Красная перчатка Блэк Холли

Я стараюсь ухмыляться как обычно, будто я невиновен и вовсе не тот самый убийца, которого они разыскивают. Но на самом деле мне неуютно и жутко.

– Почему бы тебе не проехаться с нами? – предлагает Хант. – Расскажешь все.

– Не очень хорошая идея. Мне нужно в душ, переодеться. Правда, куча дел. Но спасибо, что заглянули.

Марлин отошел поближе к беговой дорожке, где финишируют ученики, и, глядя на секундомер, выкрикивает время. Обо мне забыл или старательно делает вид, что забыл.

Джонс спускает черные очки на кончик носа:

– Мы слышали, твоя мать не расплатилась по счетам в одной гостинице в Принстоне.

– Спросите об этом у нее. Уверен, произошла какая-то ошибка.

– Но ты ведь не хочешь, чтобы мы ее спрашивали? – уточняет Хант.

– Да, не хочу, но я же вам не указ. Я всего-навсего малолетний сопляк, а вы умные и могущественные агенты ФБР.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но Хант хватает меня за руку.

– Кассель, прекрати дурачиться. Пошли. Немедленно. Ты же не хочешь, чтобы мы применили силу.

Я оглядываюсь. Моя команда трусцой бежит в раздевалку с тренером во главе. Кое-кто, правда, не особенно торопится и бежит спиной вперед – очень уж интересно узнать, что со мной будет.

– Если хотите затащить меня в свою машину, придется наручники надевать, – решительно сообщаю я агентам.

Таким, как я, грех прилюдно заигрывать с полицией и ей подобными. Ставки в подпольной конторе делают только тогда, когда точно уверены, что букмекер – преступник.

Федералы клюнули. Агент Хант наверняка с самой первой встречи спал и видел меня в наручниках. Он хватает меня за запястье, дергает руку назад и защелкивает металлический браслет. Потом второй. Я сопротивляюсь больше для вида, но все равно умудряюсь его разозлить: Хант легонько толкает меня в спину, и я падаю.

Уже лежа на земле, поворачиваю голову: тренер и еще пара ребят задержались – наслаждаются представлением. Хорошо, значит точно пойдут слухи.

Джонс рывком поднимает меня на ноги. Не очень-то ласково.

Я молчу, пока они волокут меня к машине и заталкивают на заднее сидение.

– Ну и? – спрашивает Джонс. – Какая у тебя есть для нас информация?

Автомобиль не завел, зато громко защелкнулись замки на дверях.

– Никакой.

– Мы знаем, что Захаров приходил на похороны, – поддакивает его напарник. – С дочерью. А ее уже долгое время никто не видел. Теперь она вернулась. И даже перевелась сюда, в Веллингфорд.

– Ну и что?

– Мы знаем, вы с ней были близки. Если это вообще его дочь.

– Что вам надо? – Я осторожно пробую наручники; замки серьезные, руками почти не пошевелить. – Хотите знать, действительно ли она Лила Захарова? Да. Мы в детстве вместе в прятки играли в Карни. Лила не имеет отношения к убийствам.

– Где она была все это время? Чем занималась? Раз ты так хорошо ее знаешь, расскажи.

– Не знаю.

Приходится врать. Я понятия не имею, куда они клонят, но мне решительно не нравится наш разговор.

– Ты мог бы начать новую жизнь, – убеждает меня Джонс. – Примириться наконец с законом. Кассель, зачем тебе выгораживать этих людей?

Пожалуй, потому, что я и есть «эти люди». На мгновение я пытаюсь представить себя хорошим парнем с полицейским значком и незапятнанной репутацией.

– Мы пообщались с твоим братом. Он нам помог.

– С Барроном? – откинувшись на кожаное сиденье, я с облегчением заливаюсь смехом. – Он неисправимый лгун. Конечно же, он вам помог. Брат всегда рад благодарным слушателям.

Джонс, похоже, смутился, а Хант разозлился.

– Твой брат заявил, что нужно копать под Лилу Захарову. И что ты будешь ее выгораживать.

– Так и сказал? – теперь я хорошо владею ситуацией, и они оба это понимают. – Я просмотрел ваши досье. То есть, по-вашему, Лила мастер смерти и начала убивать людей в четырнадцать лет? Ей ведь столько было, когда исчез Бассо. А как она прячет следы отдачи? Очень хорошо, должно быть, прячет, я ведь не видел на ней ни единого…

– Мы ничего не утверждаем наверняка, – Джонс с силой ударяет кулаком по сидению. – Мы хотим получить информацию от тебя. Если ничего не получим, придется обратиться к другим источникам. Возможно, и к тем, которые ты сам считаешь ненадежными. Ты понял?

– Да.

– Так что ты в следующий раз нам предоставишь? – ласково спрашивает Джонс, роняя мне на колени визитную карточку.

Я набираю в грудь побольше воздуха:

– Информацию.

– Молодец, – радуется Хант.

Агенты обмениваются странными взглядами, а потом Хант открывает дверь машины и командует:

– Давай руки, я сниму наручники.

Поворот ключа, щелчок, я потираю онемевшие запястья.

– Если ты вдруг решил, что мы не сможем тебя в любую минуту взять за жабры, подумай вот о чем: ты мастер. Улавливаешь?

Кивая головой, я засовываю визитную карточку в карман. Джонс внимательно за мной наблюдает.

– Значит, уже сделал что-нибудь противозаконное, – ухмыляется Хант. – Так со всеми мастерами. Иначе как бы ты узнал о своем даре?

Я вылезаю из машины, смотрю ему прямо в глаза, а потом сплевываю на нагретый солнцем черный асфальт.

Он дергается ко мне, но останавливается, услышав покашливание коллеги.

– Мы не прощаемся, – обещает напоследок Джонс.

Агенты садятся в автомобиль и уезжают.

А я возвращаюсь в Веллингфорд. Меня прямо трясет от ярости, так я их обоих ненавижу. Особенно потому, что они правы.

Почти сразу же меня вызывают в кабинет директора. Норткатт сама открывает дверь и приглашает меня войти.

– Здравствуйте, мистер Шарп. Присаживайтесь.

Сажусь в зеленое кожаное кресло напротив огромного письменного стола. Аккуратный ежедневник, позолоченная ручка на подставке, папки в деревянной коробке. Все такое стильное, изысканное.

Все, кроме дешевой стеклянной вазочки с мятными леденцами. Я беру один и медленно разворачиваю фантик.

– Насколько я понимаю, к вам сегодня приходили? – брови у нее удивленно приподняты, будто к ученикам и прийти просто так никто не может.

– Да.

Норткатт разочарованно вздыхает, словно рассчитывала, что я сам все объясню, без дополнительных вопросов.

– Не хотите рассказать, чего хотели от вас сегодня федеральные агенты?

– Предлагали стать крысой, – я откидываюсь назад в кресле. – Но я им объяснил, что в Веллингфорде много задают и дополнительная работа мне не нужна.

– Как, простите?

Не думал, что можно вздернуть брови еще выше, но ей это удалось. Не очень-то я хорошо себя веду: история еще куда ни шло, но вот как я ее рассказываю. Ну ладно, в худшем случае вкатает мне за нахальство пару выговоров.

– Крысой, – повторяю я нарочито вежливо. – Информатором, который сообщает о правонарушениях, связанных с употреблением наркотиков. Не волнуйтесь, я ни за что не буду доносить на своих одноклассников. Даже если кто-то по глупости и употребляет наркотики. Но я уверен, что таких у нас нет.

Директриса берет со стола позолоченную ручку и нацеливает ее на меня.

– Мистер Шарп, вы всерьез думаете, что я в это поверю?

Я делаю большие глаза.

– Ну, у нас есть, конечно, ученики, у которых вид абсолютно обкуренный, признаю. Но я всегда думал, они просто…

– Мистер Шарп! – Норткатт так разъярилась – вот-вот ткнет меня ручкой. – Мне сообщили, что агенты надели на вас наручники. Возможно, есть и другая версия событий?

В этом самом кресле я сидел в прошлом году и умолял не исключать меня. Может быть, я все еще злюсь.

– Нет, мэм. Они просто демонстрировали мне, насколько безопасно и выгодно на них работать, хотя кое-кто, наблюдая за подобной сценой, мог все понять превратно. Можете сами позвонить агентам.

Вытащив из кармана визитку, которую всучил мне Джонс, я кладу ее на письменный стол.

– Так и сделаю. Можете идти. Пока это все.

Агенты подтвердят мое вранье. У них нет другого выхода, ведь они намерены продолжать наше «сотрудничество». Плюс, Ханту наверняка не захочется объяснять, почему он уложил лицом на землю семнадцатилетнего подростка, у которого и привода в полицию-то ни одного нет. Так что придется им согласиться с моими глупыми выдумками, что приятно. А Норткатт, как бы она ни злилась, придется согласиться с ними, хотя директриса и не поверила ни единому слову.

Все хотят с достоинством выйти из сложившейся ситуации.

Встреча «Сглаза» уже началась. Я захожу в кабинет музыки. Парты в классе мисс Рамирес сдвинуты в некое подобие круга, Даника сидит рядом с Лилой. Усаживаюсь на соседний стул.

Лила улыбается и берет меня за руку. Интересно, она в первый раз на встрече клуба? Я-то сам хожу нерегулярно и потому не знаю.

На доске написан адрес, где именно будет проходить митинг в поддержку прав мастеров, мы с Сэмом еще обещали туда поехать в самом начале семестра. Получается, митинг уже завтра. Наверное, именно об этом и говорили на собрании. Под адресом написано, как себя вести: «Держитесь вместе, не разговаривайте с незнакомыми людьми, не выходите за пределы парка».

– Я уверена, что почти никто из вас не смотрел вчерашнее выступление, ведь его показывали во время занятий, – говорит Рамирес. – Поэтому можно посмотреть его сейчас всем вместе и обсудить.

– Ненавижу губернатора Пэттона, – встревает какая-то десятиклассница. – Нам обязательно слушать, как он в очередной раз несет чепуху?

– Нравится он вам или нет, но именно на него смотрит вся Америка, – объясняет учительница. – И именно эту речь будут вспоминать избиратели, когда в ноябре в Нью-Джерси пройдет голосование, касающееся второй поправки. Эту или ей подобную.

– Пэттон лидирует, если верить опросам, – Даника от волнения прикусывает кончик косички. – То есть люди одобряют его взгляды.

Десятиклассница с отвращением смотрит на Данику, будто та заявила, люди должны их одобрять.

– Это просто политический трюк, – вступает кто-то из мальчишек. – Он притворяется, что озабочен проблемой, ведь она у всех на слуху. А сам в две тысячи первом голосовал за права мастеров. Знает, откуда ветер дует, и умеет подстраиваться.

Дискуссия продолжается, но я уже не вслушиваюсь. Как приятно просто сидеть здесь, когда никто не кричит на тебя, не надевает наручники. Лила внимательно наблюдает за говорящими. Она все еще держит меня за руку и, по-моему, в первый раз за долгое время выглядит спокойной и умиротворенной.

Сейчас кажется, что возможно все.

Если все тщательно обдумать и спланировать, я, может быть, сумею решить свои проблемы, даже, на первый взгляд, самые неразрешимые. Сначала нужно найти настоящего убийцу Филипа. Потом скинуть с хвоста федералов. А потом разберусь, что делать с Лилой.

Рамирес поворачивает к ученикам телевизор, который стоит на одном из стульев.

– Хватит, хватит! Давайте сначала посмотрим, а потом обсудим, хорошо?

Она включает телевизор, нажимает кнопку на пульте, и весь экран заполняет бледная физиономия Пэттона. Губернатор стоит за кафедрой на фоне синего занавеса. Три с половиной седые волосинки прилизаны. Он смотрит так, будто собирается сожрать зрителей живьем.

Камера отъезжает и становится видна толпа репортеров: мужчины и женщины в строгих костюмах тянут руки, словно усердные школьники. На ступеньках перед сценой стоит помощник, заслоняя собой проход, а рядом с ним женщина в строгом черном платье, волосы собраны в пучок. В ней есть что-то знакомое, и я приглядываюсь внимательнее.

– Больно, – шепчет Лила.

Торопливо отпускаю ее руку. Кожа на перчатке натянулась, будто я сжал кулак.

– В чем дело?

– Просто слышно плохо, – похоже на правду, ведь я, вообще-то говоря, и не слушал.

Она кивает, немного нахмурившись. Выжидаю, кажется, целую вечность, а потом, повернувшись к ней, шепчу:

– Сейчас вернусь.

Лила снова хмурится, в ее глазах вопрос.

– Я в туалет.

Выхожу в коридор и иду в противоположную от туалета сторону. Останавливаюсь, прислоняюсь к стене и достаю мобильник. Как там назывался тот идиотский журнал? «Миллионеры у себя дома»?

– Привет, зайчик, – отвечает мама. – Сейчас перезвоню с городского.

Я прокашливаюсь.

– Сначала объясни, почему тебя показывали по телевизору?

– Ты видел? – она глупо хихикает. – И как я выглядела?

– Как будто переоделась кем-то другим. Что ты делала у губернатора Пэттона? Он ненавидит мастеров, а ты мастер, и к тому же у тебя судимость.

– Он очень милый, надо только узнать его поближе, – щебечет мать. – И он не ненавидит мастеров, он хочет ввести принудительное тестирование, чтобы их спасать. Ты что – не слушал выступление? К тому же, у меня нет судимости. Никакой. Была апелляция, и мое дело пересмотрели.

Со стороны музыкального кабинета вдруг раздаются крики.

– Попались, уродцы, – вопит кто-то.

– Я перезвоню, – повесив трубку, я возвращаюсь к классу.

Грег наблюдает, а Джереми стоит в дверях и снимает, поводя видеокамерой туда-сюда, словно пытается никого не упустить. Он так хохочет и дергается, интересно, хоть что-нибудь записалось или получатся только цветные пятна?

В коридор выходит Рамирес, и мальчишки отступают, но все равно продолжают снимать. Теперь они снимают ее.

– Вы оба получаете по выговору, – странным дрожащим голосом объявляет учительница. – За каждую следующую секунду съемки получите еще по одному.

Джереми сразу же опускает камеру и принимается нажимать на кнопки.

– В наказание оба будете всю неделю оставаться после уроков в моем классе. А запись нужно уничтожить, понятно? Это вторжение в частную жизнь.

– Да, мисс Рамирес, – соглашается Джереми.

– Хорошо, можете идти.

Грег и Джереми убегают. Рамирес смотрит им в спину. А я смотрю на нее. В груди все похолодело от нехорошего предчувствия.

Этой же ночью появляется веб-сайт. Утром в четверг уже вовсю ходят слухи: Рамирес вне себя, но Норткатт не может найти виновных. Джереми заявил, что ничего не вывешивал в интернет и хотел уничтожить запись, но кто-то якобы пробрался к нему в комнату и украл камеру. Грег утверждает, что ни к чему не прикасался.

Мне подсовывают все больше и больше конвертов с деньгами: да или нет? Чуть ли не вся школа с азартом делает ставки: кто именно из участников встречи клуба мастер. А я и сам был в той комнате и вышел в коридор только по нелепой случайности.

– Мы берем деньги? – интересуется на перемене Сэм.

Видок у него не очень. Мой сосед умный парень и понимает, тут сложно выбрать правильное решение.

– Да. Мы должны. Если не будем принимать ставки, то полностью потеряем контроль над ситуацией.

И мы берем деньги.

В четверг вечером веб-сайт исчезает, словно его и не было.

Глава девятая

В нашей комнате в общежитии Сэм снимает форму, брызгается одеколоном и надевает футболку с надписью: «Да, я именно тот отличник, про которого вы столько читали». Свалив книги на кровать, я интересуюсь:

– Куда собрался?

– Митинг, – закатывает глаза сосед. – Даже не пытайся откосить. Даника тебя убьет. Кожу сдерет живьем.

– Точно, – я провожу пальцами по волосам – опять порядком оброс. – А я-то думал, из-за всего этого сумасшествия…

Я замолкаю, не зная, как закончить фразу. Сосед никак не комментирует это бессвязное бормотание. Привык, наверное, к моему идиотскому поведению. Со вздохом скинув черные форменные ботинки и брюки, я натягиваю джинсы, развязываю галстук и бросаю его на шаткий письменный стол. Все, готов. Белую рубашку снимать лень.

Мы подходим к центру искусств Роулингса (здесь располагается кабинет музыки Рамирес и обычно проходят встречи «Сглаза»). На дворе сентябрь, но погода необыкновенно теплая. Около входа стоит Даника в длинной юбке из батика с колокольчиками на подоле; кончики ее косичек выкрашены темно-фиолетовым.

– Поездку отменили, – она почти кричит. – Представляете? Норткатт на все плевать, кроме мнения спонсоров! Нечестно! Она же сначала согласилась.

– Дело не только в школьной администрации, – вмешивается Рамирес. – Сами ученики отказались ехать. Никто не хочет при всех садиться в автобус.

– Идиотизм какой, – бормочет себе под нос Даника, а потом говорит уже громче. – Мы бы могли что-нибудь придумать. Можно было встретиться не в школе, а где-нибудь еще.

– Знаешь, некоторые из членов клуба действительно мастера, – не выдерживаю я. – Для них это не просто важное дело, речь идет об их жизни. И они, как ты понимаешь, волнуются о последствиях – что будет, если их секрет раскроют?

Даника бросает на меня уничижительный взгляд.

– Как они собираются чего-то добиться с таким отношением? – под этим «они» явно подразумеваюсь я.

– А может, они и не собираются.

– Прости, Даника, – тяжело вздыхает Рамирес. – Я знаю, ты душу вложила в этот клуб.

– Что случилось? – спрашивает кто-то тихим голосом.

К нам незаметно подошла Лила. Желтый сарафан, огромные бесформенные ботинки, перекинутый через плечо рюкзак. Я ощущаю нечто вроде электрического разряда, как всегда при виде нее.

– Поездку отменили, потому что школьная администрация трусит, – поясняет Сэм.

– Понятно, – Лила пинает тяжелым ботинком комок глины, а потом смотрит на нас. – А мы можем поехать вчетвером?

Даника удивленно и пристально смотрит на нее, а потом поворачивается к Рамирес:

– Да! Правильно. Родители же согласились нас отпустить, и мы сдали секретарю подписанные справки.

– Но они для школьной поездки, – сомневается Рамирес.

– Мы старшеклассники, – не сдается Даника. – И у нас есть родительское разрешение. Норткатт не может нам запретить.

– Что-то я не помню, чтобы мистер Шарп сдавал справку.

– Ой, я ее забыл в комнате, давайте, сбегаю принесу.

– Хорошо, – со вздохом сдается Рамирес. – Кассель, принеси мне разрешение, и вы вчетвером можете уйти с уроков и поехать на митинг. Но только если обещаете вернуться к самостоятельной работе.

– Обязательно, – уверяет ее Лила.

Я быстренько подделываю нужную бумажку, и вот мы уже идем к Сэмову катафалку 1978 года выпуска марки «кадиллак». Лила разглядывает наклейку на бампере.

– Он что, действительно ездит на растительном масле?

От нагретого солнцем асфальта поднимается жар. Я вытираю лоб, стараясь не обращать внимания на блестящие капельки пота на шее Лилы.

Сосед с гордой улыбкой похлопывает по капоту.

– Нелегко было отыскать дизельный катафалк и его переделать, но у меня получилось.

– Внутри вечно пахнет картошкой фри, – Даника запрыгивает в машину. – Но к запаху быстро привыкаешь.

– Что может быть прекраснее картошки фри? – отзывается Сэм.

Лила залезает на заднее сидение (обыкновенное заднее сидение – Сэм его снял с нормального «кадиллака»), а я усаживаюсь рядом.

– Спасибо вам большое, ребята, – Даника со значением смотрит на меня. – Я знаю, вы не очень-то хотели ехать, поэтому вдвойне ценю ваш поступок.

– Я не то что бы не хотел, – я со вздохом вспоминаю маму на собрании у Пэттона. – Просто не увлекаюсь политикой.

– Да?

Взгляд у Даники недоверчивый, но вроде бы она не злится, скорее, удивляется.

– «Магия смерти» будет играть, – Сэм выезжает с парковки и одновременно ловко меняет тему разговора. – И мы, наверное, успеем на выступление «Голыми руками».

– Концерт? А я-то думал, никакого веселья, сплошные шествия с плакатами.

– Не волнуйся, Кассель, – ухмыляется Даника, – в плакатах недостатка не будет. Протестующие пройдут маршем мимо ратуши к парку Линкольна, именно там и запланирован концерт. Речи тоже будут.

– Вот и прекрасно. А то я всерьез испугался, что пришлось прогулять наши суперважные занятия ради какого-то…

Лила смеется, откинувшись на сидении.

– Ты что?

– Не знаю. Кассель, у тебя хорошие друзья.

Она легонько касается рукой моего плеча.

По спине бегут мурашки. Вспоминаю на мгновение, как она обнимала меня тогда ночью, без перчаток.

В машине только мы четверо. А на завтра запланирован совместный поход в кино. Приходится стараться изо всех вил и постоянно напоминать себе, что это не настоящее свидание.

– Да, мы такие, – соглашается Сэм. – Зато ты уже сто лет знаешь нашего славного Касселя. Поделишься какими-нибудь компрометирующими подробностями?

Лила глядит на меня, хитро прищурившись:

– В детстве он был крохотной малявкой, а потом, лет в тринадцать, вдруг начал расти и вымахал в настоящую каланчу.

– А ты малявкой так и осталась, – улыбаюсь я.

– Обожал грошовые романы-ужастики и, если уж начал такой читать, всегда от корки до корки. А когда его дед поздно ночью выключал свет в спальне, Кассель вылезал из окна и читал под уличным фонарем. Утром я находила его, дрыхнущего на газоне.

– У-у-у, – умиляется Даника.

Я делаю неприличный жест и издаю не менее неприличный звук.

– А однажды на ярмарке в Оушен-сити он так объелся сахарной ватой, что все вышло обратно.

– Я не один такой был.

– Как-то несколько дней напролет он смотрел старые черно-белые фильмы, а после нацепил фетровую шляпу, – Лила корчит мне рожу, а что тут возразишь? – Носил ее, не снимая, целый месяц. А был самый разгар лета.

Я смеюсь, а Сэм недоверчиво переспрашивает:

– Фетровую шляпу?

Я помню, как часами просиживал в подвале и смотрел один фильм за другим. Хриплые женщины, мужчины в роскошных костюмах, стаканы для виски, руки в перчатках. Родители Лилы развелись, и она с отцом уехала в Париж, а после возвращения оттуда стала красить глаза черной дымчатой подводкой и курить французские сигареты «Житан». Словно сама вышла из такого фильма. Фильма, в котором я мечтал оказаться.

Я смотрю на нее: она отодвинулась от меня подальше и прижалась щекой к оконному стеклу. Вся сжалась и выглядит усталой.

Тогда, в Карни, я еще не пытался ни к кому втереться в доверие, не пытался казаться кем-то другим, лучше, чем есть. И у меня не было страшных, зловещих тайн. А Лила была храброй и уверенной, ей все было по плечу.

Что, интересно, тот мальчишка подумал бы о нас сейчас?

Мы еще даже не подъехали к месту проведения марша, а на каждом шагу уже попадаются полицейские патрули и дорожные заграждения, нестерпимым оранжевым светом вспыхивают мигалки. Народу гораздо больше, чем я думал, вдалеке неясно гудят голоса – там тоже собрались люди.

– Здесь нет места для парковки, – жалуется Сэм, медленно объезжая квартал уже по третьему разу.

Пока «кадиллак» тащится в хвосте автомобильной очереди, Даника что-то усиленно ищет в телефоне.

– Сверни налево, – командует она, спустя несколько минут. – В интернете пишут, что недалеко отсюда есть гараж.

Первые два гаража забиты под завязку. Скоро мы доезжаем до автомобилей, припаркованных прямо посреди разделительной полосы и вдоль тротуаров. Сэм нахально заезжает на газон и глушит двигатель.

– Протестовать – так уж протестовать? – спрашиваю я.

Даника с улыбкой распахивает дверцу:

– Посмотрите, сколько народу!

Мы с Лилой выходим, и вся наша компания устремляется куда-то вместе с толпой.

– В таком месте прямо чувствуешь грядущие перемены. Понимаете, о чем я? – восхищается Даника.

– Да, перемены уже здесь.

Страницы: «« « 4567891011 » ... »»