Красная перчатка Блэк Холли

Глава четырнадцатая

Когда сидишь на больничном, смыться из школы проще простого. Замечательно. Взять машину? Но кто-нибудь может заметить, что она исчезла с парковки. Нет, ничего нельзя пускать на самотек.

К тому же, в таком состоянии лучше не садиться за руль.

Я принял твердое решение: не буду больше рисковать без нужды, не буду подставляться, доверять дело случаю, никаких больше «если». Отойдя на безопасное расстояние от кампуса, я вызываю такси.

Баррону, конечно, не хочется идти к федералам. Расскажи он им правду – нечего будет потом предложить Бреннанам. Но если я проявлю упорство и не уступлю, он все равно может меня сдать. Поэтому нужно своевременно обо всем позаботиться и успеть раньше него. Он-то не знает, но в старом доме остались улики не только против меня, но еще и против мамы.

Сначала нужно избавиться от них.

Она моя мать, я должен ее защищать.

Я жду такси на подъездной аллее возле уютных аккуратных домиков – ухоженные дворики, качели. Пожилая дама выходит забрать газеты из начищенного почтового ящика и приветливо мне улыбается. В ушах у нее большие жемчужные серьги.

Я непроизвольно улыбаюсь в ответ. Держу пари, жемчуг настоящий. Наверное, если попросить, она пустит меня на крыльцо, подождать машину, и даже, возможно, угостит бутербродом.

В желудке громко урчит, но я не обращаю внимания. Старушка уходит, дверь в кухню захлопывается. Ладно, обойдусь без обеда.

Внезапный порыв ветра срывает с деревьев кленовые листья. Один, кружась, падает прямо мне на ботинок. Осенние листья, мертвые, хоть еще и зеленые.

Подъезжает машина. При виде меня водитель хмурится: конечно, подросток вызывает такси средь бела дня в двух шагах от школы. Забравшись на заднее сидение, я диктую адрес. Слава богу, вопросов он не задает, возил, наверное, клиентов и похуже.

Я выхожу возле нашего дома и расплачиваюсь наличными – недавние ставки. Приходится тратиться, а денег-то особо и нет. В случае чьего-нибудь неожиданного выигрыша я останусь вообще без средств.

Поднимаюсь на холм. Старый дом кажется мрачным и зловещим даже при свете солнца. Доски посерели, окно на втором этаже (мамина комната) разбито и заклеено полиэтиленовым пакетом.

Баррон должен был предвидеть мой визит. Сам мне сказал про труп – ясно же, что я захочу перепрятать тело. Но кухня выглядит точно так, как я ее оставил в воскресенье – будто брат сюда и не заходил. В раковине стоит недопитая чашка кофе; по-моему, там уже успела появиться плесень.

Плащ тоже на месте – лежит в глубине шкафа вместе с пистолетом. Опустившись на колени, я достаю их, чтобы лишний раз удостовериться.

Пытаюсь представить, как все произошло: мама направляет дуло на Филипа, спускает курок. Брат, наверное, не поверил, что она выстрелит в собственного сына, в первенца, засмеялся. Или наоборот – может, он как раз знал мать гораздо лучше меня и сразу же прочел в ее глазах приговор: свобода для нее гораздо важнее любви.

Почему-то вместо убийства Филипа в голове упорно возникает другая картина: мама направляет оружие на меня самого, ее напомаженные губы кривятся. Меня передергивает.

Я заставляю себя подняться. Достаю из-под раковины в кухне полиэтиленовый пакет, беру со стола нож. Все, хватит думать. Отрезаю от плаща пуговицы. Сам плащ я сожгу, а пуговицы, крючки и все остальное положу вместе с пистолетом в мешок, набью его камнями и утоплю в водохранилище Раунд-Вэлли. Дедушка как-то рассказывал, что каждый второй преступник в Нью-Джерси что-нибудь да топил в этом озере – оно ведь самое глубокое в штате.

Выворачиваю карманы – не завалялось ли чего.

На пол выпадают красные кожаные перчатки. И что-то еще, маленькое и тяжелое.

Знакомый талисман, только расколотый напополам. Теперь я знаю, кто убил Филипа. Кусочки головоломки становятся на свои места. Надо менять план.

Боже, какой я идиот.

Звоню ей с телефона-автомата, как мама учила.

– Ты должна была мне сказать.

Но я, конечно же, прекрасно понимаю, почему она не сказала.

Я вызываю такси – добраться до школы. По дороге на мобильник приходит сообщение от Одри.

Вспоминаю, как когда-то давно, в прошлом, волновался и радовался, получая от нее смс-ки. Со вздохом открываю мобильник: «Взаимное гарантированное уничтожение[12]. Встретимся завтра около библиотеки, в обед».

У меня было столько неотложных дел, что я даже не подумал, кому рассказать и рассказывать ли кому-нибудь вообще о поступке Одри. Это же она швырнула камень в окно. «Взаимное гарантированное уничтожение» – любопытный ход. Если я донесу на Одри, она донесет, что я был ночью у Лилы в комнате. Какое правонарушение, интересно, больше взбесит администрацию? Не хотелось бы вылетать из Веллингфорда в выпускном классе, даже если вылечу не я один.

К тому же, неизвестно, кому Норткатт поверит.

Пишу в ответ: «Хорошо, завтра».

Как же я вымотался. Обессиленно доползаю до комнаты и доедаю остатки Сэмовых пирожных-полуфабрикатов, а потом ложусь поверх покрывала и засыпаю прямо в одежде. Снова забыл ботинки снять.

В среду в обед встречаюсь с Одри. Она ждет меня, сидя на ступеньках перед библиотекой. Сцепила на коленях руки в ярко-зеленых перчатках, рыжие волосы раздувает ветерок.

У меня в голове крутятся разные неприятные мысли: я вспоминаю историю Захарова про Дженни Тальбот, вспоминаю записку с угрозой и осколки стекла на полу.

– Как ты мог? – выпаливает Одри при виде меня.

Ничего себе. Как будто не я должен на нее злиться, а наоборот.

– Это же ты швырнула камень…

– Ну и что? Лила все у меня отняла. Все! – шея у Одри покрывается красными пятнами. – А ты был в ее комнате ночью, и плевать на правила. Как ты мог после того, как она… Она…

– Что? Что она сделала?

Но Одри только молча качает головой, по ее щекам катятся слезы.

Я со вздохом усаживаюсь возле нее на ступеньку, потом полуобнимаю, притягиваю ближе. Одри, вздрагивая от рыданий, склоняет голову мне на плечо. Такой знакомый цветочный аромат шампуня. Узнай она, кто я на самом деле, – наверняка сразу же возненавидела бы. Но мы же когда-то встречались, не могу я вот так ее бросить.

– Ну, тихо, все в порядке, – шепчу я бессмысленные утешения. – Все будет хорошо.

– Нет, не будет. Я ее ненавижу. Ненавижу! Вот бы тот камень ей в лицо попал.

– Ты же этого не хочешь.

– Из-за нее Грега отстранили от занятий. И родители выгнали его из дома, – всхлипывает девушка. – Они увидели те дурацкие фотографии, которые наснимали твои друзья. Ему пришлось умолять свою мать, сидя перед запертой дверью, умолять хотя бы его выслушать. – Одри сотрясается от рыданий, ей все труднее говорить. – В конце концов, они его заставили пройти тест. А когда результат оказался отрицательным, перевели в академию Саутвик.

Одри замолкает. Она в отчаянии, сама не своя.

Академия Саутвик известна своим отрицательным отношением к мастерам. Это во Флориде, недалеко от границы с Джорджией. Все дети, чтобы туда поступить, должны в обязательном порядке предъявить справку с результатами теста – доказать отсутствие магических способностей.

Посылая сына в Саутвик, родители Грега спасают его и свою репутацию. Особых угрызений совести я не испытываю: Хармсфорду там наверняка понравится, среди единомышленников.

– До выпуска год остался, даже меньше. Ты снова его увидишь.

Одри поднимает на меня покрасневшие от слез глаза и качает головой:

– Перед отъездом он рассказал про Лилу. Как изменил мне. Она колдовством заставила…

– Неправда.

Девушка глубоко и прерывисто вздыхает, а потом вытирает мокрые щеки зеленой перчаткой.

– Еще хуже. Ты на нее запал, он на нее запал, и никакой магии, а она такая противная.

– Это Грег противный.

– Он не был противным. Со мной не был, когда мы оставались наедине. Но, думаю, теперь это ничего не значит. И виновата Лила.

– Нет, Лила не виновата, – я встаю. – Слушай, я понимаю, почему ты разозлилась. Почему разбила окно. Но хватит, довольно. Никаких больше камней и угроз.

– Она и тебя обманула.

Я молча качаю головой.

– Ладно, – Одри тоже встает, отряхивает юбку. – Ты никому не говоришь про меня, я никому не говорю про тебя.

– И оставишь Лилу в покое?

– Я не выдам твою тайну. На этот раз. Больше ничего не обещаю.

Она спускается по ступенькам и уходит, высоко подняв голову, ни разу не оглянувшись.

Рубашка у меня на груди промокла от ее слез.

Занятия идут своим чередом, но я никак не могу сосредоточиться. Эмма Бовари и ее корзинка с абрикосами, асимметрия, неполные рынки – все сливается у меня в голове. Закрываю глаза на одном уроке, а открываю уже на другом.

Я иду в столовую. Сегодня на ужин энчиладас[13] с курицей и соусом сальса. Я такой голодный, что от запаха еды сводит желудок. Рано пришел, почти никого еще нет. В одиночестве сажусь за столик и набрасываюсь на свою порцию.

Вскоре ко мне присоединятся улыбающийся Сэм.

– Ты вроде раздумал помирать.

Я фыркаю с набитым ртом и, не отрываясь, слежу за Лилой: как она подходит к стойке, берет поднос. От воспоминаний я краснею. Одновременно и стыдно за себя, и снова хочется до нее дотронуться.

Вместе с Даникой они садятся за наш стол. Даника оглядывается на Сэма, но тот уткнулся в тарелку.

– Привет, – стараюсь говорить обычным голосом.

– Тут про тебя пошел слух, – Лила нацеливает на меня вилку.

– Какой?

Непонятно, шутит она или говорит серьезно. Не улыбается.

– Я слышала, ты на меня принимаешь ставки.

Рукой в перчатке Лила убирает челку со лба. Вид у нее усталый; наверное, прошлой ночью она не спала.

– Про меня и Грега, про то, сбежала я из психушки или московской тюрьмы.

Сосед делает удивленное лицо. Сэм помогает мне вести дела еще с прошлого семестра, так что ему отлично известно про все ставки. И он понимает: нас поймали с поличным.

– Я их не потому принимал, что мне так хотелось. Я боялся. Если бы отказался, люди стали бы делать выводы. Ну, в смысле, обычно же я принимаю любые ставки.

– Например, кто мастер, а кто нет? Ты и на этом руки нагрел?

– Кассель, это правда? – Даника смотрит на меня, злобно прищурившись.

– Вы не понимаете, начни я вдруг выбирать, какие принимать ставки – они решат, что мне что-то известно и я кого-то выгораживаю. Мы сидим вместе в столовой, все подумают, что я защищаю кого-то из вас. И вдобавок, перестанут делиться слухами, и я перестану получать информацию и сам не смогу распускать нужные сплетни. Перестану быть полезным.

– Да, и придется тогда отстаивать свою позицию. Возможно, заподозрят тебя самого. Я же знаю, как ты боишься прослыть мастером.

– Лила… Клянусь тебе, про каждого новичка в школе ходят идиотские слухи. Им никто не верит. Если бы я не принял ставки, то тем самым явно дал бы всем понять, что ты и Грег… – замолкаю, не находя слов; не хочу, чтобы она еще больше разозлилась. – Все бы решили, что это правда.

– А мне плевать. Ты из меня посмешище сделал.

– Прости…

– Не пытайся обвести меня вокруг пальца, – Лила достает из кармана пять двадцатидолларовых купюр и хлопает рукой по столу с такой силой, что стаканы подскакивают и сок проливается на скатерть. – Ставлю сто баксов, что Лила Захарова и Грег Хармсфорд это сделали. Какие шансы?

Лила не знает, что Грег больше не вернется в Веллингфорд, а его бывшая девушка ее люто ненавидит. Я машинально оглядываюсь на стол, за которым он обычно сидел. Надеюсь, Одри не слышала наш разговор.

– Шансы неплохие. Очень хорошие шансы.

– Ну, хоть денег заработаю.

Лила встает и, высоко подняв голову, выходит из столовой.

А я ложусь лбом прямо на стол. Нет, сегодня ничего не получается.

– Но ты же те деньги не взял, – недоумевает Сэм. – Почему не сказал ей?

– Кое-что взял. Не хотел, чтобы Лила узнала про ставки, и поэтому, не глядя, брал любые конверты, если она в тот момент оказывалась рядом. И ставки, кто мастер, а кто нет, я принимал. Думал, так будет правильно. Может, она и права, и я просто трус.

– Я тоже их принимал. И ты был прав. Мы сумели сохранить контроль.

Сосед говорит твердо и решительно, хотя сам я уже ни в чем не уверен.

– Кассель, погоди-ка минуточку, – вмешивается Даника, голос у нее странный.

– Что? – я поднимаю голову.

– Лила ведь теоретически не может так с тобой общаться. Она же только что разнесла тебя в пух и прах.

– Когда любишь кого-то, можно и поругаться…

И тут я замолкаю. Ведь настоящая любовь и проклятие – разные вещи. Когда любишь, все равно воспринимаешь человека таким, какой он есть. А заклятие делает чувства тошнотворно простыми, однобокими. Я удивленно смотрю вслед Лиле.

– Даника, думаешь, она… ей уже лучше? Заклятие спало?

Внутри пышным цветом расцветает надежда, пугающая меня самого.

Быть может. Быть может, действие колдовства ослабнет, а Лила меня не возненавидит. Быть может, даже простит. Быть может.

Мы с Сэмом идем в общежитие. Я улыбаюсь во весь рот, хотя радоваться раньше времени не стоит – знаю же, как мне обычно «везет». Но нет, я предаюсь мечтам, воображаю, как я, такой хитрый и предусмотрительный, сумею выпутаться изо всех передряг. Подобные глупые мечты обожают использовать мошенники, подлавливая простачков.

– Слушай, – Сэм переходит на шепот. – Ты так всегда? Ну, когда применяешь магию трансформации?

Все случилось вчера, а кажется, прошла целая вечность. Я вспоминаю, как валялся на полу, а у соседа в глазах плескался ужас. Содрогаюсь при мысли об отдаче. Не хочется вспоминать. Тогда я чувствовал себя совершенно беззащитным, как будто без одежды остался, вывернулся наизнанку.

– Да, всегда.

В полумраке над тропинкой кружатся мотыльки. Светит тоненький ломтик месяца.

– Почти всегда. Вчера было хуже обычного, потому что я превращался дважды за ночь.

– А где ты был? Что произошло?

Я не знаю, что ответить.

– Кассель, только скажи: все нормально или случилось что-то плохое?

– Я был в комнате Лилы.

– Так это ты ей окно разбил?

Ну конечно, по школе уже наверняка ходят слухи, и все знают и про камень, и про записку с угрозой.

– Нет. Тот, кто это сделал, не знал, что я там буду.

Сосед внимательно на меня смотрит и хмурится, между бровями на переносице пролегла глубокая морщина.

– Значит, ты знаешь, кто разбил окно?

Я молча киваю. Не надо упоминать Одри, Сэм, конечно, не Норткатт, но все равно – я ведь обещал никому не говорить.

– Да уж, беда не приходит одна, – сокрушается Сэм.

Мы подходим к общежитию. В кармане звенит мобильник. Открываю его одной рукой и прикладываю к уху.

– Алло?

– Кассель? – тихо спрашивает Лила.

– Привет.

Сэм бросает понимающий взгляд и уходит, а я остаюсь сидеть на ступеньках, ведущих на второй этаж.

– Прости, что накричала на тебя.

– Простить? – повторяю я упавшим голосом.

– Да. Я поняла, почему ты принимал ставки. Не могу сказать, что мне все это нравится, но я понимаю. И больше не злюсь.

– Ясно.

– Наверное, у меня просто нервы сдали. После прошлой ночи. Я не хочу, чтобы наши отношения были только для виду, – едва слышно говорит она.

– А они и не для виду, – я выдавливаю слова через силу, такое впечатление, что они с мясом выдираются из груди. – Это всегда было всерьез.

Лила молчит, а потом снова называет меня по имени, она улыбается – я точно знаю:

– Кассель, я рассчитываю на выигрыш. Своими сладкими речами ты меня не обведешь вокруг пальца.

– Как всегда – безжалостная и беспощадная, – я тоже улыбаюсь.

К ступеньке прилипла жевательная резинка – кто-то на нее наступил, и получилась грязная розовая клякса.

Какой же я дурак.

– Я люблю тебя, – говорю я.

Решение принято. Теперь ничто не имеет значения, теперь я могу все ей сказать, вреда не будет. Лила не успевает ответить – я вешаю трубку.

И прислоняюсь лбом к холодным железным перилам. Проклятие, может, и ослабнет со временем, но я никогда не буду знать наверняка. Пока я нравлюсь Лиле, невозможно определить – настоящее чувство или нет. Колдовство – хитрая штука. Конечно же, магическое воздействие не может длиться вечно, но как удостовериться наверняка? Мне нужно знать точно, а точно я не буду знать никогда.

Разные возможности, но всегда плохие.

Я звоню агенту Джонсу. Визитки у меня нет, поэтому набираю основной номер отделения ФБР в Трентоне. Секретарь переводит меня на другую линию, и я надиктовываю сообщение на автоответчик. Говорю, что мне требуется еще немного времени, всего пара дней, в понедельник я назову им имя убийцы.

* * *

Когда принимаешь тяжелое решение, пусть и отвратительное, обычно испытываешь нечто вроде облегчения. Ведь гораздо проще действовать, а не выжидать.

Чем дольше я ищу варианты, тем страшнее эти варианты становятся.

Нужно принять все, как есть.

Я плохой человек.

Я сотворил много плохого.

И сотворю еще много плохого, пока кто-нибудь меня не остановит. А кто? Лила не может. Захаров не хочет. Есть только один человек, который на это способен, очень ненадежный человек.

Сэм листает «Отелло». Из колонок, к которым подсоединен айпод, так громко вопит «Магия смерти», что дребезжат стекла в окнах.

– Ты как? – кричит сосед.

– Сэм, помнишь, ты в начале семестра рассказывал, как вы скупили половину магазина для спецэффектов? Что, мол, теперь ты ко всему готов?

– Ну да, – осторожно отвечает он.

– Я хочу кое-кого подставить; нужно свалить на этого человека убийство брата.

– На кого свалить? – Сэм убавляет звук. Он совершенно не удивляется – наверное, привык уже к моим безумным просьбам. – И зачем?

Я набираю в грудь побольше воздуха.

Существуют определенные правила.

Для грамотной подставы необходимо найти человека, который с легкостью сойдет за злодея. Лучше всего, если он (или она) уже сделал что-нибудь плохое, и совсем хорошо, если действительно виноват в случившемся.

Тогда и совесть будет не так мучить.

История должна получиться правдоподобной. В простую ложь все поверят. В простую ложь люди верят гораздо охотнее, чем в правду. Правда зачастую бывает неприглядной и неприятной. Конечно, все верят в правдоподобную ложь, и разве можно их за это осуждать.

Особенно, если мне это на руку.

– Бетенни Томас.

– Погоди, кто это такая? – хмурится Сэм.

– Подружка убитого гангстера. С двумя большими пуделями. Бегунья в спортивном костюме, – я вспоминаю про тело Янссена в морозильнике (надеюсь, он бы порадовался). – Она заказала своего любовника, так что отчасти виновна.

– И откуда ты об этом узнал?

Я очень стараюсь быть честным, но не рассказывать же Сэму все! А если все не рассказывать, получается какая-то чушь.

– Она сама мне сказала. В парке.

– Ну да, – закатывает глаза сосед. – В доверительной дружеской беседе, то-то она от тебя припустила.

– Просто она приняла меня за другого, – голос у меня злобный и угрожающий, как у Филипа; жутко-то как, ведь я изо всех сил стараюсь не походить на брата.

– За кого? – и глазом не моргнув, интересуется Сэм.

Усилием воли я заставляю себя успокоиться.

– За убийцу.

– Кассель, – стонет он. – Ладно, не волнуйся, вопросов больше задавать не буду. Знать ничего не хочу. Какой у тебя план?

Слава богу. Я усаживаюсь на кровать. Вряд ли я сейчас способен на очередное признание, хотя Сэм и половины не знает.

В детстве мне случалось сидеть вместе с отцом в засаде: мы прятались возле дома, который он собирался ограбить, и наблюдали. Какое у обитателей расписание, когда они уходят на работу, когда возвращаются, в каких ресторанах ужинают, ложатся ли спать в одно и то же время. Чем плотнее расписание, тем аккуратнее должно быть ограбление.