Дань псам. Том 2 Эриксон Стивен

Изображение у нее перед глазами разлетелось в клочья, и она почувствовала, как в сознание словно впиваются когти. Она с криком отшатнулась, попыталась вырваться. Когти впились еще глубже, и Хватка тут же поняла, что ими руководит намерение, злоба. Что-то явилось, и пришло оно за ней.

Она завизжала и почувствовала, что ее тянет вперед, в вихрящееся безумие, в пасть чему-то огромному и голодному, чему-то, жаждущему ее сожрать. И переваривать – долго, долго, пока душа не исчезнет, не будет поглощена целиком, пока от нее ничего не останется.

Со всех сторон в нее впилась давящая тьма. Она не могла шевельнуться.

Потом почувствовала и услышала, как в самой гуще яростного хаоса появился кто-то третий – сила, что приблизилась к ней, двигаясь плавно, как зверь, – она вдруг ощутила, что ее изучает холодный взор, и негромкий голос произнес: «Не здесь. Не сейчас. Некогда ты носила торквесы. Долг остался не оплачен. Не сейчас. Не здесь».

Зверь прыгнул.

То, что держало Хватку, то, что сейчас ее пожирало, внезапно взревело от боли, от ярости, и когти выпустили ее, чтобы вцепиться в нападающего.

Два чудовища с рыком врезались друг в друга, воздух задрожал, словно от удара грома.

Хватка, забытая, совсем рядом с ними маленькая, мельче муравья, поползла прочь, оставляя за собой багряный след истекающей жизни. Из глаз у нее лились слезы, она не переставала дрожать, все еще не оправившись от того, как ее жрали. Существо было столь неумолимым, столь жутко… безразличным. К тому, кем она была, к ее праву на собственную жизнь. Моя душа… моя душа оказалась… пищей. Только и всего. Бездна внизу…

Ей нужно было отсюда выбраться. Хаос вокруг нее роился и трепетал, позади продолжали сражаться гигантские силы. Ей нужно было что-то сказать Мурашу, что-то очень важное. Крупп. Барук. И еще, быть может, самое важное. Когда они вошли в дом, она обратила внимание, что два тела, валявшиеся на полу в ее прошлый визит, исчезли. Исчезли. Двое убийц, как сказал Паран.

И одна из них – Воркан.

Она в городе. Она сейчас здесь, Мураш…

Сосредоточься! На комнате. Найди комнату – там, в башне…

Она ползла и плакала.

Потерялась.

Когда Рейст выволок бессознательное тело Хватки к лестнице, Мураш разразился потоком ругательств.

– Что ты наделал?

– Увы, – сказал яггут, отступая в сторону, когда сержант упал рядом с ней на колени, – моих предупреждений относительно риска оказалось недостаточно.

Положив ладонь Хватке на лоб, Мураш тут же зашипел и отдернул руку.

– Да она как лед холодная!

– Но ее сердце все еще бьется, – уточнил Рейст.

– Она очнется? Рейст, треклятый трупак! Она очнется?

– Не знаю. Какое-то время она говорила, перед тем как… все изменилось. Предположительно – с Ганосом Параном.

– И что она говорила?

– В основном задавала вопросы. Но одно имя я все же расслышал. Крупп.

Мураш оскалил зубы. И снова положил ладонь ей на лоб. Чуть теплее? Может быть, или просто на этот раз он знал, чего ждать, и шок оказался не столь силен. Уже не разберешь.

– Помоги мне отнести ее вниз, – сказал он.

– Разумеется. А еще я готов сказать, что мне от тебя нужно в ответ на мою помощь.

Он уставился на яггута.

– Ты что, шутишь?

– На этот раз – нет, сержант Мураш. Я хочу кота.

Кота.

– На ужин?

– Нет, в качестве домашнего животного. Само собой, кот требуется мертвый. Теперь позволь мне взять ее за ноги, а ты берись за руки. Быть может, полежав рядом с камином, она оживет.

– Ты так считаешь?

– Нет.

Это ведь его собственная идея была, и вот чем все кончилось.

– Хватка, – прошептал он. – Прости меня. Прости, молю.

– Белого, – сказал Рейст.

– Что?

– Белого кота. Дохлого белого кота, сержант.

О да, Рейст, разумеется. Как следует нафаршированного «руганью». Лови подарочек, сукин сын!

Зараза, нас осталось лишь двое. Лишь двое…

– Избегай сделок с мертвыми. Им нужно то, что есть у тебя, и за это они с готовностью отдадут то, что есть у них. Свою смерть за твою жизнь. Но, поскольку они мертвы, любая жизнь, за которую им довелось ухватиться, с неизбежностью протечет меж костлявых пальцев. В результате в проигрыше вы оба.

– Похвальная честность, Хинтер, – сказал Барук. – Что-то не припоминаю, чтобы при последнем нашем разговоре ты был столь же красноречив.

Призрачная фигура стояла в дверном проеме башни.

– Я, Высший алхимик, разрываюсь сейчас между двумя желаниями – вцепиться своими призрачными пальцами тебе в глотку и сослужить достойную службу нашему прекрасному городу. Следует, однако, отметить, что возвращение Тирана будет означать конец моей нынешней, пускай и ограниченной, свободы, поскольку он быстро меня поработит. Так что сколь маловероятным ни кажется альянс между альтруизмом и заботой о собственной шкуре, в данном случае их совместные усилия перевешивают мою естественную страсть к убийству.

– Это еще вопрос, – откликнулся Барук, переплетая пальцы и пристраивая ладони на животе, – поскольку я вовсе не намерен давать тебе шанс до меня дотянуться. И потому останусь здесь, во дворе.

– И правильно сделаешь, – согласился Хинтер. – Я внутри уже не одну сотню лет пыль не вытирал.

– В городе сейчас присутствуют могучие силы, – начал Барук после паузы, – могучие и непредсказуемые. Угроза…

– Достаточно об этом, – перебил его Хинтер. – Ты прекрасно знаешь, Высший алхимик, почему большинство из них оказалось в городе, поскольку сам же их и призвал. Что же до тех, кто еще не прибыл, то и среди них тебя мало кто удивит. Поскольку они… необходимы. Так что притворяться тебе нечего.

– Я в ответе не за все приближающееся, – возразил Барук. – Знаешь ли ты, что здесь сейчас находятся одновременно Госпожа Зависть и Сестра Злоба? Причем дочерей Драконуса никто не приглашал, уж во всяком случае – не я. И одна-то уже слишком, а обе… – он покачал головой. – Боюсь, стоит только дать им шанс, и от города останется дымящаяся куча золы.

– Значит, сделай что-нибудь, чтобы подобного не произошло, – беззаботно отозвался Хинтер.

– У тебя есть предложения?

– Ни единого.

– Кто-то из них к тебе приходил?

– Решил проверить мой альтруизм на прочность, Высший алхимик? Ладно. Само собой, Госпожа Зависть нанесла мне визит, и не один.

– Ей известно, что ее сестра здесь?

– Вероятно.

– Что хочет Зависть, Хинтер?

– То же, что и всегда.

Барук негромко зашипел и отвел взгляд.

– Это невозможно.

– Тогда я советовал бы тебе навестить ее сестру. Она находится на борту…

– Спасибо, я знаю, где она находится. А слышал ли ты о самопровозглашенном Верховном жреце Увечного бога, что занял покинутый храм Фэнера? Толпа его почитателей растет с каждым днем.

– Нет, не слышал. Но разве тебя это удивляет?

– Павший бог – осложнение крайне нежелательное.

– Таковы последствия вмешательства в то, что понято не до конца – хотя, конечно, те нетерпеливые волшебники заплатили за него собственными жизнями, что, впрочем, спасло их от по-настоящему заслуженного ими наказания. И это весьма прискорбно, не находишь?

Барук сердито сощурился на призрака в дверном проеме. Хинтер махнул полупрозрачной рукой.

– Хотя… чего только в прошлом не случалось.

– Я тебя понял, некромант. Однако, как ты сам можешь видеть, от ответственности не уклоняюсь.

– Верно, иначе давно позволил бы мне до себя дотянуться. Или действительно избрал бы более легкий уход, подобно своим коллегам… из Ложи – в ночь, когда Воркан прошла сквозь тени…

Барук вытаращил глаза, потом вздохнул.

– Меня всегда удивляло, почему мои сотоварищи той ночью внезапно проявили подобную некомпетентность. Согласен, Воркан обладала – обладает – незаурядными способностями… – Тут он на время замолчал. И кое о чем задумался. – Хинтер, она к тебе приходила?

– Нет. Зачем бы ей?

Барука вдруг пробрал озноб.

– Той ночью она… даже не попыталась о чем-нибудь со мной договориться.

– Вероятно, заранее знала твой ответ.

– Как и ответ Дэрудан.

– Вне всякого сомнения.

– Но что до других…

Хинтер ничего не сказал.

Барук почувствовал себя нехорошо. В этом городе все сделалось слишком уж запутанным. О, он и без того знал, что идут они по узенькому мостику, а зияющая бездна под ними нашептывает сладкие посулы, приглашая сдаться. Но теперь ему казалось, что противоположный конец моста все отдаляется, уменьшается, почти уже скрылся в тумане. А каждый последующий шаг давался все тяжелее, как если бы пролет моста прямо под ним был готов попросту рассыпатьсяв прах.

Он мог понять остальных магов Ложи, то, что в Воркан они увидели неожиданную идеальную возможность для бегства от всего. И вспомнил откровенное обещание в ее глазах той теперь уже давней ночью – его все еще не отпускало ошеломление от легкости ее предательства, как если бы предложенный Малазанской империей контракт был для нее лишь поводом сделать то, что она всегда хотела: убить всех прочих членов Ложи.

Можно бы спросить у нее, отчего так, только Воркан всегда оставалась себе на уме. В долгу перед ним она никогда не была, и это не изменилось.

– Лучше бы тебе уже уйти, – прервал его мысли Хинтер.

Он моргнул.

– Почему?

– Потому что твое молчание, Высший алхимик, мне наскучило.

– Приношу свои извинения, Хинтер, – ответил Барук. – Еще один вопрос, и я в самом деле пойду. Опасность твоего порабощения действительно велика и не связана с возвращением Тирана как таковым – в конце концов, в городе уже сейчас находятся агенты, готовящие его гнусное воскрешение. Они вполне могут решить…

– Думаешь, Высший алхимик, им это удастся?

– Такая возможность, Хинтер, существует.

Призрак надолго замолчал, потом спросил:

– Что ты предлагаешь?

– Я направлю к твоей башне своего наблюдателя, Хинтер. Если за тобой явятся, он поднимет тревогу.

– Ты предлагаешь выступить в мою защиту, Высший алхимик?

– Да.

– Я принимаю предложение, но с условием, что ничего не буду тебе за это должен.

– Разумеется.

– Для тебя будет выгодней, если я… останусь нейтральным, я тебя понял. Это лучше, чем иметь меня во врагах.

– Некогда ты был могущественным волшебником…

– Чушь. Неплохим, но фатально беззаботным. И, однако, никому из нас не нужно, чтобы я оказался на службе у столь недостойных сил. Присылай своего наблюдателя, но скажи мне его имя, иначе я рискую впустить внутрь чужого слугу.

– Чиллбайс.

– А, – сказал Хинтер. – Этот.

По дороге обратно в усадьбу Барук вспоминал свою единственную встречу с Воркан всего несколько суток спустя после ее пробуждения. Она вошла со своей обычной кошачьей грацией. Раны ее давно исцелились, и она обзавелась новой одеждой, длинной, элегантной, совершенно не подходящей к избранной ею профессии.

Он стоял у камина и слегка поклонился, чтобы скрыть внезапную нервную дрожь.

– Воркан.

– Извиняться я не стану, – объявила она.

– Я не просил извинений.

– У нас назревают сложности, Барук, – сказала она, подойдя к столику, чтобы налить себе вина, и потом вновь повернувшись к нему. – И вопрос не в том, чтобы их предотвратить – остановить то, что грядет, мы не можем. Вопрос в том, как нам лучше подготовиться к грядущему.

– Ты хочешь сказать – с целью обеспечить собственное выживание?

Она взглянула на него, чуть улыбнувшись.

– С выживанием проблем не предвидится. Мы, трое оставшихся членов Ложи, нужны. Так было раньше, так будет снова. Я имею в виду наш, скажем так, уровень комфорта.

В Баруке тогда вспыхнул гнев.

– Комфорт? В чем его смысл, если мы лишимся свободы?

Она фыркнула.

– Свобода – самое громкое из требований, что можно услышать от лентяев. И давай признаем, Барук, – мы с тобой лентяи и есть. И вдруг ей внезапно наступает конец. Что за трагедия! – Ее взгляд сделался жестче. – Я намерена сохранить свой привилегированный статус…

– В качестве Госпожи Гильдии убийц? Воркан, в Гильдии не будет нужды, ей попросту не найдется места.

– Забудь про Гильдию. Меня не интересует Гильдия. Она исполняла в городе определенную функцию, служа бюрократическим механизмом. Дни ее уже сочтены.

– И потому ты отослала свою дочь?

В глазах ее сверкнула откровенная досада, она отвернулась.

– Причины этого поступка, Высший алхимик, тебя не касаются. – В тоне ее читалось также: «И не вздумай в это дело лезть, старый хрен».

– Какой же ты представляешь себе свою роль в новом Даруджистане? – спросил Барук.

– Неприметной, – ответила она.

О да, неприметной, словно гадюка в густой траве.

– Надо полагать, до того момента, пока не представится шанс?

Она допила вино и поставила кубок на столик.

– Значит, мы друг друга поняли.

– Да, – ответил он. – Полагаю, что поняли.

– Сообщи также Дэрудан.

– Хорошо.

И она ушла.

От воспоминания у Барука осталась лишь горечь во рту. А об остальных стремительно приближающихся к Даруджистану силах она знает? Да и волнуют ли они ее? Что ж, притворяться умеет не только она одна. Из того, что случилось в ночь убийств несколько лет назад, он вынес один урок: Воркан сумела каким-то образом догадаться, что их ждет. И уже тогда начала собственные приготовления… с целью обеспечить себе должный уровень комфорта. Отослала дочь, отделила себя от Гильдии. И нанесла, в ее понимании, визит милосердия остальным членам Ложи. Если бы все пошло тогда по плану, в живых осталась бы лишь она одна.

Хорошенько об этом задумайся, Барук, в свете высказанных ею сейчас намерений. Ее желания занять определенное место.

Что, если она повторит попытку?

Барук понял, что уверенности в обратном у него уже нет.

Наступило время зеркал, и это определенно следует осознать. Полированная поверхность, отражение в нем искажают лишь мельчайшие неровности, так что лицо одновременно кажется знакомым и чуть иным. Глаза в глаза – распускается узнавание, расцветает тихий ужас. Тот, что сейчас смотрит на тебя оттуда, не издевается, не реагирует, если ему уверенно подмигнуть – но берет тебя за руку сухой прохладной ладонью, чтобы провести по холодному глинобитному полу твоей души.

Люди будут горевать. О мертвых и о живых. О потерянной невинности и об отказе от невинности, причем между этим нет ничего общего. Мы будем горевать о решениях принятых и непринятых, об ошибках сердца, которые уже никогда не исправить, о нервных окончаниях, перерубленных шрамами – старыми и теми, которым еще лишь предстоит появиться.

Через Усадебный квартал идет седовласый мужчина. Описывать его подробно необходимости нет. Кровь у него на руках – лишь воспоминание, но от иных воспоминаний остаются пятна, отмыть которые нелегко. Он наблюдает, такова его природа. Наблюдает мир, его многоликость, приливы и отливы в бурном море эмоций. Он забрасывает сети, закидывает удочки. Он разговаривает ритмом поэзии, мелодией песни. Он понимает, что бывают такие душевные раны, которые лучше не трогать; но бывают и другие, что откликаются на ласку. Иными словами, он понимает необходимость трагических тем. Знает, что душа иной раз не противится даже такому рассказу, что режет ее до крови.

Разбередим же старые шрамы. Чтобы напомнить, что такое горе. Что такое жизнь.

Время зеркал, время масок. Эти двое заключили вечный союз, чтобы рассказывать истории. Вновь и вновь, друзья мои.

Вот вам моя рука.

Мужчина приближается к усадьбе. День уже почти угас, сквозь его оседающую пыль подползает сумрак. Каждые сутки случается мгновение, когда мир просто проходит мимо тебя, оставляя за собой неподвижно повисший в воздухе горячий след, еще не потревоженный пробудившейся ночью. Тисте эдур этому мгновению поклоняются. Тисте анди неподвижно застывают в ожидании тьмы. Тисте лиосан отворачиваются, опустив голову, чтобы оплакать ушедшее солнце. В домах людей оживают очаги. Люди собираются там, где их кров, и думают о наступающей ночи.

Перед глазами балансирует определенность, но она вот-вот рассыплется в пыль. Неуверенность делается законом, воцарившимся над всеми прочими. Для барда это время окрашено в минорные тона, оно – долгая хрупкая нота, грустная интерлюдия. В воздухе плавает печаль, и мысли его сейчас – о том, что заканчивается.

Когда он достигает ворот, его быстро и без вопросов проводят к главному зданию и сквозь основной коридор – в сад за высокими стенами, по которым струятся ночные растения, их влажные цветы раскрыты, чтобы пить сгущающийся сумрак. Телохранитель в маске уходит, бард на время остается в саду один и стоит неподвижно. Воздух пахуч и сладок, пространство между стен заполняют звуки текущей воды.

Он вспоминает негромкие песни, что пел здесь безо всякого аккомпанемента. Песни сотен народов из десятков миров. Голос его сплетал воедино фрагменты наступающей Тени, связывал между собой прошедший день и спешащую ему на смену ночь.

В музыке и поэзии есть секреты. О них мало кто знает, и еще меньше тех, кто их понимает. В их власти проникать в слушателя незаметно, словно воспоминание об аромате, тихо, словно шепот, и однако менять тех, кому это даровано, вводить в инстинктивный транс, когда заботы уносятся прочь, когда возможно любое величие – и даже доступно, стоит лишь руку протянуть.

Опытный бард, мудрый бард знает, что в круговороте дня и ночи есть такие мгновения, когда путь к душе слушателя делается гладким, беспрепятственным, когда череда массивных дверей распахивается от легчайшего прикосновения. Из всех секретов этот – самый драгоценный. Сумерки, полночь, и тот странный период внезапного пробуждения, что зовется «стражей» – о да, ночь и ее неслышное приближение, они у каждого в сердце.

Услышав за спиной шаги, он оборачивается.

Она стоит перед ним, черные волосы переливаются, на лице не оставили следов ни солнце, ни ветер, глаза – точно идеальное отражение фиолетовых цветов на стене сада. Сквозь белое льняное платье он может видеть очертания ее тела, эстетически совершенные изгибы и округлости – те линии и формы, что шепчут на своем собственном тайном языке, пробуждая желание в душе мужчины.

Он знает, что дорога к сердцу пролегает через любое из пяти чувств.

Госпожа Зависть внимательно смотрит на него, и он не возражает, поскольку, в свою очередь, смотрит на нее.

Они могут поговорить о сегулехах – мертвых, в бочках, или живых, что служат в усадьбе. Могут обсудить то, что, как оба они чувствуют, стремительно приближается. Он может рассказать про свой гнев, его безмолвную, убийственную сталь, столь холодную, что прикосновение к ней обжигает, – и она прочтет в его глазах, что слова не лгут. Быть может, она станет бродить по скромному садику, кончиками пальцев касаясь трепещущих лепестков, и говорить о желаниях, что таила в себе так долго, почти перестав чувствовать мириады корешков и побегов, которые они пустили в ее душу и тело – а он, быть может, предостережет ее насчет связанных с ними опасностей, риска, с которым ей предстоит столкнуться и, более того, принять его – а она лишь вздохнет и кивнет, понимая заключенную в его словах мудрость.

Насмешливый флирт, ошеломляющую самовлюбленность и прочие способы себя развлечь, которыми Госпожа Зависть пользуется, общаясь со смертными этого мира, в сад она с собой не взяла. С тем, кто ее ожидает, такое не требуется. Рыбак кель Тат немолод – и она иной раз сомневается, что он вообще смертен, хотя выяснять не рискует, – да и божественным телом не обладает. Однако среди его даров, если она решится унизить его и себя подобным перечислением, числятся голос, мастерское владение лирой и еще дюжиной странных инструментов, а главное, взгляд, выдающий рассудок, который все видит, который прекрасно понимает все то, что видит, а также значение того, что скрыто и останется скрытым, – да, рассудок, что проступает сквозь взгляд и во множестве намеков, посредством которых он и приоткрывает свою манеру видеть, свою поразительную способность к состраданию, которую может принять за слабость разве что совершеннейший болван.

Нет, над этим мужчиной она издеваться не стала бы – да, сказать по правде, и не могла.

У них нашлось бы много что обсудить. Но они просто стояли, глядя в глаза друг другу и не отводя взгляда, а вокруг сгущались полные ароматов и секретов сумерки.

Достигни бездны, пошвыряй туда ошеломленных богов! Небо лопается, день сменяется ночью, потом оно лопается снова, обнажив плоть пространства и кровь времени – смотрите, как оно рвется, как брызжут сверкающими красными каплями гибнущие звезды! Моря выкипают, земля плавится, исходя паром.

Госпожа Зависть обрела возлюбленного.

Поэзия и страсть возвещают об одном и том же, и да, это та самая тайна, что заставляет даже душегубов и безмозглых болванов стонать по ночам.

Обрела возлюбленного.

Возлюбленного.

– Мне снилось, что я беременна.

Торвальд застыл в дверях и наконец откликнулся – чуть поздней, чем следовало:

– Так это же замечательно!

Тисерра, стоявшая у стола со своим последним гончарным экспериментом в руках, озадаченно взглянула на него.

– Полагаешь?

– Конечно, дорогая. Можно испытать все связанные с этим неприятности без того, чтобы они случились на самом деле. Могу себе представить твой вздох облегчения, когда ты проснулась и поняла, что это всего лишь сон.

– Твой я, безусловно, представила, любовь моя.

Он прошел в комнату, рухнул на стул и вытянул ноги.

– Происходит что-то странное.

– Просто вдруг накатило, – сказала она. – Не обращай внимания, Тор.

– Я про усадьбу. – Он потер лоб. – Кастелян занят единственно тем, что смешивает снадобья от болезней, которыми никто не болеет, да и в любом случае лекарства его, прежде чем помочь, кого хочешь добьют. Два внутренних охранника день и ночь лишь мечут костяшки, и это ведь не совсем то, чего ждешь от беглых сегулехов, да? Если же всего этого недостаточно, Ожог и Лефф взялись ревностно исполнять свои обязанности.

Тут она фыркнула.

– Я это серьезно, – заверил ее Торвальд. – И, кажется, понимаю причину. Они это тоже чувствуют, Тис. Странности. Госпожа отправилась в Совет, предъявила свои права на место, и никто ей даже слова поперек не сказал, если верить Коллу. Можно было ожидать, что к ней теперь зачастят представители различных фракций внутри Совета, пытаясь заручиться ее поддержкой… Но гостей нет. Никого. Как такое вообще может быть?

Тисерра внимательно смотрела на мужа.

– Не обращай внимания, Тор. Ни на что. У тебя несложные обязанности – пусть такими и остаются.

Он поднял на нее взгляд.

– Хотелось бы мне, поверь. Только все мои инстинкты сейчас вопят в голос, как если бы над моей спиной раскаленный кинжал занесли, так его. И не только мои, с Ожогом и Леффом то же самое. – Он вскочил и принялся расхаживать по комнате.

– Я за ужин еще не бралась, – сказала Тисерра. – Готов будет не скоро – не хочешь пока прогуляться до «Феникса», пропустить кружечку-другую? Увидишь Круппа – передавай ему привет.

– Что? А, ну да. Мысль неплохая.

Когда муж вышел, она обождала дюжину-другую ударов сердца, чтобы убедиться, что он вдруг не передумает, потом подошла к одному из тайничков в полу, нажала защелку и извлекла оттуда Колоду Драконов. Усевшись за стол, она осторожно сняла с нее чехол из оленьей кожи.

В последнее время она так поступала нечасто. Ей хватало чувствительности, чтобы понять, что вокруг Даруджистана собираются могущественные силы, и потому попытка любой выкладки сопряжена с риском. Однако несмотря на то, что Тисерра посоветовала Торвальду ни на что не обращать внимания, она прекрасно знала – инстинкты у мужа слишком острые, чтобы их игнорировать.

– Беглые сегулехи, – пробормотала она, покачала головой и взяла Колоду в руки. Она пользовалась версией Барука, к которой добавила несколько собственных карт, включая Город – в данном случае Даруджистан, – и еще одну, но нет, об этой лучше не думать. Разве что если придется.

Сквозь нее волной пронеслась дрожь испуга. Деревянные карты в руках казались ледяными. Она решила сделать спиральную выкладку и совершенно не удивилась, когда положила на стол центральную карту и та оказалась Городом – знакомый силуэт крыш и шпилей под сумеречным небом, а внизу сияют голубые огни, и каждый похож на затонувшую звезду. Она какое-то время вглядывалась в карту, пока огни не поплыли перед глазами, пока нарисованные сумерки не начали вливаться в окружающий мир, просачиваться в него, а он – в карту, туда, обратно, пока мгновение не оказалось зафиксировано, время – приколото словно вбитым в столешницу кинжалом. Она пыталась узнать не будущее – пророчествовать посреди собравшихся сил было слишком уж опасно, – но настоящее. Нынешний миг, то, куда крепится каждая ниточка в огромной паутине, опутавшей сейчас Даруджистан.

Она выложила следующую карту. Высокий Дом Тени, Узел, Покровитель убийц. Ну, с учетом последних слухов это как раз неудивительно. Только она чувствовала, что связь тут сложней, чем кажется на первый взгляд, – хотя да, Гильдия сейчас активизировалась, ввязавшись в нечто куда более кровавое, чем могла ожидать. Не повезло Гильдии. Вот только Узел никогда не ограничивался всего одной игрой. Остальные были скрыты от глаз, а наиболее очевидная служила лишь маскировкой.

На стол хлопнулась третья карта, и она обнаружила, что рука не желает останавливаться, бросая еще карту, а потом – еще одну. Значит, эти три прочно связаны. Три карты, свившие собственное гнездо. Обелиск, Солдат Смерти и Корона. Им требовалась основа. Она выложила шестую карту и хмыкнула. Рыцарь Тьмы – отдаленный рокот деревянных колес, многоголосый стон, плывущий, словно дым, от меча в руках Рыцаря.

Итак, Узел по одну сторону, Рыцарь по другую. Она поняла, что руки дрожат. Одна за другой последовали еще три карты – опять гнездо. Король Высокого Дома Смерти, Король в Цепях и Дэссембрей, Господин трагедий. Внутренняя основа – Рыцарь Тени. Она выложила противоположный конец и чуть не задохнулась. Выпала карта, о которой она жалела, что вообще ее сделала. Тиран.

Это была последняя карта выкладки. Спираль завершена. Начало и конец – Город и Тиран.

Ничего подобного Тисерра не ожидала. Она не искала пророчества, мысли ее были о муже и о том, во что он там впутался, – нет, только не пророчество, только не подобного масштаба…

Я вижу гибель Даруджистана. Храни нас духи, я вижу гибель моего города. И это, Торвальд, твое гнездо.

– Муж мой, – прошептала она, – ты и правда в опасности…

Взгляд ее вновь упал на карту с Узлом. Ты ли это, Котильон? Или вернулась Воркан? Это не просто Гильдия – Гильдия тут ничего не значит. Нет, под этой вуалью кроются лица. Нас ждут ужасные смерти. Много смертей. Она быстро собрала карты, словно одним этим движением могла остановить грядущее, разорвать нити паутины и дать миру возможность выбрать себе новое будущее. Если бы только все было так просто. Если бы только свобода выбора действительно существовала.

Снаружи прогромыхала телега, ее истертые колеса скрипели и подпрыгивали по неровной брусчатке. Копыта тянувшего телегу вола мерно стучали, словно отбивая похоронный марш, и ей послышался звон тяжелой цепи, хлопающей по коже и дереву.

Она снова спрятала колоду в чехол и вернула ее в тайник. Потом направилась к другому – этот сделал ее муж, вероятно, и вправду надеясь, что она его не найдет, хотя это было совершенно исключено. В конце концов, она прекрасно знала, как скрипит любая из половиц, и нашла ямку уже через несколько дней после того, как муж ее выкопал.

Внутри ее были предметы, завернутые в лазурный шелк – ткань Синих морантов. Добыча Тора – она вновь удивилась тому, что подобное попало ему в руки. Даже сейчас, стоя над тайником на коленях, она чувствовала клубящееся, словно неприятный запах, волшебство, и отдавало оно сырым гнильем – не иначе как Путь Руз, хотя, может статься, и нет. Кажется, это Старшая магия. Думаю, исходящая от Маэля.

Вот только какая связь между Синими морантами и Старшим богом?

Она протянула руку и осторожно раздвинула шелк. Пара перчаток из тюленьей кожи, блестящих таких, словно их только что вытянули из глубин покрытого льдом океана. Под ними – покрытый водяной гравировкой метательный топор совершенно незнакомого ей стиля, уж, во всяком случае, не морантского. Оружие мореплавателя, врезанные в голубую сталь орнаменты извиваются, словно водовороты. Рукоять из белого бивня, пугающе большого – у известных ей животных такого быть не могло. По обе стороны от топора аккуратно уложены завернутые в ткань гранаты, числом тринадцать, в одной из которых, как она обнаружила, зажигательная химия отсутствует. Странная морантская традиция, однако она позволила ей тщательно исследовать исключительное мастерство, с которым были изготовлены эти идеальные фарфоровые шары, не рискуя разлететься при этом на мелкие кусочки вместе с собственным домом. Правда, ей доводилось слышать, что в основном морантские боеприпасы делаются из глины, но эти почему-то оказались исключением. Покрытые толстой, почти прозрачной, и, однако же, с еле заметным небесным оттенком глазурью гранаты казались ей произведениями искусства, а уничтожать их, используя по назначению, граничило с преступлением.