чистый, гладкий, острый, крепкий. То же она проделала и с другими зубами, а между ними нанизала самоцветы: нефрит для изящества, алмазы для силы и красоты. Алмазы были роскошью, непозволительной для обычных солдат, но Мадригал демонстративно выбрала их, и Бримстоун не стал возражать.

Ему осталось лишь убедиться, что она правильно составила ожерелье. Как он и учил, она тщательно выверила компоновку зубов и самоцветов для создания тела. Если хоть немного изменить порядок, тело тоже изменится: к примеру, вместо шакальей головы получится голова летучей мыши, а вместо человеческих ног – рысьи. Частично тут работала рецептура, а частично – интуиция, и Мадригал была уверена, что ожерелье идеально.

После воскрешения Чиро будет выглядеть почти в точности так же, как в собственном теле.

– Молодец, – похвалил Бримстоун и вдруг сделал нечто необычайно редкое – прикоснулся к ней. Огромная ладонь на миг легла на затылок Мадригал.

Она покраснела от гордости. Исса все видела и улыбнулась. Бримстоун редко кого называл «молодцом»; прикосновение же – уникальный случай. Отношения между ним и Мадригал были необычными и давались девушке ценой больших усилий.

Отшельника Бримстоуна нечасто видели за пределами его владений в западной башне Лораменди. На публике он появлялся исключительно по левую руку от Воителя и внушал такое же почтение, только другого сорта. Их считали ожившими легендами, почти богами. Как-никак именно они организовали восстание в Астрэ, в результате которого господа-ангелы умирали в реках крови. Те, кому удалось выжить, год за годом терпели неудачи, а химеры тем временем окрепли и отхватили у Империи обширные территории, чтобы основать там свободные земли.

Воитель играл всем понятную роль – генерал, лицо и глас восставших, его любили как отца союзнических племен. Миссия Бримстоуна была не столь очевидной. Жуткая внешность придавала ему таинственность и в большей мере порождала догадки и домыслы, чем вызывала преклонение. Вокруг него ходила масса слухов; некоторые были почти правдой, другие были далеки от нее.

К примеру, он не питался людьми.

Зато у него была дверь в их мир – Мадригал довелось убедиться в этом собственными глазами, когда в возрасте десяти лет ее отдали ему в пажи.

Наставница выбрала ее из-за крыльев, по чистой случайности. Она могла запросто остановить свой выбор на Чиро, но приметила сироту Мадригал, худощавую, любознательную и одинокую, и отправила к Бримстоуну, дав не совсем понятную команду: делать, что говорят, и помалкивать о том, чему научат.

Чему ее собирались научить? Эта загадка тотчас раздула пожар любопытства в голове у Мадригал. Когда, с широко распахнутыми глазами, дрожа от волнения, она явилась в западную башню, миловидная женщина-кобра, Исса, провела ее в лавку и предложила чаю. Мадригал не отказалась, но так и не притронулась к чашке: ее внимание было полностью поглощено новым окружением. Взять, к примеру, Бримстоуна. Она видела его издали несколько раз, однако вблизи он оказался куда больше, чем она представляла. Бримстоун возвышался горой над рабочим столом и не обращал на нее внимания. Хвост с пушистым кончиком, которым он по-кошачьи размахивал, ее напугал. Мадригал обвела взглядом полки и пыльные книги; посмотрела на широкую дверь с бронзовыми петлями-завитушками, – возможно (так хотелось в это верить), она вела в другой мир. И, конечно, увидела зубы.

Повсюду зубы: нанизанные на нитки, в пыльных склянках, острые и тупые, огромные и мелкие, как крупинки града. Пальчики так и зачесались потрогать их, но стоило только этой мысли мелькнуть в ее головке, Бримстоун смерил ее своими глазами со зрачками-щелками, и желание пропало. Мадригал замерла. Он отвел взгляд, и она просидела в напряжении почти минуту, прежде чем попробовала дотянуться пальцем до изогнутого кабаньего клыка…

– Не смей.

О, что это был за голос! Глухой, как из подземелья. Ей следовало бы испугаться, – и, возможно, она все-таки немножко струсила, – но пожар в голове был сильнее страха.

– А зачем они? – робко спросила она.

Первый вопрос из многих. Очень, очень многих. Бримстоун не ответил. Дописав послание на плотной кремовой бумаге, он отправил ее к секретарю Воителя. Для этого она и была нужна – передавать донесения и быть на посылках, чтобы Твиге и Ясри не приходилось бегать вверх-вниз по длинным винтовым лестницам. Разумеется, никакого ученика он не искал.

Но однажды Мадригал увидела его магию во всей полноте. Воскрешение! По значимости оно не уступало бессмертию – сохранение химер и осуществление их надежд на свободу и независимость. Роли пажа ей было недостаточно.

«Можно, я сотру пыль с банок?»

«Я могла бы помочь. Я тоже могу делать ожерелья».

«Это зубы аллигатора или крокодила? А как их различить?»

Чтобы доказать свою полезность, она тащила ему кипы рисунков со всевозможными конфигурациями химер.

«Вот тигр с рогами быка, видишь? А это мандрил-гепард. Ты такого можешь сделать? А у меня бы точно получилось».

Она была полна рвения, внимания: «Я могла бы помочь».

Горела желанием, приходила в восторг: «Я могла бы научиться».

Проявляла решимость и упорство: «Я научусь!»

Она не понимала, почему он ее не учит. Позже она осознает: это бремя он не хотел делить ни с кем. Его занятие было прекрасно и вместе с тем ужасно, и ужас значительно перевешивал красоту. Однако к тому времени ее уже это не заботило. Она стала участницей.

– Вот, перебери, – сказал однажды Бримстоун, подвинув к ней лоток с зубами. Уже несколько лет она служила у него пажом, и он упрямо не хотел отводить ей другую роль. До этого дня.

Исса, Ясри и Твига разом забыли о своих делах и повернули головы. Это… проверка? Бримстоун, не обращая на них внимания, копался в сейфе, а Мадригал, чуть дыша, поставила лоток перед собой и приступила.

Зубы были медвежьими. Возможно, Бримстоун хотел, чтобы она всего лишь рассортировала их по размерам, но Мадригал не зря годами наблюдала за его работой. Она стала поочередно брать в руки каждый зуб и… прислушиваться. Слушала кончиками пальцев и отбраковала несколько штук, которые давали неладное ощущение, – гнилые, как объяснил позже Бримстоун, – а остальные разложила кучками: по восприятию, не по размеру. Затем подвинула лоток обратно и испытала потрясающее чувство удовлетворения – глаза Бримстоуна удивленно расширились, и он посмотрел на нее совершенно новым взглядом.

– Молодец!

Впервые он ее похвалил.

Сердце прошила странная боль, а в уголке растроганная Исса приложила к глазам платок.

С того дня он стал заниматься ее обучением, делая вид, впрочем, что это вовсе никакая не учеба.

Она поняла, что магия отвратительна, – кабальная сделка со вселенной, расчет боли. Давным-давно знахари секли себя, сдирали собственную кожу, дабы обрести могущество ценой страданий, и даже наносили себе увечья, ломали кости и неправильно их сращивали, чтобы создать постоянный источник мук. Тогда соблюдалось равновесие, ведь расплачиваться приходилось собственной болью.

Впрочем, некоторые колдуны находили способы избежать страдания и использовать боль других.

– Так вот для чего нужны зубы? Это нечестно! Бедные животные, – пробормотала Мадригал.

Исса пристально посмотрела на нее.

– Ты предпочла бы пытать рабов?

От неожиданности Мадригал лишь захлопала глазами. Годы спустя она поймет, что имела в виду Исса: перед самой смертью Мадригал Бримстоун, наконец, откровенно поговорит с ней, и ей станет стыдно, что не догадалась сама. Его шрамы. Это ведь так очевидно: сетка шрамов на его шкуре, застарелых, пересекающихся следов от кнута, покрывающих спину и плечи. Но откуда ей было знать? Даже при том, что она видела в жизни, – разорение горной деревни, смерть близких, лишения, битвы, в которых она сражалась, – она не могла догадаться об ужасах, перенесенных Бримстоуном в ранние годы, а он не рассказывал об этом.

Он научил ее работать с зубами, извлекать из них силу, управлять оставшейся в них жизнью и болью, чтобы производить новые тела, похожие на натуральные. Это было его собственное изобретение, как и хамсы. Они не имели отношения к татуировкам, а составляли часть самой процедуры создания: тела появлялись на свет уже помеченными магией, в отличие от обычных тел.

Фантомам, как называли воскресших воинов, не приходилось расплачиваться болью; плата уже была внесена. Хамсы – магическое оружие – выдавались им за муки, испытанные во время последней смерти.

Многие умирали по нескольку раз. «Смерть, смерть и еще раз смерть» – как выразилась Чиро. Солдат никогда не хватало. Новобранцы все прибывали – детей из Лораменди и всех свободных земель начинали учить военному делу, как только у них появлялись силы держать в руках оружие, – но слишком многие гибли в боях. Даже воскрешение не помогало – химеры существовали на грани вымирания.

– Чудовища должны быть уничтожены! – каждый раз буйствовал Иорам, обращаясь к военному совету; ангелы казались длинной тенью смерти, а химеры жили в ее прохладе.

Когда химеры одерживали победу, сбор душ проходил легко. Выжившие обходили место сражения, вынимали души из трупов погибших и несли Бримстоуну. Если битва была проиграна, из-за смертельного риска многих павших оставляли на поле боя и теряли навсегда.

Ладан выманивал души из тел. В правильно укупоренной кадильнице души можно было хранить вечно. В открытой они становились жертвами стихий и уже спустя несколько дней исчезали, как пар от дыхания.

По сути, в исчезновении не было ничего зловещего. Обычное дело, естественные смерти случаются каждый день. А для фантома, живущего в одном теле, потом в другом, испытывающего смерть за смертью, мечтающего упокоиться, исчезновение было заветной мечтой. Однако химеры не могли позволить себе терять солдат.

– Ты бы хотела жить вечно? – как-то раз спросил Бримстоун у Мадригал. – Только для этого придется умирать вновь и вновь, в страшных мучениях.

С течением времени она увидела, что сделала с ним необходимость навязывать эту участь столь многим существам, как склонилась его голова, каким изможденным и угрюмым он стал.

Превращение в фантом – вот о чем с каменным взглядом говорила Чиро, когда Мадригал размышляла, выходить ли замуж за Тьяго. Теперь она могла избежать этой участи. Тьяго хотел, чтобы она оставалась «чистой»; он уже отдал приказ своим командирам держать ее батальон подальше от опасности. Если она согласится, то никогда не будет носить хамсы. И никогда больше не вступит в бой.

Возможно, это к лучшему – и для нее, и для товарищей. Ей одной было известно, что она не создана для войны. Мадригал ненавидела убивать – даже ангелов. Она никому не рассказала, как два года назад в Буллфинче пощадила серафима. И не просто пощадила, а спасла ему жизнь! Что на нее нашло? Она перевязала ему рану. Погладила по лицу. При воспоминании об этом ее обуревал стыд – во всяком случае, Мадригал предпочитала называть стыдом чувство, от которого учащался пульс, а лицо покрывалось нежным румянцем.

Как горяча была кожа ангела, как пылали его глаза!

Ее терзал вопрос, остался ли он в живых. Умри он, и все свидетельства ее измены умерли бы вместе с ним в тумане Буллфинча. Она надеялась на это. Или говорила себе, что надеется.

Только в минуты пробуждения, когда она все еще не отпускала кружевной краешек сна, правда становилась отчетливой. Во сне она мечтала, чтобы ангел выжил. Надеялась, что он остался в живых. Отрицала это, но чувство не проходило, возникало вновь и вновь, пугало. Кровь бежала по жилам быстрее, лицо заливала краска, все тело до кончиков пальцев пронзала странная дрожь.

Иногда ей казалось, что Бримстоун все знает. Пару раз, когда ее внезапно захлестывали воспоминания, он, оторвав взгляд от работы, смотрел на нее. Устроившийся на его рогах Кишмиш – тоже. Оба не мигая таращили на нее глаза. Однако, знал Бримстоун или нет, он не обронил ни слова. И о Тьяго – тоже, хотя вряд ли не догадывался, как тяжело Мадригал сделать выбор.

Вечером на балу все будет решено так или иначе.

Что-то произойдет.

Но что?

Она говорила себе: когда она предстанет перед Тьяго, то поймет, что делать. Смутиться и присесть в реверансе, танцевать с ним, флиртовать, притворяясь скромницей?

Или держаться холодно, не замечать его ухаживаний, остаться солдатом?

– Пойдем, – сказала Чиро, покачав головой. – Нуэлла кое-что для тебя приготовила. Пообещай, что ты наденешь это без разговоров.

– Ладно, – вздохнула Мадригал. – Тогда в купальни. Отмоемся до сияющей чистоты.

«Как овощи, – подумала она, – перед отправкой в жаровню».

50. В сахаре

Страницы: «« « ... 1112131415161718 » »»