Красная перчатка Блэк Холли
Грег Хармсфорд заявляет во всеуслышание и на каждом углу, что фотографии на самом деле – подделка. Злится, когда друзья задают вопросы. В конце концов, не выдерживает насмешек и лезет в драку с Гэвином Перри.
Его на два дня отстраняют от занятий. А все потому, что он отказывался признать: его надули.
Сидя в комнате, я занимаюсь самостоятельной работой – делаю домашку по этике и развивающимся странам. И вдруг звонит мобильник. Номер незнакомый, но я все равно снимаю трубку.
– Нужно встретиться.
Это Баррон. Голос у брата довольно мрачный. Я не в настроении опять удирать из Веллингфорда.
– Я в школе. Раньше выходных не получится.
– Какое совпадение, я ведь тоже в твоей школе.
И тут срабатывает пожарная сигнализация. Сэм вскакивает и принимается суматошно зашнуровывать кроссовки.
– Кассель, хватай игровую приставку.
Качая головой, я прикрываю ладонью телефон.
– Это ложная тревога, чей-то розыгрыш, – а потом злобно цежу в трубку: – Идиот. Теперь мне точно не выбраться незамеченным. Они же будут учеников по спискам проверять.
Сэм все равно принимается выдирать провода из розетки.
– А я уже заставил коменданта тебя забыть.
От слов Баррона у меня по спине бегут мурашки.
Мы с соседом вместе с остальными выходим во двор. Ученики, стоя на газоне, запрокидывают головы и пытаются разглядеть несуществующие языки пламени и клубы дыма. Я незаметно отхожу назад, в сторону деревьев.
Меня никто не ищет. Только Баррон.
На плечо опускается затянутая в перчатку рука. Мы идем по дорожке прочь от школы, в сторону домов, в окнах которых мерцают синим светом экраны телевизоров. Сейчас около девяти, но кажется, что уже поздно.
Слишком поздно.
– Я тут размышлял по поводу Захаровых, – как бы между прочим начинает брат. – Они же не единственный вариант.
Зря, ох, зря я расслабился.
– Ты о чем?
Я заставляю себя взглянуть ему в лицо. Брат ухмыляется. Темноволосый, в черном костюме, он похож на тень. Словно магическое зеркало, отражающее мою собственную темную сущность.
– Я знаю, что ты со мной сделал, – Баррон старается говорить спокойно, но слова так и сочатся еле сдерживаемой яростью. – Как воспользовался провалами в памяти. Сам постоянно ноешь о справедливости и законопослушности, а на самом деле ничем от нас с Филипом не отличаешься. Я встречался с двумя милейшими людьми – агентами ФБР, Джонсом и Хантом. Они мне раскрыли глаза на братцев: и на старшего, и на младшего. Филип рассказал им, как ты меня на него натравил. Как промыл мозги и заставил забыть про наш план сделать Антона главой клана. Сначала я не поверил, а потом решил взглянуть повнимательнее на свои записи.
Вот черт.
Существуют профессиональные мошенники, которые занимаются подделками. Они точно знают, из чего изготавливали чернила в шестнадцатом веке, а из чего в восемнадцатом. Могут достать бумагу или холст, которые успешно пройдут углеродную экспертизу. Подделать трещины на красочном слое. Они тщательно изучают чужой почерк вплоть до последней завитушки и закорючки. Их подделку не отличить от оригинала.
Я, конечно, к таким профессионалам не отношусь. Фальшивки хороши, в основном, тогда, когда люди сразу в них верят. Например, я подписал вместо мамы справку, чтобы меня отпустили на митинг, подпись получилась похожая, и никто, разумеется, не понес бумажку проверять.
Но если Баррон действительно просмотрел свои блокноты, он наверняка распознал мою наспех сработанную подделку. Свой-то почерк каждый знает.
– Если ты все знаешь, то знаешь также и о том, что ты сам со мной сделал, – отвечаю я, стараясь казаться спокойным.
Снова эта его кривая усмешка:
– Разница в том, что я готов тебя простить.
Ничего себе. Я даже не знаю, что тут ответить. Но Баррону и не нужен мой ответ.
– Кассель, я хочу все начать сначала. Причем сразу же на высшем уровне. Я присоединюсь к клану Бреннанов. И мне нужен ты. Из нас получатся идеальные наемные убийцы.
– Нет.
– Ах, – мой отказ его, кажется, совсем не расстроил. – Слишком правильный, руки марать не хочешь?
– Да. Я такой. Слишком правильный.
Интересно, а он правда сумел бы меня простить? Оправдать мое предательство? Списать его на глупую строптивость младшего брата? Я сделал ему больно?
Если он может оправдать даже мое предательство, что тогда говорить о его собственном, когда он предал меня.
– А знаешь, почему ты согласился превращать их в предметы? Убивать?
Я набираю в грудь побольше воздуха. Как же мерзко говорить об этом вслух:
– Конечно, нет. Я ничего не помню. Ты украл мои воспоминания.
– Ты бегал за нами, как собачка, – в голосе у брата теперь неприкрытая злоба. – Умолял взять с собой на дело. Надеялся, мы согласимся, когда увидим, какое у тебя жестокое черное сердце.
Он тыкает мне пальцем в грудь. Я делаю шаг назад. Неожиданно меня захлестывает неуправляемый гнев.
Я был младшим и, конечно же, боготворил их. А они мне плюнули прямо в душу.
– Я очень умно придумал, – скалится Баррон. – Заставил тебя запомнить, что ты убивал и раньше. Только и всего! Запомнить, что ты – тот, кем я хотел тебя сделать. Кассель, тебе же нравилось. Черт, да ты просто счастлив был стать наемным убийцей.
– Неправда, – я упрямо трясу головой. – Врешь. Ты всегда и всем врешь. Я ничего не помню, так что можешь говорить, что угодно. Не буду я тебе верить.
– Брось. Ты хорошо себя знаешь. В глубине души ты знаешь правду.
– Не буду я убивать. Иди к черту со своими Бреннанами.
– Будешь, – смеется брат. – Ты уже убивал. А люди не меняются.
– Нет.
– Я уже говорил, ко мне приходили федералы, – я пытаюсь возразить, но Баррон не обращает внимания, только повышает голос. – Я им ничего не сказал. А мог бы. Они бы тогда быстренько смекнули про своего таинственного убийцу.
– Они тебе не поверят.
Но я уже и сам ни в чем не уверен. Мой мир летит ко всем чертям, и я вместе с ним.
– Конечно же, поверят. Я им покажу труп. Тот, который ты оставил в морозильнике дома у мамы.
– А, тот труп.
– Непредусмотрительно. Я же сам тебе про него рассказал. Неужели думал, я не проверю?
– Сам не знаю, о чем думал.
Именно так. О чем я только думал?
– Они тебе, как и Филипу, навешают лапши на уши, получат свое и запрут до конца дней.
– Я видел контракт, Филипу гарантировали иммунитет от уголовного преследования.
– Я тоже его видел, – хохочет Баррон. – Филип лучше бы мне его сначала показал, перед тем как продавать душу дьяволу. Я же на юридическом учился. Это полное фуфло. Агенты не могут гарантировать иммунитет от уголовного преследования. Эту бумажку можно в унитаз спустить. Так, видимость. Они могли его взять в любой момент.
– Ты ему об этом говорил?
– А зачем? Филип бы не послушал. Он просто попрощаться хотел перед отъездом в эту свою землю обетованную для защиты свидетелей.
Не знаю, врет он или нет, но что-то подсказывает – не врет.
Значит, федералам нельзя доверять.
А Баррон пойдет прямиком к ним, если я не переметнусь к Бреннанам.
Но если я переметнусь, Захаров тут же меня прикончит.
Выхода нет.
Как он тогда сказал на похоронах: «Когда придет пора разобраться с кое-кем из близких тебе людей».
А Баррон сказал: «Будешь убивать. Ты уже убивал. А лди не меняются».
Я оглядываюсь на ухмыляющегося брата.
– Правда, я все доходчиво объяснил, Кассель? Выбор-то очевидный.
Да, выбор действительно очевидный.
Глава тринадцатая
Баррон провожает меня обратно в общежитие. Я успеваю пробраться в комнату до отбоя. Во время проверки в одиннадцать часов комендант выглядит растерянным – конечно, он ведь забыл о моем существовании. Решил, наверное, что стареет. Волнуется, не маразм ли это, не приближающийся ли Альцгеймер, а может, просто недосып? Фокус Баррона сработал только потому, что сейчас начало учебного года.
Но ведь сработал же. Сообразительный у меня братец.
– Ты куда девался во время пожарной тревоги? – интересуется Сэм, натягивая рваную футболку с изображением Дракулы и спортивные штаны с дырой на колене.
– Гулять ходил, – я стаскиваю перчатки. – Свежим воздухом подышать.
– С Даникой?
– Что?
– Я знаю, ты ее катал на своей новой навороченной машине. Старик, у нее из-за тебя были неприятности.
– Да, мне очень жаль, – я ухмыляюсь, – но получилось забавно. Она же всегда такая правильная, а в последнее время то урок прогуляет, то загремит в полицейский участок…
Сэм не улыбается.
– Ты с ней будешь себя вести как с Одри? Не обращать внимания, обижать? Ты нравишься Данике, я всегда это знал. Кассель, девчонки на тебя западают, а ты на них не обращаешь внимания. И из-за этого они западают еще больше.
– Эй, погоди-ка. Она пропустила занятие из-за тебя – потому что ты ее расстроил. Мы же о тебе говорили.
– Что она сказала?
Я вздыхаю. Не знаю, поверил он или нет, но как минимум отвлекся от своих дурацких подозрений.
– Что ты ханжа и не хочешь с ней встречаться, потому что она мастер.
– Неправда! Я же совсем не поэтому злюсь.
– Я так ей и сказал, – я швыряю в него подушкой. – А потом мы, конечно же, немедленно прыгнули друг другу в объятия и принялись лизаться, как два озабоченных хорька на Валентинов день, нас неумолимо потянуло друг к другу, как два магнита, как…
– Господи, зачем я с тобой дружу? – стонет Сэм, падая на кровать. – Зачем?
Неожиданно раздается стук в дверь, а потом в комнату заглядывает комендант:
– В чем дело? Отбой был пятнадцать минут назад. Не шумите и ложитесь спать, а то оставлю в субботу сидеть в школе.
– Простите, – мямлим мы хором.
Дверь закрывается.
Сэм приглушенно хихикает.
– Ладно. Признаю, напрасно я разошелся. Но понимаешь, я же толстый ботаник, девушки в очередь не стоят. И вдруг появляется Даника, она слишком хороша для меня, тут должен быть какой-то подвох. И точно – не сказала, что мастер. Значит, не доверяет. Не воспринимает наши отношения серьезно.
– Ты с ней не разговариваешь, и в результате вы оба сходите с ума. Да, Даника ошиблась. Я тоже ошибался, много раз. Это же не значит, что ты ей не нравишься. Наоборот – она сама хотела тебе понравиться и поэтому соврала. Да, конечно, она не такая правильная и совершенная, как тебе казалось. Но ведь так даже легче?
– Да, – бормочет сосед, уткнувшись в подушку. – Пожалуй. Наверное, я с ней поговорю.
– Вот и хорошо. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Пусть хоть один из нас будет счастлив.
Мне снится сон. Во всяком случае, я думаю, что это сон. Я лежу на полу в подвале дедушкиного дома в Карни, придавив собой Лилу, схватил ее за запястья. Очень трудно сосредоточиться из-за одурманивающего аромата ее волос. Такая нежная кожа. Но немигающий, остекленевший взгляд устремлен в потолок, бледное лицо лишено всякого выражения.
В своем сне я все равно целую ее. Хотя отчетливо вижу на тонкой шее ожерелье из шрамов: раны слишком глубокие, из перерезанного горла течет кровь. Я вижу, что она мертва.
А потом снова оказываюсь на крыше общежития. Балансирую, стараясь сохранить равновесие, голые пятки царапает щербатая черепица. Шелестит листва. Внизу пустынный двор. Совсем как прошлой весной.
Только в этот раз я прыгаю вниз.
* * *
Просыпаюсь я весь в поту. По телу проходит горячая дрожь – как же я себя ненавижу за это. Сэм тихонько храпит на своей кровати.
Поддавшись внезапному порыву, я достаю мобильник и шлю Лиле сообщение: «Прекрати».
Спустя мгновение приходит ответ: «Что?»
Значит, не спит.
Я открываю окно и вылезаю на улицу, во двор. Прямо посреди ночи, в одной футболке и трусах. Ужасно глупо, почти так же глупо, как и уезжать из кампуса среди бела дня, не подумав об уважительной причине. Я будто напрашиваюсь, хочу, чтобы меня поймали, остановили, сбили с проложенного курса.
Еще год назад я бы никогда не поверил, насколько легко можно проникнуть в чужое общежитие. Входные двери не заперты, зато заперты двери на этажах, но замки-то пустяковые, и засовов нет. Раз крутануть – и все, через мгновение я уже иду по коридору прямо в ее комнату, нимало не заботясь, что меня могут поймать.
– Ты… – я стараюсь говорить тихо, но выходит не очень.
Укутанная в одеяло Лила лежит на кровати и изумленно смотрит на меня.
– Не могу больше, – шепчу я. – Прекрати насылать эти сны.
– С ума сошел? – девушка сбрасывает одеяло и садится; на ней только майка и трусики. – Нас обоих из-за тебя выкинут из школы.
Я открываю было рот, чтобы возразить, но неожиданно меня захлестывает волна отчаяния. Сейчас я похож на заводную куклу, у которой заклинило шестеренки.
Она дотрагивается до моего плеча. Голой рукой.
– Я не насылала никаких снов. Не работала над тобой. Ты до сих пор не можешь поверить, что я, в отличие от всех остальных, не собираюсь вытряхивать из тебя душу?
– Нет, – отвечаю я почти честно, а потом сажусь на кровать и закрываю лицо руками.
– Случилось что-то плохое? – Лила гладит меня по щеке.
– Просто сны.
Не хочу, чтобы Лила все поняла. Я ведь надеялся, что видения наслала она, что это кусочки некой головоломки и их можно прекратить. Но ужасы творятся именно в моей голове – и только что я получил тому очередное подтверждение.
Она опускает руку и внимательно вглядывается в мое лицо. Неожиданно меня охватывает острая тоска по детству, по собственной мальчишеской любви, такой простой и такой несбыточной.
– Расскажи.
– Не могу, – мотаю я головой.
В коридоре кто-то хлопает дверью, слышатся шаги. Лила кивает на шкаф, и я на цыпочках бросаюсь туда. Но потом в туалете спускают воду.
Со вздохом облегчения я прислоняюсь к стене.
– Иди сюда, – громко шепчет она, откинув край одеяла. – Забирайся. Если кто-то войдет, тебя не заметят.
– Не знаю, по-моему…
– Тс-с-с, давай, быстро, – Лила презрительно улыбается, будто сама смеется над собственными желаниями.
Я прекрасно знаю, что не надо залезать к ней под одеяло. Просто в последнее время беспрестанно совершаю разные глупости. Простыни хранят тепло ее тела, ее запах – легкий аромат мыла и пепла. Лила обнимает меня за талию, я прижимаюсь к ней.
Какая нежная кожа. В комнате прохладно, а Лила такая обжигающе горячая. Наши ноги переплетаются. Как хорошо. Я с трудом сдерживаю рвущийся наружу судорожный вздох.
Легко, неправильно, но очень легко. Мне столько хочется ей сказать, но ведь получится нечестно. Я целую ее, заглушая поцелуем свое невысказанное «Я люблю тебя». Выдыхаю прямо в полураскрытые губы: «Всегда тебя любил». Она со стоном отвечает на поцелуй.
А потом стягивает свою майку и швыряет ее на пол. У меня внутри не осталось ничего, кроме нестерпимого презрения к самому себе, но и оно отступает, когда пальцы Лилы скользят по затылку. Во всем мире не осталось никого, кроме нее.
– Из меня получилась хорошая поддельная подружка, – шепчет она, словно это старая шутка, понятная только нам двоим.
Надо остановиться.
Все замедляется. Я глажу нежную кожу, прикусываю ее нижнюю губу, провожу ладонью по изогнутой голой спине. Руки скользят вниз, задевают край хлопковых трусиков.
– Самая лучшая, – голос у меня сиплый, как будто я долго и надрывно кричал.
Лила целует меня в плечо, и я чувствую, как она улыбается.
Ласково убираю прядь волос у нее с лица, ощущая, как бьется ее сердце, как пульсирует жилка на шее, отсчитывая мгновения. Вот сейчас она исчезнет, растает, словно облачко дыма.
Я потерял Лилу в тот самый миг, когда мать наложила проклятие. Магия ослабнет уже скоро, и ей будет стыдно вспоминать о своих словах и поступках, вспоминать об этом. Неважно, что сейчас она в моих объятиях, все не по-настоящему.
Нужно остановиться, но зачем? Я слаб и в конце концов сдамся.
Раньше меня мучил вопрос: «Сделаю или не сделаю?»
Как же я ошибался.
Следовало спросить себя: «Когда?»
Потому что теперь совершенно понятно: сделаю наверняка.
Это всего лишь вопрос времени. И время пришло.
Лила снова меня целует, и все мысли куда-то улетучиваются. Я закрываю глаза и хрипло шепчу:
– Делай со мной, что хочешь. Но ты должна сказать…
Звон бьющегося стекла. Громкий, такой невероятно громкий. Я стою на коленях на постели, стремительно трезвея от холодного ночного воздуха. Что случилось? Немая сцена, как в театре: битое стекло, на полу среди сверкающих осколков лежит камень, на улице под окном стоит девчонка в резиновых сапогах.
На мгновение наши взгляды встречаются. Одри. Потом она поворачивается и мчится через двор, увязая в грязи.
Ошеломленная Лила поднимает камень и разворачивает скомканный лист бумаги.
– Тут записка, написано: «Подохни, мастер».
Она выглядывает в окно, но Одри уже и след простыл.
В коридоре хлопают двери, слышатся голоса, шаги.
– Прячься, – шепчет Лила.
Ужасно трудно сосредоточиться, ведь она стоит посреди комнаты полуобнаженная, без майки.
Я старательно отвожу взгляд и озираюсь: деваться некуда. Под кроватью или в шкафу прятаться бессмысленно – сразу же найдут, дело ведь не ограничится простой формальной проверкой.
Единственное, что приходит в голову – трансформация.
Никогда не работал над собой, только однажды с рукой немного поколдовал. Но нас же обоих выгонят из школы! Ужас помогает мне сконцентрироваться. Я быстро накладываю заклинание. Получается все лучше и лучше – на этот раз магия действует мгновенно. Упав, я приземляюсь на четыре лапы. Рвущийся из груди крик превращается в громкое завывание.
– Черный кот? – фыркает Лила.
Потом наклоняется и берет меня на руки. Хорошо, потому что из-за изменившейся перспективы у меня кружится голова, и с кошачьими лапами пока не очень получается управляться.
Кто-то барабанит в дверь; наверное, комендант.
– Что происходит? Мисс Захарова, немедленно откройте дверь!
Лила высовывается из окна, держа меня на вытянутых руках. Хвост непроизвольно начинает дергаться из стороны в сторону: высоко.
– Слишком высоко, – вторит моим мыслям Лила. – Ты поранишься и…
Забыла, что через мгновение я уже не буду похож на нормального кота? Я извиваюсь ужом и кусаю ее за руку. Она вскрикивает и отпускает меня.
Воздух свистит в ушах, не успеваю даже мяукнуть. Я стараюсь расслабить лапы, не группироваться, но все равно ударяюсь оземь так, что дух вышибло.
Едва успеваю доползти до кустов – и тут меня настигает отдача.
Все тело страшно болит. Я поднимаю голову. Из-за деревьев льется розоватый свет – уже утро.
Я все еще в зверином облике.
В маленьком теле отдача ощущается еще ужаснее, еще нереальнее: руки, ноги, зрение – все совсем чужое.
Очень дико после такого очнуться котом.
Чувства невероятно обострились. Я слышу, как ползают по траве букашки, чую скребущихся в норках мышей. Мне очень страшно, я такой маленький.
Идти-то смогу? Заставляю себя подняться – сначала одна лапа, потом другая. Пошатываясь, нащупываю равновесие. Одна лапа, потом другая – медленно хромаю через залитый первыми утренними лучами двор.
Дорога к общежитию кажется бесконечной, будто прошли часы, а не минуты. Я так устал. Окно осталось приоткрытым, самую чуточку: Сэм вряд ли проснулся посреди ночи от сквозняка.
Я громко и требовательно мяукаю, но соседа, конечно же, не добудиться.
Закрываю глаза и, содрогаясь в ожидании грядущего приступа, заставляю себя трансформироваться обратно. Очень больно – как будто тело еще не отошло после предыдущего превращения. Запрыгнув в комнату через окно, я с грохотом падаю прямо на пол.
Сэм бурчит спросонья и переворачивается на бок.
– Помоги, – я хватаюсь за край его кровати. – Пожалуйста, помоги. Сейчас начнется отдача. Мне нельзя шуметь.
Сосед изумленно вытаращил глаза. Мои пальцы начинают изгибаться, словно стебли вьюнка, ноги трясутся.
– Больно.
Стыдно слушать собственное хныканье. Сэм вскакивает и набрасывает на меня свое одеяло. Потом, когда начинается агония, обкладывает мою голову подушками. Он уже совсем проснулся, в его глазах плескается неприкрытый ужас.
– Прости, – это последнее, что я успеваю сказать, а потом язык превращается в кусок дерева.
Кто-то пихает меня в бок. Я поворачиваюсь, превозмогая оцепенение, моргаю спросонья. Пасколи.
– Мистер Шарп, вставайте. А то опоздаете на уроки.
– Он болен, – говорит Сэм.
Я лежу, завернувшись в одеяла. Невероятно трудно шевелиться, воздух в комнате как будто сгустился. Со стоном закрываю глаза. В жизни не чувствовал себя таким вымотанным. Даже не представлял, что могут сотворить со мной две отдачи подряд.
– Почему он на полу? Мистер Шарп, у вас похмелье?
– Я болен, у меня, наверное, температура, – бормочу я.
Приходится подыгрывать Сэму – сам я сейчас не в состоянии выдумать ничего путного.
– Тогда вам надо к медсестре. Завтрак уже почти закончился.
– Я его отведу.
– Мистер Шарп, занесите мне копию справки. Очень надеюсь, что вам ее выдадут. Потому что, если я узнаю, что вы пили или употребляли наркотики, вы мигом вылетите из общежития. И мне все равно, какие у вас там семейные проблемы. Ясно?
– Да.
Я согласился бы с чем угодно, пусть только он поскорее уйдет.
– Давай-ка, – Сэм помогает мне подняться и усаживает на кровать.
Даже сидеть невероятно трудно. Голова кружится. В полубессознательном состоянии я натягиваю джинсы и перчатки, ботинки даже не пытаюсь зашнуровать. Пасколи уходит.
– Может, позвонить кому-нибудь? – шепчет сосед. – Например, миссис Вассерман?
– Ты о чем? – я сосредоточенно хмурюсь.
– Ночью ты выглядел неважно. А сегодня вообще полный кошмар.
– Устал, только и всего.
Читать бесплатно другие книги:
