Красная перчатка Блэк Холли

За ним Стенли и громила, я позади. Снял-таки перчатку, сжимаю ее в кулаке.

На втором этаже коридор, освещенный мигающими лампами дневного света. Некоторые перегорели. Передо мной маячит спина громилы. Подходим к большой железной двери.

– Надень, – Захаров достает из кармана пальто черную лыжную маску.

Страшно неудобно натягивать ее на голову одной рукой. Они, наверное, заметили, что вторую я держу в кармане, но молчат.

Стенли стучит, три раза.

Дверь распахивает какой-то незнакомец. Лет ему около сорока. В грязных джинсах, голый по пояс, высокий, худой, со впалой грудью и весь в татуировках: скелеты, отрубающие головы обнаженным женщинам, черти с раздвоенными языками, надписи на кириллице. Татуировки набиты черной краской, а рука у мастера дрожала – любительские; наверняка делали в тюрьме. На лицо падают длинные засаленные пряди. Одно ухо почернело, совсем как дедушкины пальцы. Он здесь не первый день: на полу стоит койка, застеленная грязным одеялом, посередине стол, сооруженный из строительных козел и куска фанеры, на нем валяются коробки из-под пиццы, почти пустая бутылка водки и завернутые в фольгу остатки пельменей.

Он с вожделением смотрит на меня, а потом на Захарова и спрашивает, презрительно сплюнув на пол:

– Это он?

– Полегче, – Стенли встает между нами, второй телохранитель прислонился к дверному косяку и чуть напрягся, словно приготовился действовать в случае чего.

– Ты поменяешь ему лицо, – отвечает на мой вопросительный взгляд Захаров, так спокойно, словно речь идет о погоде. – В память о прошлом. Ты мне кое-что должен.

– Сделай из меня красавчика, – от мужчины разит застарелым потом и рвотой, он подходит ближе, но Стенли все еще преграждает ему путь. – Хочу выглядеть как кинозвезда.

– Ладно, – я вытаскиваю из кармана руку. Без перчатки. Кожу холодит сквозняк. Зачем-то потираю пальцы.

Мужчина отпрыгивает, Стенли оборачивается и тоже пятится. Голые руки – штука опасная.

– А ты мне правду сказал? Ты ведь не хочешь от меня избавиться? Или стереть мне память, чтобы я имя собственное забыл?

– Зачем тогда тащить сюда мальчишку? – спрашивает Захаров.

Но татуированного мастера смерти он, похоже, не убедил – тот показывает пальцем на мою шею:

– Покажи шрамы.

– У меня их нет, – я оттягиваю вниз воротник.

– Нет времени на бессмысленные споры, – сердится Захаров. – Эмиль, сядь. Я человек занятой и лично бы не приехал тебя убивать. И я не рискую понапрасну.

Эмиль вроде успокоился – садится на ржавый складной стул и смотрит, не отрываясь, на мою руку.

– Зачем это? – спрашиваю я у Захарова.

– Потом все объясню. А сейчас делай, как я прошу.

Стенли бросает на меня злобный взгляд: глава клана никого и ни о чем не просит. Магический дар и не очень хорошие возможности – а у меня разве есть выбор?

Я дотрагиваюсь до грязной шеи Эмиля, и тот широко распахивает глаза. Сердце громко стучит, и у меня, и у него.

Здесь требуются точность и тонкая работа, а я никогда таких трансформаций не делал. Закрываю глаза и смотрю на мужчину своим странным вторым зрением, он становится податливым и тягучим. Внезапно накатывает волна паники – не помню подробно ни одного мужского лица. Только женщины-актрисы. В голове сплошная расплывчатая круговерть из полузнакомых глаз, носов. На ум приходит лишь Стив Броди, который играл доктора Вэнса во «Вторжении гигантских пауков».

Превратив Эмиля, открываю глаза. Похоже, я приноровился к своим способностям: из него получился вполне сносный красавчик а-ля семидесятые. Исчезли шрамы и татуировки. Ухо целое. Стенли изумленно вздыхает. Эмиль дотрагивается до собственного лица и открывает рот от удивления.

Тонкие губы Захаров изогнулись в улыбке. Очень жадной улыбке.

Потом мои колени подкашиваются, и я падаю на пол. Тело изменяется и содрогается в судорогах, пальцы превращаются в железные гвозди, кожа сползает, словно со змеи. Слышу собственный вопль, или это стон?

– Что с ним такое? – кричит Эмиль.

– Отдача, – поясняет Захаров. – Потеснитесь, ему нужно побольше места.

Кто-то отодвигает в сторону стол. Я бьюсь на полу.

– Он не откусит себе язык? – интересуется Стенли. – Как-то странно. Он же себе устроит сотрясение мозга. Надо хоть под голову что-нибудь подложить.

– Под какую именно? – я уже не понимаю, кто это говорит. Эмиль? Громила с татуировками?

Больно. Как же мне больно. Жуткой бесформенной волной накатывает чернота, она обрушивается на меня, и я тону, проваливаюсь куда-то в темное забытье без сновидений.

Открываю глаза. Я лежу на койке, завернутый в вонючее одеяло, за столом сидят Стенли и Захаров и играют в карты. Ни громилы, ни новоявленного Стива Броди не видно. В окно сквозь щели между досками пробивается свет – значит, еще день. Я же не мог надолго отключиться.

– Смотрите-ка, – Стенли заметил мое копошение. – Пацан очнулся.

– Кассель, ты молодец, – Захаров разворачивается ко мне. – Хочешь еще поспать?

– Нет.

Я заставляю себя встать. Ощущение – как после долгой болезни. Лыжной маски на лице нет – сняли, наверное, пока я спал.

– А поесть?

Снова качаю головой. Меня слегка подташнивает, такое впечатление, что желудок все еще не на своем месте. Какая уж тут еда.

– Скоро захочешь, – отец Лилы говорит очень уверенно, что тут возразишь? А я слишком устал, чтобы спорить.

Стенли помогает мне подняться и доводит до машины.

Я, наверное, снова заснул, прислонившись лбом к окну – на стекле остались следы слюны. Захаров с улыбкой трясет меня за плечо:

– Пора вставать.

Я тяжело вздыхаю, все тело онемело, но вроде уже не болит.

В полумраке машины на фоне темных кожаных сидений его седые волосы словно сияют серебристым светом.

– Дай руки.

Я протягиваю ему ладони, на одной – перчатка.

Он снимает ее, и берет мои голые руки в свои. Я чувствую себя уязвимым, хотя это он в перчатках, а я без.

– Этими самыми руками ты будешь творить будущее. Твори так, чтобы тебе захотелось в нем жить.

Громко сглатываю. О чем он говорит? Захаров отпускает меня, и я, стараясь не смотреть ему в глаза, выуживаю из кармана вторую перчатку.

Спустя минуту Стенли распахивает дверцу машины. Мы на Манхеттене. Повсюду небоскребы, куда-то несутся автомобили. Пахнет выхлопными газами и жареным арахисом.

Я вываливаюсь на улицу, прищурившись спросонья. Домой не отвезли, значит, еще чего-то хотят.

– Слушайте, я не могу. Не могу опять. Только не сегодня.

– Я просто хотел тебя ужином накормить, – смеется Захаров. – Лила мне не простит, если я отправлю тебя домой голодного.

Удивительно. Я, видимо, выглядел совсем паршиво там, на фабрике, раз он решил потратить на меня свое драгоценное время.

– Пошли.

Перед нами большая бронзовая дверь с барельефом, изображающим медведя на задних лапах. Ни таблички, ни вывески. Что там, интересно, внутри? На ресторан не похоже. Я оглядываюсь на Стенли, но тот уже уселся обратно в «кадиллак».

Маленькая прихожая, увешанная зеркалами, лифт с сияющими латунными дверцами, из мебели только черная с золотом скамейка, не видно ни звонка, ни переговорного устройства. Захаров достает из кармана ключи, вставляет один в гладкую панель и поворачивает. Лифт открывается.

Внутри все обшито деревом, сверху экран, на котором крутят черно-белое кино, без звука. Не видел этого фильма. Никаких кнопок никто из нас не нажимал, но двери закрылись и лифт едет.

– Что это за место?

– Один клуб. Для частных лиц.

Я киваю, хотя не имею ни малейшего представления, что он имеет в виду.

Двери открываются. Мы выходим в огромный зал. Действительно огромный – можно подумать, мы и не в Нью-Йорке вовсе. На мраморном полу лежит необъятный ковер, на нем в креслах с высокими спинками расположились какие-то люди. Высоченный потолок украшен замысловатой лепниной. Вдоль ближайшей стены протянулась барная стойка из дерева со сверкающей мраморной столешницей. Позади бара, на полке, выстроились в ряд массивные кувшины, в них плавают кусочки фруктов, лимоны, розовые лепестки, дольки чеснока, имбирь. По зале неслышно расхаживают наряженные в униформу официанты и разносят напитки.

– Ух ты!

Захаров ухмыляется, точно как Лила, и мне становится не по себе.

К нам подходит наряженный в черный костюм старик со впалыми щеками:

– Добро пожаловать, мистер Захаров. Позвольте ваше пальто? Мы можем одолжить вашему спутнику пиджак.

В мою сторону он и не смотрит. Наверное, сюда не принято приходить в кожаных куртках.

– Не надо. Мы выпьем и поужинаем. Пришлите, пожалуйста, официанта в синюю комнату.

– Конечно, сэр.

Будто дворецкий из фильма.

– Пошли.

За двойными дверями маленькая библиотека. Там сидят и смеются двое каких-то бородачей. Один из них курит трубку, а у второго на коленях сидит девица в неимоверно коротком красном платье, она держит перед собой чайную ложечку и занюхивает с нее кокаин.

В ответ на мой изумленный взгляд Захаров напоминает:

– Для частных лиц.

Ну да.

Следующая комната еще меньше. Там горит камин и никого нет. Двери только одни – те, через которые мы вошли. Повинуясь кивку Захарова, я усаживаюсь в мягкое кожаное кресло. Перед креслом стоит низкий столик. С потолка свисает хрустальная люстра, и от нее по стенам разбегаются радужные зайчики.

Появляется официант. Он окидывает меня скептическим взглядом и поворачивается к Захарову:

– Что изволите пить?

– Мне Лафройг[5] для начала, с кубиком льда, пожалуйста, а мистер Шарп будет…

– Газированную воду, – мямлю я.

– Конечно, сэр.

– Потом принесите блины, три унции иранской осетровой икры, мелко порубленное яйцо и лук, побольше лука. Потом мы оба выпьем по рюмке водки – «Империя», охлажденная. Потом палтус под горчичным соусом, тем самым коронным соусом шеф-повара. И наконец, два фирменных pain d’amande[6]. Кассель, ты не против? Тебе подходит такое меню?

Никогда не пробовал почти ничего из вышеперечисленного, но признаваться не хочется. Я киваю.

– Все превосходно.

Официант, избегая смотреть в мою сторону, уходит.

– Ты что-то нервничаешь, – верно, но можно было этого и не говорить. – Я думал, в Веллингфорде вас готовят к светской жизни.

– Они вряд ли рассчитывали, что у меня будет такая светская жизнь.

– Но ты можешь сделать ее такой, Кассель, – улыбается Захаров. – Твой дар сродни этому клубу, из-за него ты тоже нервничаешь. Небольшой перебор?

– В смысле?

– Можно мечтать, как потратишь миллион долларов, но о миллиарде мечтать уже не так приятно. Слишком много возможностей. Дом, который хотел купить, кажется маленьким. Путешествие, в которое хотел поехать, – дешевкой. Собирался отправиться на остров, а теперь подумываешь, не приобрести ли его. Кассель, я помню, ты мечтал стать одним из нас. А теперь ты лучший из нас.

Не отрываясь, я смотрю на огонь в камине и поворачиваюсь, только когда официант приносит напитки.

Захаров поднимает бокал с виски и молча крутит его в руке, любуясь переливающейся янтарной жидкостью.

– Помнишь, как тебя выкинули с дня рождения Лилы из-за драки с ее одноклассником? – он коротко и отрывисто смеется. – Ты хорошенько приложил его головой о раковину. Было столько крови.

Я машинально дотрагиваюсь до мочки уха и через силу улыбаюсь. После поступления в Веллингфорд сережку пришлось снять, дырка почти заросла, но я до сих пор помню, как Лила приложила к уху кубик льда, помню раскаленную иглу и ее теплое дыхание на своей шее. Я ерзаю в кресле.

– Мне следовало еще тогда обратить на тебя внимание, – приятная, конечно, лесть, но Захаров лукавит. – Ты знаешь, я хочу, чтобы ты на меня работал. Но у тебя есть некоторые сомнения. Давай их разрешим.

Официант приносит первое блюдо. Крошечные жемчужинки икринок лопаются во рту, оставляя на языке соленый морской привкус.

Захаров с видом истинного джентльмена намазывает блины французским creme fraiche[7] и посыпает сверху рубленым яйцом. Только вот рукав сшитого на заказ костюма слегка оттопыривается там, где спрятана кобура с пистолетом. Вряд ли стоит ему рассказывать о своих нравственных метаниях. Но что-то же нужно сказать.

– А как работал дедушка? Вы ведь давно его знаете?

– Твой дед – выходец из другой эпохи, – улыбается Захаров. – Мастера из поколения его родителей считали себя хорошими, добропорядочными людьми и магию воспринимали как дар. А Дези уже с рождения оказался преступником. Когда он родился? Лет через десять после введения запрета. Выбора у него не было.

– Тогда их и стали называть мастерами, и появилось выражение «поработать над кем-то», – вспоминаю я рассказ миссис Вассерман.

– Да. А до запрета говорили «ворожить». Твоего деда зачали в рабочем лагере для мастеров, ты знал? Он вырос упрямым и несгибаемым, как и мой отец. У них просто-напросто не было выбора. Против них ополчилась вся страна. Мой дедушка, Виктор, отвечал в лагере за питание, распределял еду. Изо всех сил старался растянуть на всех скудный паек, торговался с охраной, собрал перегонный куб и выменивал самогон на продукты. Так и появились первые кланы. Дедушка говорил, что мы должны были защищать друг друга. Мы всегда помним, откуда вышли, и неважно, сколько у тебя денег и власти.

Официант расставляет на столике тарелки. Захаров заказывает Pierre Morey Meursault 2005 года, и ему тут же приносят чуть запотевший бокал бледно-лимонного вина.

– Мне было двадцать, я учился на втором курсе Колумбийского университета. Шел конец семидесятых, и мне казалось, что мр изменился. В кино показывали первый фильм про Супермена, по радио крутили Донну Саммер[8], отца я считал старомодным чудаком. На нашем курсе была девушка по имени Дженни Тальбот. Не мастер, но для меня это не имело значения.

На тарелках стынет рыба. Захаров снимает перчатку и показывает мне руку, испещренную красно-коричневыми продолговатыми шрамами.

– На вечеринке меня окружили трое парней, зажали в угол и заставили положить руку на включенную конфорку электрической плиты. Раскаленная спираль прожгла перчатку и впечаталась мне в ладонь, вместе с обрывками обгоревшей ткани. Будто кожу содрали живьем. Они велели держаться от Дженни подальше. Сказали, такая отвратительная тварь, как я, не должна до нее дотрагиваться.

Старик медленно отпивает вино, а потом вонзает вилку в палтуса. Перчатку обратно так и не надевает.

– В больнице меня навестил Дези. Попросил Еву, мою сестру, на минуточку выйти в коридор, и, когда мы остались наедине, велел рассказать, что случилось. Было стыдно, но я все рассказал. Дези Сингер ведь был верен моему отцу. Он выслушал, а потом поинтересовался: «Что мне с ними сделать?»

– Он их убил?

– Я его попросил, – Захаров пережевывает кусочек рыбы и медленно глотает. – Когда медсестра меняла повязку, когда они щипцами вытаскивали из ладони кусочки обгоревшей материи, я мечтал о том, как эти мерзавцы подохнут. Так и сказал твоему деду. Тогда он спросил про девушку.

– Про девушку?

– Да, я тоже тогда переспросил, таким же удивленным голосом. Дези рассмеялся и заявил, что моих обидчиков кто-то надоумил. Нарочно раззадорил. Может, ей нравилось, когда из-за нее дрались мальчики. Сингер утверждал, что Дженни решила меня бросить, выкинуть на помойку, как старый башмак. И ей было гораздо выгоднее выставить себя жертвой и избавиться от репутации девчонки, которая путается с мастерами. Твой дед правильно обо всем догадался. Она ни разу меня не навестила, а когда Дези наконец нанес визит тем парням, то обнаружил ее в койке у одного из них.

Захаров умолкает, сосредоточившись на еде. Я тоже молча жую. Рыба просто восхитительная – нежная, с приятным привкусом лимона и укропа. Не очень понимаю, как реагировать на его историю.

– Что с ней стало?

Вилка Захарова замирает на полпути ко рту.

– А сам как думаешь?

– Да. Понятно.

– Когда мой дедушка говорил, что мы должны защищать друг друга, – улыбается он, – я считал его слова старческими разглагольствованиями, сентиментальностью. Но, когда то же самое сказал мне Дези, тогда в больнице, я, наконец, понял. Они нас ненавидят. Улыбаются нам, иногда спят с нами, но все равно ненавидят.

Дверь открывается. Два официанта вносят кофе и десерт.

– А тебя они будут ненавидеть сильнее всех.

Меня пробирает озноб, хотя в комнате довольно тепло.

Поздно вечером Стенли высаживает меня около дома. До вечерней проверки в Веллингфорде всего минут двадцать, а надо еще вещи собрать.

– Постарайся не ввязываться в неприятности, – напутствует меня на прощание Стенли.

Я открываю дверь и бегу в комнату за рюкзаком и вещами. Ключи вроде в сумке лежали, где же они? Шарю за диванными подушками, заглядываю под сам диван. Наконец, ключи обнаруживаются в столовой, среди каких-то конвертов.

Уже на пороге я вспоминаю про сломанную машину. А я вообще забрал у Сэма предохранители и аккумулятор? В панике мчусь наверх, в спальню. Там, конечно, ни аккумулятора, ни предохранителей. Медленно возвращаюсь на кухню, внимательно осматривая все по пути, – я же так вчера, наверное, шел? Дверца шкафа в коридоре чуть приоткрыта. О чудо – там вместе с пустой банкой из-под пива обнаруживаются и запчасти. Еще там валяется какой-то плащ; видимо, я спьяну скинул его с вешалки. Вешаю его назад, и вдруг что-то с громким стуком выпадает на пол.

Пистолет. Серебристо-черный «Смит-и-вессон». Я смотрю и не могу поверить собственным глазам. Не игрушка, настоящий. Потом встряхиваю злосчастный плащ. Большой и черный, совсем как на том видео.

Значит, из этого пистолета застрелили моего брата.

Я осторожно засовываю оружие и улику подальше в шкаф.

Когда, интересно, она решила его убить? Наверное, уже после Атлантик-Сити, ведь не могла же она тогда знать о его сделке с федералами. Видимо, пришла к нему в квартиру и увидела бумаги. Нет, брат не мог так сглупить. Увидела, как с ним беседуют Хант и Джонс? Фэбээровцы – про них же все понятно с первого взгляда.

Но убивать за такое? Зачем?

Дом принадлежит моей матери, и плащ висит в ее шкафу, а значит, это ее плащ.

И пистолет тоже.

Глава двенадцатая

В понедельник утром я встречаю Лилу по пути на французский. Она смотрит на меня с обожанием и улыбается. Мне страшно не нравится, что она так от меня зависит, но к отвращению примешивается и мерзкое удовлетворение: ведь Лила думает только обо мне. Нехорошо, нужно держать эмоции под контролем.

– Ты была в квартире Филипа?

Она неуверенно открывает рот – наверняка сейчас что-нибудь соврет.

– Я нашел твою сигарету.

– Где?

Лила обнимает себя за плечи, словно хочет защититься от вопросов.

– А ты как думаешь? В пепельнице.

Она мрачнеет. Надо срочно менять стратегию. Лила закрылась от меня, будто в доме заперли все окна и двери – не войдешь.

– Скажи, что это не твоя сигарета, и я поверю.

Черта с два поверю, точно ее «Житан». Но в запертый дом попасть проще всего, если впустят через парадную дверь.

– Мне надо на урок. Встретимся на улице во время обеденного перерыва.

Я мчусь на свой французский. Мы переводим отрывок из Бальзака: «La puissance ne consiste pas a frapper fort ou souvent, mais a frapper juste».

«Главное – не в силе или частоте, но в меткости»[9].

Лила ждет меня возле столовой. Короткие светлые волосы сияют на солнце, словно нимб. При ходьбе юбка чуть задирается, открывая краешек белых чулок. Я старательно отвожу глаза.

– Привет.

– Сам ты привет.

Она улыбается своей сумасшедшей голодной улыбкой. Все обдумала, собралась и определилась, что рассказать, а о чем умолчать. Я засовываю руки в перчатках поглубже в карманы.

– Итак. Не знал, что ты еще куришь.

– Давай прогуляемся.

Мы, не торопясь, идем по направлению к библиотеке.

– Летом начала. Курить. Не хотела, но в компании отца все вечно курят. И руки надо чем-то занять.

– Понятно.

– Трудно бросить. Даже здесь, в Веллингфорде. Я обычно беру рулон бумажных полотенец, засовываю туда одноразовые тряпочки для протирки пыли и выдыхаю в них дым. А потом по сто раз чищу зубы.

– Для легких вредно.

– Я курю, только когда сильно волнуюсь.

– Например, в квартире убитого?

Лила торопливо кивает.

– Вроде того. У него дома было кое-что, и я не хотела, чтобы этот предмет нашли, – она впивается в меня взглядом. – Труп.

– Труп?

– Один из тех, кого ты… превратил. Я знаю, существуют способы проверить, настоящий амулет или поддельный. Так что полиция или федералы наверняка могут определить и заколдованный предмет. Я волновалась за тебя.

– Почему же ничего не сказала?

– Идиот, я хотела, чтоб ты меня полюбил, – глаза у Лилы так и горят. – Думала сделать для тебя что-нибудь по-настоящему важное. Кассель, я собиралась тебя спасти и тем самым завоевать. Понял теперь? Господи, как это все ужасно.

Я молчу, не понимая, почему же она так разозлилась, а потом до меня доходит: ей стыдно.

– Но благодарность и любовь – разные вещи.

– Мне ли не знать, я сама тебе благодарна и терпеть этого не могу.

– Ты же больше ничего такого для меня не делала? – спрашиваю я сурово. – Брата не убивала, например?

– Нет!

– У тебя были причины.

Я вспоминаю тот разговор на кухне у Даники.

– Я рада, что он мертв, и что с того? Я никому ничего не приказывала, если ты об этом. Это агенты, да? Фэбээровцы тебе сказали, что я убила Филипа?

Вид у меня, наверное, очень нелепый, потому что она смеется.

– Забыл, что мы учимся в одной школе? Всем уже известно, как тебя в наручниках затолкали на заднее сидение черной машины какие-то бугаи в костюмах и темных очках.

– И каковы версии?

– Ходят слухи, что ты крыса. Но никто ни в чем пока не уверен.

Я испускаю жалостливый стон.

– Сам не знаю, чего этим бугаям от меня надо было. Прости, что донимал тебя с сигаретой. Просто я должен был узнать правду.

– Ты пользуешься популярностью. Всем вокруг подавай Касселя.

Я оглядываюсь по сторонам – библиотека осталась позади, а мы уже почти зашли в лесочек за школой. Разворачиваемся и тихо идем назад, поглощенные каждый своими мыслями.

Мне так хочется взять ее за руку, но я сдерживаюсь. Получится нечестно, она ведь не сможет отказать.

Сэм останавливает меня в коридоре перед уроком физики.

– Слыхал? Грег Хармсфорд съехал с катушек и раздолбал собственный ноутбук.

– Когда? За обедом?

– Вчера ночью. В общежитии все проснулись от страшного шума, когда он топил его в раковине. Монитор весь в трещинах – словно он по нему колотил. У парня серьезные проблемы с башкой.

Сэм не выдерживает и заливается смехом. Я ухмыляюсь.

– Он утверждает, что все это натворил во сне. Плагиатор – передрал твою же историю. Все видели, что у него глаза были открыты.

Улыбка сползает с моего лица.

– Так Грег ходил во сне?

– Притворялся.

А что, интересно, делала Лила, пока я разъезжал с ее отцом на черном «кадиллаке»? Я представляю, как она вошла в комнату Хармсфорда (наверняка он сам ее впустил), как медленно сняла перчатку и погладила его по затылку.

Сэм говорит еще что-то.

Но тут, слава богу, звенит звонок, и я убегаю на урок. Йонадаб сегодня рассказывает про инерцию, о том, как трудно бывает остановить механизм, если он уже запущен.

После урока Даника выскакивает из кабинета физики и встает под дверью класса, где только что закончился урок у Сэма. По ее отчаянному выражению все ясно – он все еще с ней не разговаривает.

– Пожалуйста, – умоляет она, прижав к груди учебники, но сосед целеустремленно проходит мимо.

Глаза у Даники красные и заплаканные.

– Все будет хорошо, – утешаю я ее, хотя совсем не уверен в своих словах, просто так принято говорить.

Страницы: «« « ... 89101112131415 » »»