Дочь дыма и костей Тейлор Лэйни

– Откуда мне знать? Ведь это твой предок.

– А, ну да. Злобный дядька Замзумин, который сделал меня из мрака.

– Из жуткого мрака, – сказал Акива. – Поэтому на тебя невозможно смотреть.

Она вновь засмеялась, весело и с удовольствием.

– Всегда задавалась вопросом, откуда это во мне. Теперь понятно. Рога у меня от отца, а жуткая внешность – от дядьки, огромного злобного монстра.

Помолчав, она добавила:

– Моя история мне нравится больше. Лучше быть сотворенной из слез, чем из мрака.

– Обе не особенно радостные.

– Да уж. А давай сами придумаем миф.

Обнявшись, они лежали на ворохе одежды на заросшем мхом пригорке за храмом Эллаи, рядом журчал ручеек. Обе луны спрятались за кронами деревьев, закрылись на ночь белые цветки вечных деревьев, затихли эвангелины. Приближалось время возвращаться, но они гнали от себя эту мысль, словно могли остановить рассвет.

– Давным-давно… – начал было Акива, но замолчал, когда его губы случайно коснулись шеи Мадригал. – М-м-м, сахар. Я думал, его не осталось. Придется проверить еще раз, везде.

Мадригал засмеялась, беспомощно извиваясь:

– Хватит, хватит, щекотно!

Но Акива продолжал прикасаться губами к ее шее, щекотка прошла, уступив место трепету, и вскоре Мадригал перестала сопротивляться.

Прошло некоторое время, прежде чем они вернулись к сочинению нового мифа.

– Давным-давно, – пробормотала Мадригал, прижавшись к груди Акивы, при этом изгиб ее левого рога повторял очертание его щеки, – существовал идеальный мир, в котором жили птицы и причудливые существа, мир, полный восхитительных вещей: медовых кувшинок, и потрясающей доброты, и горностаев…

– Горностаев?!

– Тсс. И в мире этом уже были и свет и тьма, а потому он не нуждался ни в пронырах-звездах – его ни от чего не нужно было спасать, ни в истекающих кровью солнцах, ни в плачущих лунах. А самое главное, он никогда не знал войны – ужасной и опустошительной. Земля и вода, воздух и огонь – все четыре стихии были в нем, но не хватало последней. Любви.

Акива прикрыл глаза. Слушая, он улыбался и гладил короткие волосы Мадригал, ее ребристые рога.

– Этот рай был словно ларец, в котором не хватало сокровища. Так он и существовал, день за днем, с розовыми восходами, и звуками, и удивительными ароматами, и ждал, когда его найдут влюбленные и наполнят своим счастьем. – Пауза. – Вот и все.

– Все? – Акива открыл глаза. – Что значит – вот и все?

Она потерлась щекой о золотистую кожу его груди и ответила:

– История не окончена. Мир все еще ждет.

– Знаешь туда дорогу? – спросил он задумчиво. – Пойдем, пока не взошло солнце.

Солнце. Мадригал, тянувшаяся губами к плечу Акивы – тому самому, со шрамом, напоминающем об их первой встрече в Буллфинче, – замерла. Ведь она могла бросить его, истекающего кровью, или – еще хуже – прикончить, однако что-то остановило ее, и теперь они вместе. Мысль о том, что подходит время высвободиться из объятий, одеться, уйти, вызывала в душе отчаянное сопротивление.

А еще был страх – что там, в Лораменди, произошло после ее исчезновения? Образ разъяренного Тьяго мешал ее счастью, она гнала мысли о нем, однако рассвет надвигался неотвратимо.

– Мне пора уходить, – проговорила она печальным голосом.

– Я знаю, – ответил Акива. На его лице тоже отразилась тоска. Он не спросил: «Что нам делать?» – как и она. Позже они будут обсуждать такие вещи; в первую ночь они оба не решались говорить о будущем, и, несмотря на все то, что они обрели в ту ночь, они все еще робели друг перед другом.

Мадригал потянулась рукой к амулету, который носила на шее.

– Ты знаешь, что это? – спросила она, развязывая шнурок.

– Косточка?

– Ну да. Счастливая косточка. Возьмись пальцем за отросток, вот так. Потом каждый из нас должен загадать желание и потянуть. У кого останется больший кусок – тот выиграл, и его желание исполнится.

– Волшебство? – спросил Акива, усаживаясь. – Что же это за птица, чьи кости творят волшебство?

– О, это вовсе не волшебство. На самом деле желания не исполняются.

– Зачем тогда все это?

Она пожала плечами.

– Ради надежды? Надежда – великая сила. Настоящего волшебства здесь, конечно, нет, но если ты знаешь, чего хотел бы больше всего на свете, и хранишь в себе надежду как огонек, она может осуществиться. Это почти как волшебство.

– А на что надеешься ты?

– Рассказывать нельзя. Давай загадывай вместе со мной.

Мадригал протянула косточку.

Она повесила косточку на шею на шнурке отчасти из детского каприза, отчасти из дерзости. В четырнадцать лет, прослужив у Бримстоуна два года, она уже начала проходить боевую подготовку и чувствовала в себе силу. В один прекрасный день, когда Твига вынимал из форм очередную партию лакнау, она принялась его уламывать дать ей одну монету.

Тогда Бримстоун еще не поведал ей жестокую правду о магии и расплате болью, и исполнение желаний она считала забавой. Твига отказал – он всегда ей отказывал, если только дело не касалось скаппи, которые требуют лишь малую толику боли, – и она, раскапризничавшись, забилась в угол. Теперь она даже не могла вспомнить, что за фантазия так много значила для нее, четырнадцатилетней, зато прекрасно помнила, как Исса достала из остатков ужина – тетерева под соусом – косточку и пыталась ее успокоить человеческой забавой.

Исса знала множество историй о людях, именно благодаря ей Мадригал увлеклась этим народом и их миром. Назло Бримстоуну она взяла косточку и устроила целый спектакль по загадыванию желания.

– И все? – произнес Бримстоун, услышав, какой пустяк стал причиной ее раздражения. – На это желание ты потратила бы монету?

Мадригал и Исса уже чуть было не сломали косточку, но остановились.

– Ты неглупая, Мадригал, – сказал Бримстоун. – Если ты чего-нибудь хочешь, добивайся. В надежде есть своя сила. Не растрачивай ее по мелочам.

– Отлично, – ответила она, зажав косточку в кулаке. – Буду хранить ее, пока моя надежда не оправдает твоих высоких ожиданий.

Она повесила вещицу на шнурок. Несколько недель подряд она демонстративно оглашала нелепые желания и притворялась, что раздумывает над ними.

– Хочу пробовать на вкус свои пятки, как бабочка.

– Хочу, чтобы мыши-скорпионы разговаривали. Сдается мне, они знают самые интересные сплетни.

– Хочу синие волосы.

Однако она так и не разломила косточку. То, что начиналось как детский протест, переросло в нечто большее. За неделями шли недели, и чем дольше она не разламывала ее, тем, казалось, достойней должно быть желание – скорее даже надежда.

В роще Скорби это, наконец, случилось.

Она мысленно сформулировала желание, посмотрела в глаза Акиве и потянула. Косточка разломилась ровно посередине, и кусочки, когда их приложили друг к кругу, оказались совершенно одинаковой длины.

– Ой. Не знаю, что это значит. Наверное, оба наши желания исполнятся.

– А может, мы оба мечтаем об одном и том же?

Мадригал мысль понравилась. Ее желание в тот первый раз было простым, ясным и горячим: она страстно хотела увидеться с Акивой еще. Только в этом случае она могла заставить себя уйти.

Они поднялись с вороха одежды. Мадригал вновь натянула платье, для этого ей пришлось извиваться как змее, которая пытается влезть в сброшенную кожу. Войдя в храм, они испили воды из святого источника, бьющего из земли. Она сполоснула лицо, поклонилась Эллаи, мысленно попросив ее хранить их тайну и пообещав в следующий раз принести свечи.

Потому что она, разумеется, собиралась прийти сюда вновь.

Разлука казалась до театральности трагичной, физически невозможной. Улететь и оставить Акиву здесь – до сих пор она и не догадывалась, как это трудно. Возвращалась и возвращалась, чтобы поцеловать его в последний раз. Утомленные поцелуями губы с непривычки распухли, и она представила, как покраснеет от стыда, когда всем станет ясно, чем она занималась ночью.

Наконец она полетела. Маска, которую она держала за одну из длинных лент-завязок, порхала рядом, как попутная птица, внизу вращалась тронутая рассветными красками земля. После празднества город затих, подернутый дымкой, в воздухе витал оставшийся от фейерверка запах пороха. Потайным ходом она пришла в подземный храм. Ворота отпирались на звук ее голоса – такие чары наложил на них Бримстоун, – а охраны не было, так что никто ее не видел.

Все оказалось просто.

В тот первый день она волновалась и осторожничала, не зная, что произошло в ее отсутствие и чего ждать. Однако судьба непостижимым образом плела свои нити: в то утро с побережья Мирея явился шпион с известием о приближающихся серафимских галеонах, и Тьяго отбыл из Лораменди почти сразу же после того, как вернулась Мадригал.

Отвечая на вопрос Чиро о том, куда она подевалась, Мадригал что-то солгала. С тех пор отношение сестры к ней изменилось. Мадригал постоянно ловила на себе странный, рассеянный взгляд Чиро, которая затем быстро отворачивалась и занималась своими делами как ни в чем не бывало. Виделись они теперь реже, отчасти потому, что Мадригал существовала в своем новом, тайном мире, а отчасти из-за Бримстоуна – ему в то время была необходима помощь, поэтому ее освободили от всех других обязанностей. После новых атак войск серафимов ее батальон не мобилизовали, и она с иронией думала о том, что благодарить за это следует Тьяго. Он огородил Мадригал от любой потенциальной опасности, которая могла лишить ее «чистоты» до того, как у него появится время на ней жениться. Наверное, ему просто некогда было перед отбытием отменить приказ.

Дни Мадригал проводила в лавке и в храме вместе с Бримстоуном, нанизывая зубы на нити и создавая тела, а ночи – так часто, как только могла, – с Акивой.

Для Эллаи она приносила свечи и кулечки с любимой пряностью луны и тайком таскала еду, которую после любви они ели руками: медовые сласти, и греховные ягоды, и жареную птицу, чтобы утолить ненасытный голод, и никогда не забывали вынуть счастливую косточку из птичьей груди. Приносила она и вино в изящных сосудах, и крошечные чашки, вырезанные из кварца, чтобы пить его. Чашки они полоскали в святом источнике и хранили возле алтаря.

Разламывая косточку перед каждой разлукой, они загадывали следующую встречу.

Часто, работая бок о бок с Бримстоуном, Мадригал думала, что он знает ее тайну. Взгляд золотисто-зеленых глаз застывал, и казалось, он пронзает ее насквозь. Она говорила себе, что так больше не может продолжаться, что это безумие, которое следует остановить. Однажды она даже репетировала, что скажет Акиве, когда вновь прилетит в рощу Скорби. Однако увидев его, она выбрасывала все мысли из головы и погружалась в удовольствие в месте, о котором они сейчас думали как о мире из ее истории, – о рае, который влюбленные должны наполнить своим счастьем.

И они наполняли. Месяц краденых ночей, а изредка и залитых солнцем дней, когда Мадригал удавалось улизнуть из Лораменди, они огораживали крыльями свое счастье, которое называли миром, хотя оба знали – это не мир, а лишь укрытие, что совсем не одно и то же.

Через некоторое время после первой встречи они начали узнавать друг друга по-настоящему, как влюбленные, которые через разговоры и прикосновения жаждут впитать каждое воспоминание и мысль, запомнить запахи и шепот. И когда стеснительность окончательно пропала, они поняли, что закрывать глаза на будущее бессмысленно. Для обоих это была не настоящая жизнь – особенно для Акивы. Он никого не видел, кроме Мадригал, и целыми днями, подобно эвангелинам, спал, дожидаясь ночи.

Акива признался, что он – императорский отпрыск, один из легиона рожденных убивать, и рассказал, как однажды в гарем явилась стража, чтобы увести его. Как мать даже не обернулась, словно он вовсе не ребенок, а дань, которую она должна заплатить. Как он ненавидел отца за то, что тот растил детей убийцами, и временами было заметно – он не может простить себе, что оказался одним из них.

Мадригал гладила выпуклые шрамы на его пальцах и думала об убитых им химерах; каждая полоска – чья-то жизнь. Интересно, сколько душ удалось собрать, а сколько потеряно навсегда?

Она не выдала Акиве тайну воскрешения. На вопрос, почему у нее на ладонях нет татуировок, сочинила какую-то историю. О фантомах не рассказала – слишком губительными могли оказаться последствия, слишком многое зависело от этой тайны для ее народа. Она не смела ею делиться, даже чтобы смягчить его чувство вины за всех убиенных химер. Вместо этого она поцеловала его отметины и сказала:

– Война – это все, чему нас учили, но есть и другие пути. Мы их найдем, Акива. Мы их сотворим. Начало – здесь.

Она прикоснулась к его груди и почувствовала, как глубоко любит и это сердце, благодаря которому по его жилам течет кровь, и гладкую кожу, и шрамы, и нежность, столь не присущую воинам. Она взяла его руку, прижала к своей груди и проговорила:

– Мы и есть начало.

Они стали думать, что это возможно.

Акива рассказал, что за два года после Буллфинча не убил ни одной химеры.

– Правда? – спросила она, не веря своим ушам.

– Ты доказала, что можно обойтись без убийств.

Мадригал опустила взгляд на свои ладони и призналась:

– А я серафимов убивала.

Акива, взяв ее за подбородок, заглянул в лицо.

– Ты меня спасла, и я изменился. Поэтому мы здесь. Раньше ты себе такое представляла?

Она покачала головой.

– Разве не могут и другие измениться?

– Некоторые, – ответила она, думая о своих товарищах, друзьях. О Белом Волке. – Не все.

– Сначала некоторые. Потом еще и еще.

Сначала некоторые. Потом еще и еще. Мадригал кивнула, и они вместе представили другую жизнь, не только для себя, а для всех населяющих Эрец народов. Весь этот месяц они скрывались и любили, мечтали и строили планы; они верили, что и это тоже предначертано свыше – быть посланниками неведомой великой воли. Чьей воли – Нитид ли, божественных ли звезд – они не знали, лишь ощущали в себе страстное желание принести мир своим народам.

Теперь, разламывая счастливые косточки, они загадывали именно это. Они знали, что вечно прятаться в роще Скорби невозможно. Многое предстояло сделать; они лишь начали осуществлять свою мечту, и столько силы было в их надежде, что она могла бы совершить чудо, если бы их не предали.

57. Фантом

– Акива, – выдохнула Кэроу, осознав, кто она есть.

За считаные секунды после того, как они разломили счастливую косточку, перед ней промелькнули года. Семнадцать лет назад Мадригал умерла. Дальше – другая жизнь, которая принадлежала и ей тоже. Она – Кэроу, и она – Мадригал. Человек и химера.

Она была фантомом.

Внутри нее кипела работа: быстро слились воедино две памяти, переплелись два сознания.

Посмотрев на хамсы, она поняла замысел Бримстоуна. Вопреки оглашенному Тьяго приговору к уничтожению, он исхитрился и забрал ее душу. Однако жить в своем мире она не могла, и он тайно перенес ее сюда. Как ему удалось извлечь из души память? Жизнь, прожитую Мадригал, он заключил в счастливую косточку и сохранил для нее.

Она вдруг вспомнила, как Изил во время их последней встречи предложил ей детские зубы, а она отказалась, потому что Бримстоун их не берет. «Иногда берет, – ответил Изил. – Один раз точно было дело».

Теперь она поверила.

Фантомы были нужны для битв; их тела создавали из зрелых зубов. Но ее Бримстоун сделал ребенком, человеком, назвал надеждой и подарил целую жизнь, вдали от войны и смерти. Сердце наполнилось нежностью, теплотой, любовью. Он дал ей детство, мир. Желания. Художественный талант. А Исса, и Ясри, и Твига – они всё знали и помогали. Прятали ее. Любили. Скоро она их увидит. И не будет сторониться Бримстоуна, как делала это всегда, побаиваясь его угрюмости и устрашающей внешности. Она бросится к нему с распростертыми объятиями и скажет наконец «спасибо».

Она подняла взгляд от своих ладоней, посмотрела на другое чудо – Акиву. Он все еще стоял у изножья кровати, на которой всего лишь мгновение назад они лежали вместе, и Кэроу поняла, что всеохватность чувств берет начало в другой ее жизни, в другом теле. Она полюбила его дважды. Теперь обе любви переполняли ее так, что это было почти невыносимо. Она смотрела на него сквозь призму слез.

– Ты уцелел, – проговорила она. – Выжил.

Вскочив с кровати, она бросилась к нему, вновь ощутила знакомую твердость тела, его тепло.

Не сразу, но он все-таки крепко обхватил ее руками. Молча обнимал, раскачиваясь вперед-назад. Прижимался губами к макушке, дрожал и плакал.

– Ты уцелел, – повторила она, смеясь сквозь слезы. – Ты жив.

– Я жив, – с трудом прошептал он. – И ты тоже. Я не знал. Все эти годы я думал…

– Мы живы, – изумленно воскликнула Кэроу. Восхищение переполняло ее, и казалось, что их миф воплотился в жизнь. У них был мир; они существовали в нем. Это место, подаренное Бримстоуном, – наполовину ее дом, вторая половина ждала за порталом, на небесах. И обе могли быть в их распоряжении, а разве нет?

– Я видел, как ты умирала, – растерянно сказал Акива. – Кэроу… Мадригал… Любовь моя.

Его глаза, их выражение. Так же он выглядел семнадцать лет назад, стоя на коленях, вынужденный смотреть.

– Я видел, как ты умирала, – повторил он.

– Я знаю. – Она нежно поцеловала его, вспомнив душераздирающий крик. – Я не забыла.

Он тоже помнил.

Палача в капюшоне: монстра. Волка и Воителя, наблюдавших с балкона. И толпу, бешеный топот ног, возмущенный рев и жажду крови. Монстры глумились над взлелеянной Акивой после Буллфинча мечтой о мире. Одна-единственная из них затронула его душу, и он решил, что они все достойны той мечты.

Она стояла в кандалах – единственная; его единственная, со связанными, искореженными крыльями. Вот что делали они со своими. С прекрасной Мадригал, даже теперь не утратившей изящества.

С беспомощным ужасом в глазах он смотрел, как она упала на колени. Положила голову на плаху. «Невозможно!» – кричало сердце Акивы. Как это произошло? Тайная сила, которая была на их стороне, куда она подевалась? Беззащитная шея Мадригал, щека на горячей черной колоде, лезвие, поднятое высоко и готовое упасть…

Чудовищный крик вырвался из него наружу, разодрал все внутри. Он попытался обратить боль в магию, но был слишком слаб. Волк об этом позаботился: даже сейчас рядом с Акивой стояли стражники, направив на него хамсы, которые почти обескровили его. Все же он не оставлял попыток, и толпа загудела, ощутив, как дрогнула земля под ногами. Эшафот качнулся, палачу пришлось сделать шаг, чтобы устоять. Но этого было недостаточно.

От натуги в глазах Акивы полопались сосуды. Он все еще кричал. Пытался.

Сверкнуло падающее лезвие, и Акива повалился вперед, на руки. Он был истерзан, опустошен. Любовь, мир, мечта – все погибло. Надежда, человечность – исчезли.

Осталась лишь жажда возмездия.

Лезвие, огромное и сверкающее как луна, рухнуло на обнаженную шею Мадригал.

Она осознавала, что тело распадается.

Она все еще существовала. Существовала, но не материально. Не хотела видеть, как отлетит голова, но не смотреть не могла. Сначала брякнули о помост рога, затем последовал ужасный шлепок плоти. Рога не дали голове покатиться.

С новой, странной точки обзора она видела все это. Не смотреть не получилось. Глаза – инструмент тела, с избирательным фокусом зрения и веками, которыми их можно прикрыть. Сейчас, без границы из плоти, отделяющей ее от окружавшего воздуха, она видела все. Картинка была неяркой, во всех направлениях сразу, словно все ее существо – один глаз, но с затуманенным зрением. Агора, бурлящая ненавистью толпа. На помосте перед самым эшафотом Акива на коленях рвется к ней, захлебываясь в рыданиях, его крик все еще разрывает воздух.

Под собой она увидела лишь собственное обезглавленное тело. Оно покачнулось в сторону и рухнуло. Телу пришел конец. Мадригал чувствовала себя привязанной к нему. Она знала, что души, прежде чем начать угасать, несколько дней витают рядом с телами. Фантомы, души которых удалось выхватить на грани исчезновения, рассказывали, что их будто бы уносило отливом.

По приказу Тьяго труп оставили гнить на эшафоте под охраной, чтобы никто не пытался забрать душу. Ей было жаль, что с ее телом так обращаются. Пускай Бримстоун называл тела «конвертами», она любила оболочку, в которой жила, и желала бы ей более достойного конца, но поделать ничего не могла. В любом случае, оставаться рядом и наблюдать за разложением она не собиралась. У нее были другие планы.

Замысел родился из брошенного ей намека. Мадригал сомневалась, что его можно осуществить, однако направила всю свою волю, страсть и пыл на исполнение задуманного. Все силы теперь были нацелены на одно, последнее дело: вызволить Акиву из заточения.

Для чего понадобилось новое тело. Хорошее. Она сделала его сама.

И даже использовала алмазы.

58. Победа и возмездие

– Что с тобой происходит, Мад?

Неделей ранее в казармах Мадригал беседовала с Чиро. Уже брезжил рассвет, а она всего лишь полчаса назад добралась до кровати, проведя ночь с Акивой.

– О чем ты?

– Ты теперь почти не спишь. Где ты была сегодня ночью?

– Работала, – ответила она.

– Всю ночь?

– Да, всю ночь. Ну, может, вздремнула в лавке пару часов.

Она зевнула. Лгать можно было не боясь разоблачения: никто, кроме приближенных Бримстоуна, не знал о происходящем в западной башне и даже о том, как туда пройти. Действительно, она немного поспала – только не в лавке. Она вздремнула на груди у Акивы и проснулась оттого, что он глядел на нее.

– Что? – робко спросила она.

– Приснилось что-то приятное? Ты улыбалась во сне.

– Еще бы. Я счастлива.

Счастлива.

Наверно, это Чиро и имела в виду, когда спросила, что с ней происходит. Мадригал чувствовала себя обновленной. Раньше она и не догадывалась, каким глубоким может быть счастье. Невзирая на трагедию, случившуюся в детстве, и неотступное бремя войны, она и раньше считала, что счастлива – вокруг почти всегда отыскивалось множество удовольствий, стоило только повнимательней присмотреться! Но теперь все было иначе – это счастье не скроешь. Иногда она представляла, что оно, как свет, лучится из нее.

Счастье. Место, где на смену страсти, со всем ее умопомрачением и барабанным боем, приходит нечто более мягкое, родное, надежное и жизнерадостное. Все это переплелось с пылом и трепетом, и она словно звездным светом светилась изнутри.

Сестра молча всматривалась в ее лицо, когда внезапно грянули трубы. Мадригал подбежала к окну. Казармы размещались сразу за оружейным складом, и на дальней стороне агоры виднелся фасад дворца, над которым реяло огромное шелковое полотнище, знамя Воителя, украшенное гербом – оленьими рогами с проросшими на них листочками, символизирующими новую поросль. Мадригал и Чиро увидели, как рядом развернулся еще один стяг. На его гербе красовался белый волк, и была надпись, хотя на расстоянии прочесть ее было невозможно, они обе знали ее наизусть.

Победа и возмездие.

В Лораменди вернулся Тьяго.

Руки Чиро затрепетали, и ей пришлось опереться на подоконник, чтобы унять дрожь. От взгляда Мадригал не укрылось возбуждение сестры, хотя сама она была занята тем, что пыталась подавить в себе подступавшую злость. Отъезд Тьяго она считала знаком – судьба благоволит ее счастью. Если так, тогда что означало его возращение? Вид знамени подействовал на нее как ледяной душ.

Она вздрогнула.

Это не укрылось от Чиро:

– Что такое? Ты его боишься?

– Не боюсь, – ответила Мадригал. – Переживаю только, не оскорбило ли его мое исчезновение. – Она придумала историю, что перенервничала, выпила слишком много травяного вина, ушла в подземный храм и уснула. Проверив реакцию сестры, она спросила: – Он… сильно разозлился?

– Кому понравится быть отвергнутым, Мад?

Это означало «да».

– Как думаешь, теперь все кончено? Я ему больше не нужна?

– Этого ты добьешься только одним путем, – шутливо отозвалась Чиро, но глаза ее при этом сверкнули. – Умри, а потом воскресни уродиной. И он оставит тебя в покое.

Можно было догадаться или хотя бы задуматься. Но сердце Мадригал не допускало подозрений. Доверие ее погубило.

59. Пока не изменится мир

– Я не смогу тебя спасти.

Бримстоун подошел к решетке. Мадригал подняла глаза. Она сидела на полу в тюремной камере и спасения не ждала.

– Знаю.

Вздернув подбородок, она устремила на него невозмутимый взгляд. Плюнет ли он ей в лицо, как это сделали другие? Это не обязательно. Даже обычное разочарование Бримстоуна было хуже проклятий остальных.

– Тебя истязали? – спросил он.

– Только тем, что истязали его.

Акиву держали достаточно близко, чтобы она слышала крики, когда его страдания достигали апогея, – самая мучительная из пыток, которые она только могла представить. Крики то усиливались, то затихали; она не знала, когда раздастся следующий, и провела последние несколько дней в изматывающем ожидании.

Бримстоун внимательно посмотрел на нее.

– Ты его любишь.

В ответ она лишь кивнула. До сих пор она хорошо держалась, спокойно и с достоинством, никому не показывая, что творится в душе. Но под пристальным взглядом Бримстоуна верхняя губа задрожала, пришлось прижать к ней костяшки пальцев. Он молчал, и она, немного успокоившись, произнесла:

– Прости.

– За что, дитя?

Издевка? По его бараньему лицу ничего не прочесть. На одном из рогов сидел Кишмиш, и его поза повторяла позу хозяина – наклон головы, ссутуленные плечи. Бримстоун спросил:

– Ты просишь прощения за любовь?

– Нет.

– За что тогда?

Она не знала, что он хочет услышать. Раньше он говорил, что ему нужна только правда, без прикрас. Так в чем же была правда? За что она просила прощения?

– За то, что меня поймали, – ответила она. – Что тебе стыдно за меня.

– Мне должно быть стыдно?

Она захлопала глазами. Не верилось, что Бримстоун станет над ней насмехаться. Она думала, он просто не придет, и в последний раз она увидит его на дворцовом балконе в ожидании казни.

– Скажи, что такого ты совершила? – попросил он.

– Ты знаешь что.

– Скажи сама.

Значит, все-таки насмешка. Она кивнула и принялась декламировать:

– Измена родине. Связь с врагом. Создание угрозы существованию химер и всему, за что мы боролись в течение тысячи лет…

– Приговор мне известен, – оборвал он. – Давай своими словами.

Она сглотнула, пытаясь угадать, чего он хочет, и сбивчиво произнесла:

– Я… я влюбилась. Я… – Бросив на него смущенный взгляд, она рассказала то, о чем до сих пор никому не говорила: – Все началось под Буллфинчем. После битвы, во время сбора душ я нашла его, умирающего, и спасла. Не знаю почему. Тогда казалось, по-другому нельзя. Позже… позже я подумала: это произошло, потому что у нас было предназначение. – Ее голос стал совсем тихим, щеки вспыхнули. – Принести мир.

– Мир, – повторил Бримстоун.

Какой наивной представлялась вера в высшее предназначение любви. Наивной, и все-таки прекрасной. В их с Акивой тайне не было ничего постыдного.

– Мы вместе мечтали о том, чтобы мир изменился, – возвысив голос, сказала Мадригал.

Последовало долгое молчание. Бримстоун просто смотрел на нее, и если бы в детстве она не играла с ним в гляделки, то вряд ли выдержала бы такой взгляд. Тем не менее, когда он наконец заговорил, ей отчаянно хотелось сморгнуть.

– И за это, – сказал он, – я должен стыдиться тебя?

Цепкие когти терзавшей Мадригал душевной боли замерли. Казалось, что кровь перестала бежать по жилам. Она не надеялась… Не смела. О чем он? Скажет ли он больше?

Нет. Тяжело вздохнув, он повторил:

– Я не смогу тебя спасти.

– Знаю…

– Ясри передала тебе гостинец.

От холщового узелка, протянутого сквозь прутья решетки, исходил изумительный аромат. Развязав, Мадригал увидела рогалики, которыми Ясри годами потчевала ее в надежде, что она хоть немного поправится. Слезы брызнули из глаз.

Она бережно отодвинула печенье в сторону.

– Не могу, – прошептала она. – Только передай, что я съела.

– Ладно.

– А… Иссе с Твигой… – Горло сдавил ком. – Скажи им…

Снова пришлось прижать к губам кулак. Она едва сдерживалась. Почему присутствие Бримстоуна так на нее действовало? До его появления ее обуревала ярость.

Страницы: «« « ... 1213141516171819 » »»