Воины бури Корнуэлл Бернард

– В седло и следуй за мной! – бросил я молодому норманну.

Я обогнул нашу торопливо строящуюся стену. Теперь можно было обозреть весь форт. Две сотни? Вряд ли гарнизон превышает эту цифру. Защитники сгрудились в дальнем конце крепости, явно ожидая новостей о договоре с Этельфлэд, а тут мы объявились у них в тылу. Ближе к нам располагалась более многочисленная толпа из женщин и детей, в которой мелькало и несколько мужчин. Наше неожиданное появление заставило их искать спасения в восточном краю форта.

– Надо остановить этих беглецов, – бросил я Бергу. – Вперед!

И пришпорил Тинтрега.

Я Утред, владыка Беббанбурга, во всей боевой славе. Браслеты сраженных врагов блестели у меня на предплечьях, со свежераскрашенного щита скалила пасть волчья голова нашего рода, тогда как второй волк, серебряный, приготовился к прыжку на гребне моего начищенного шлема. Кольчуга облегала торс и была начищена песком, перевязь меча, ножны, сбруя и седло украшены серебром, на шее – золотая цепь, сапоги подбиты серебряными гвоздиками, металл обнаженного клинка – серый от переплетающегося узора, уходящего от рукояти к голодному острию. Я – властелин войны верхом на громадном вороном коне, и нам предстояло вселять страх.

Я ворвался в бегущую толпу и вздыбил Тинтрега перед женщиной с ребенком на руках. Один из мужчин услышал стук копыт и развернулся, занеся топор. Слишком поздно. Вздох Змея испил крови в первый раз за этот день, и женщина закричала. Берг, держа меч низко, угрожал толпе, а мой сын, снова севший на коня, вел еще троих нам в помощь.

– Отрезай их! – крикнул я и погнал Тинтрега к передовым беглецам.

Мой план заключался в том, чтобы удержать их между нашей «стеной щитов» и главными силами противника, который торопливо строил свою стену в дальнем конце крепости.

– Осаживай их! – проорал я Утреду. – Гони обратно на Финана!

Потом я вывел Тинтрега перед толпой, наставив на нее угрожающий меч. Я внушал страх, но страх со смыслом. Мы загнали женщин и детей к нашей «стене щитов». Выли псы, дети плакали, но людская масса пятилась в отчаянной надежде избегнуть копыт и блестящих клинков. Наши кони ходили туда и обратно поперек пути толпы.

– Теперь давай вперед! – крикнул я Финану. – Только медленно!

Я держался поближе к толпе, а та, боясь наших здоровенных скакунов, пятилась к подступающей «стене щитов» Финана. Велев Бергу прикрывать меня со спины, я осмотрел остальную часть форта. К югу виднелись хижины, но в основном все пространство занимала примятая трава со штабелями могучих бревен. В дальнем от нас конце, где его воины образовывали теперь строй, Хэстен затеял строить главный дом – холл. «Стена щитов» противника состояла из трех шеренг и была шире нашей. Шире и глубже, и над ней развевалось старое знамя предавшего меня вассала – выбеленный череп на длинном шесте. Выглядел строй грозно, но люди Хэстена были почти так же перепуганы, как их жены и дети. Некоторые кричали, указывая на нас, – явно призывали идти вперед и драться, но другие оглядывались на дальний угол, где, насколько я мог видеть, шел единственный отрезок стены с пристроенной боевой площадкой. Люди на этих парапетах наблюдали за войском Этельфлэд. Кто-то кричал, обращаясь к «стене щитов», но было слишком далеко, и разобрать слова не удавалось.

– Финан! – гаркнул я.

– Господин?

– Спали те хижины!

Я хотел, чтобы силы Этельфлэд угрожали дальним укреплениям и тем самым заставляли врага действовать с оглядкой. Дым должен был дать нашим понять, что в крепости Хэстена что-то происходит.

– Прибавить ходу! – Я вскинул Вздох Змея, указывая на линию противника. – Перебьем их!

Финан отдал приказ, и «стена щитов» удвоила шаг. Парни начали стучать мечами по щитам, гоня перед собой беглецов.

– Пусть идут, – крикнул я сыну. – Но держи их в середине форта!

Утред понял меня с лету и развернул коня, уведя своих воинов к северной стороне крепости.

– Берг! – окликнул я. – На нашем попечении южный фланг.

– Что надо делать, господин?

– Позволим женщинам и детям идти к своим мужчинам, – ответил я. – Но только строго по прямой.

Прорвать «стену щитов» – работа трудная и кровавая. Две линии воинов сходятся и пытаются сломить друг друга при помощи секир, копий и мечей, но на место сраженного врага тут же встает следующий. Кто бы ни командовал воинами Хэстена в крепости, он выставил против нас три шеренги, тогда как у Финана имелись только две. Наша «стена щитов» была слишком тонкой, малочисленной. Но если нам удастся прорвать их строй, то дерн на холме густо окрасится кровью норманнов. Вот почему я гнал женщин и детей прямиком на «стену щитов» противника. Беглецы любой ценой норовят спастись от грозного стука наших мечей, отбивающих ритм по расписным щитам, поэтому врежутся в стену Хэстена, заражая воинов своим страхом. Их отчаянная попытка избежать наших клинков откроет зияющие бреши в строю ярла, мы вольемся в эти бреши, расколем стену на маленькие группы, которые затем перебьем.

И вот почему наши немногочисленные конники освободили пространство между двумя «стенами щитов»: женщины и дети, видя путь к бегству, устремились к мужьям и отцам. Бергу и мне предстояло позаботиться, чтобы они не смогли обогнуть строй противника с флангов, а уперлись прямиком в щиты воинов Хэстена. Финан, видя, что происходит, заставлял своих прибавлять ход. Мои люди били клинками по ивовым доскам, пели и кричали.

Я понял, что нас ждет легкая победа.

Я чуял страх врагов и видел их робость. Рагналл оставил их тут охранять Эдс-Байриг до своего возвращения, и Хэстен построил свой расчет на изворотливости и лжи. Новые стены снаружи выглядели внушительно, однако то была только видимость: бревна не заглубили как следует и потому они повалились. Мы ворвались в крепость, а за стеной поджидали сотни воинов Этельфлэд, и отряд Хэстена предчувствовал приближение резни. Семьи воинов смешались с ними в отчаянной надежде укрыться за их щитами; Финан увидел образующиеся бреши и скомандовал атаку.

– Убивайте мужчин! – взревел я.

Мы были безжалостными. Теперь, когда я стар и самый яркий свет кажется мне тусклым, а грохот волн о скалы – глухим, я думаю обо всех тех людях, которых отправил в Валгаллу. Скамью за скамьей заполняли эти отважные бойцы, даны-копейщики, стойкие воины, отцы и мужья – те, чью кровь я выпустил и чьи кости сокрушил. Вспоминая ту битву на вершине Эдс-Байрига, знаю, что мог потребовать их сдачи и знамя с черепом опустилось бы, а мечи попадали на траву. Но нашим врагом был Рагналл, который щеголял прозвищем Жестокий. Я должен был дать понять его сторонникам, что нас стоит бояться больше, чем Рагналла. Понимая, что нам предстоит сразиться с ним и рано или поздно наши «стены щитов» сойдутся, я хотел, чтобы в тот миг сердца его людей подтачивал страх.

Поэтому мы убивали. Обуявшая врага паника сама развалила его «стену щитов». Мужчины, женщины и дети сломя голову мчались к воротам за их спиной, но их было слишком много, чтобы пройти через узкий проход, и они сбились в кучу перед ним, и мои люди устроили резню. Мы были жестокими. Мы были дикарями. Мы были воинами.

Я позволил Тинтрегу самому выбирать путь. Несколько человек попытались сбежать, перебравшись через стену, и я снял их с бревен Вздохом Змея. Я предпочитал ранить, а не убивать. Мне нужны были трупы, но требовались и калеки, которые побредут на север и принесут Рагналлу весть. Вопли терзали мои уши. Часть недругов попыталась укрыться в недостроенном холле, но щитоносцев Финана распалила пролитая кровь. Копья вонзались в спины беглецам. Дети смотрели, как погибают отцы, жены призывали мужей, а мои воители-волки сеяли смерть, рубя секирами и мечами, коля копьями. Наша «стена щитов» распалась, потому что в ней более не было нужды – враг не оказывал сопротивления, а пытался спастись. Немногие отважились дать отпор. Двое набросились на Финана. Ирландец крикнул своим соратникам не встревать, отшвырнул щит и сразился с этой парой. Отбив их неловкую атаку, он использовал набранный разбег, чтобы резким выпадом пронзить одного на уровне пояса, глубоко вогнав клинок. Нырнув под могучий замах второго, мой друг высвободил меч и, держа обеими руками, воткнул его в горло нападающего. Посмотреть со стороны, все выглядело просто.

На меня кинулся копейщик с перекошенным от ярости лицом. Он обзывал меня дерьмом и нацелил копье в живот Тинтрегу, понимая, что стоит убить подо мной коня – и я стану легкой добычей для его оружия. По шлему, золотым и серебряным украшениям на поясе, сапогам, ножнам и конской упряжи норманн видел, что перед ним прославленный воин, и убить меня, пусть даже ценой собственной жизни, означало покрыть свое имя славой. О нем мог бы упомянуть поэт, складывая песнь о гибели Утреда. Я дал смельчаку подойти, потом коснулся Тинтрега пятками, тот прыгнул вперед – и копейщик вынужден был перехватить оружие, которое, вместо того чтобы вспороть скакуну брюхо, оставило у того на боку кровоточащий порез. Я махнул Вздохом Змея, перерубив ясеневое древко копья, и противник прыгнул ко мне, ухватился за правую ногу и попытался стащить с седла. Я обрушил Вздох Змея сверху вниз, лезвие проскрежетало по ободу его шлема и прошлось по лицу, отрезав нос и подбородок. Кровь хлынула мне на сапог, и он, скорчившись от боли, подался назад и выпустил меня. Я же ударил еще раз, на этот раз расколов ему шлем. Норманн издал булькающий звук, похожий на рыдание, и закрыл ладонями изуродованную физиономию. Я погнал Тинтрега дальше.

Враги сдавались. Они бросали щиты, роняли оружие и опускались на колени в траву. Женщины закрывали собой мужчин, умоляя прекратить это безумие, и я решил, что крови пролито достаточно.

– Финан! Берем пленных! – приказал я.

Из-за ворот послышался звук рога.

* * *

Бой, начавшийся так стремительно, так же стремительно и завершился, как будто рог стал знаком для обеих сторон. Он запел снова, требовательно, и я заметил, как толпа перед воротами подалась вглубь форта, освобождая дорогу.

Появился епископ Леофстан, сидя верхом на своем мерине и ногами почти цепляя землю. За священником последовал более внушительного вида отряд воинов во главе с Меревалем, в середине которого ехала Этельфлэд. Затем настал черед Хэстена и его свиты, а за ними повалили новые мерсийцы Этельфлэд.

– Ты нарушил перемирие! – набросился на меня отец Сеолнот, скорее опечаленный, чем разгневанный. – Господин Утред, ты нарушил данное нами торжественное обещание! – Он смотрел на распростертые на траве трупы: выпотрошенные тела, кишки которых переплелись с изрубленными кольчугами; тела с расколотыми черепами, с мозгами, вытекающими через треснувшие шлемы; тела, красные от крови, уже облепленные мухами. – Мы поклялись пред Господом! – уныло завывал он.

Отец Харульд, лицо которого окаменело от ярости, опустился на колени и взял одного из умирающих за руку.

– У тебя нет чести! – ядовито бросил он мне.

Я тронул Тинтрега и приставил окровавленное острие Вздоха Змея к шее датского священника.

– Знаешь, как меня прозвали? – процедил я. – Меня называют убийцей попов. Скажи еще хоть слово насчет моей чести – и я скормлю тебе твое собственное дерьмо!

– Ты… – начал было он, но я с силой ударил его Вздохом Змея плашмя по голове, опрокинув на траву.

– Ты солгал, поп, – рыкнул я. – Ты солгал, поэтому не говори мне о чести.

Датчанин промолчал.

– Финан! Разоружи их всех! – рявкнул я.

Этельфлэд вывела свою кобылу, преграждая путь к побежденным норманнам.

– Почему? – горестно спросила она меня. – Почему?

– Потому что это враги.

– Форт сдали бы на Пасху.

– Госпожа, Хэстен за всю жизнь не сказал ни слова правды, – устало объяснил я.

– Он присягнул мне!

– А я никогда не освобождал его от данной мне присяги, – резко возразил я, неожиданно разгорячившись. – Хэстен – мой человек, давший мне клятву! И никакое количество священников этого не изменит!

– А ты дал клятву мне, – напомнила она. – Поэтому твои люди – мои люди, а я заключила с Хэстеном договор.

Я развернул коня. Епископ Леофстан подъехал было ближе, но отпрянул. И я сам, и Тинтрег были перепачканы кровью, мы пахли ею, она блестела на клинке моего меча. Я привстал в стременах, крикнул, обращаясь к тем из людей Хэстена, кто пережил бойню:

– Те из вас, кто христиане, пусть выйдут вперед! – Я подождал немного. – Ну, живее! Я хочу, чтобы все христиане встали здесь! – Острие моего меча указало на свободный кусок травы между двумя штабелями бревен.

Хэстен открыл было рот в намерении заговорить, но я взмахнул Вздохом Змея так, чтобы острие нацелилось на него.

– Одно слово – и я отрежу тебе язык! – рявкнул я.

Он захлопнул рот и я продолжил:

– Христиане идут сюда, живо!

Вышли четверо мужчин. Четверо мужчин и десятка три женщин. И все.

– А теперь посмотри на остальных, – предложил я Этельфлэд, указывая на тех, кто не двинулся с места. – Госпожа, что висит у них на шее? Скажи, это кресты или молоты?

– Молоты, – едва слышно ответила она.

– Он лгал, – отрезал я. – Уверял тебя, что все они, за исключением нескольких человек, перешли в христианство и ждут праздника Эостры, чтобы обратить и остальных, но посмотри на них! Они язычники вроде меня, а Хэстен – лжец. Он всегда лжет. – Я направил Тинтрега через строй ее людей и, пока ехал, продолжил объяснять: – Ему было велено удерживать Эдс-Байриг до возвращения Рагналла, то есть не слишком долго. И он врал, пытаясь это сделать. Госпожа, у него язык без костей, он легко преступает клятвы и при необходимости всегда готов присягнуть, что черное – это белое и что белое – черное. Люди верят ему, потому что его гибкий язык смазан медом. Госпожа, я-то его знаю – он мой вассал и поклялся служить мне. – С этими словами я наклонился с седла, ухватил Хэстена за кольчугу, рубаху и плащ и поднял. Он оказался тяжелее, чем я ожидал, но мне удалось перекинуть его через седло, и я развернул Тинтрега. – Я знаю его всю мою жизнь. И за все это время Хэстен не сказал ни слова правды. Он извивается как змея, лжет как куница и наделен отвагой мыши.

Брана, жена Хэстена, принялась орать на меня из толпы, потом проложила себе дорогу своими кулачищами. Она обзывала меня убийцей, язычником, исчадием дьявола и при этом была, как я знал, христианкой. Хэстен даже одобрил ее обращение, потому что это помогло убедить короля Альфреда милостиво обойтись с ним. Он вертелся у меня на седле, и я двинул ему по заду тяжелой рукоятью Вздоха Змея.

– Утред! – крикнул я, обращаясь к сыну. – Если эта жирная сука хоть пальцем прикоснется ко мне или моему коню, сломай ей ее треклятую шею!

– Лорд Утред! – Леофстан сделал полшага вперед, собираясь остановить меня, потом взглянул на окровавленное лезвие меча и вернулся на место.

– Что, отче? – спросил я.

– Он знает «Верую», – робко промолвил будущий епископ.

– Отче, я тоже знаю «Верую». Разве это делает из меня христианина?

На лице Леофстана отразилась печаль.

– Так он не христианин?

– Нет, – ответил я. – Я это докажу. Смотри.

Я сбросил пленника с лошади, потом спешился. Кинув поводья Годрику, я кивнул Хэстену:

– У тебя есть меч, доставай.

– Не буду, – заявил он.

– Ты не хочешь сражаться?

Мерзавец повернулся к Этельфлэд:

– Разве Господь не заповедал нам любить наших врагов? Подставлять другую щеку? Госпожа, если мне суждено умереть – я умру христианином. Приму смерть, как Христос, с охотой. Умру свидетелем того, как…

Уж чему он собирался стать свидетелем, я так и не узнал, потому как врезал ему плоской стороной клинка по шлему. От удара он повалился наземь.

– Вставай! – приказал я.

– Госпожа… – Его взгляд обратился к Этельфлэд.

– Вставай! – рявкнул я.

– Поднимись, – велела Этельфлэд. Она внимательно наблюдала за происходящим.

Хэстен встал.

– А теперь дерись, помет вонючий! – потребовал я.

– Я не буду сражаться, – упирался он. – Я прощаю тебя.

Он перекрестился, потом набрался наглости хлопнуться на колени и ухватить обеими руками серебряный крест, который воздел на уровне лица, словно молился.

– Святая Вербурх, – воззвал он, – помолись за меня теперь, в мой смертный час!

Я так взмахнул Вздохом Змея, что Этельфлэд охнула. Лезвие просвистело по воздуху, метя Хэстену в шею. Замах был широкий, от души, и быстрый, и я остановил окровавленный клинок в последний миг, когда тот почти коснулся кожи ярла. А тот сделал именно то, на что я и рассчитывал. Правая его рука, сжимавшая крест, упала на эфес меча. Он сжал его, но попыток извлечь не делал.

Я приставил Вздох Змея ему к шее.

– Испугался, что не попадешь в Валгаллу? – с издевкой спросил я. – Ухватился за меч?

– Сохрани мне жизнь! – взмолился он. – И я расскажу тебе о планах Рагналла.

– Планы Рагналла мне и так известны. – Я надавил на Вздох Змея, приставленный к боку его шеи, и он вздрогнул. – Ты не достоин, чтобы с тобой сражаться, – решил я и посмотрел за спину Этельфлэд, на ее племянника. – Принц Этельстан! Подойди сюда!

Этельстан глянул на тетю, которая лишь кивнула, и соскользнул с седла.

– Ты сразишься с Хэстеном, – сообщил я парню. – Потому для тебя пришло время убить ярла, пусть даже такого жалкого, как этот. – Я убрал клинок от шеи Хэстена. – Поднимайся! – велел я мерзавцу.

Хэстен встал. Посмотрел на Этельстана.

– Ты хочешь, чтобы я сражался с мальчишкой?

– Побей мальчишку и останешься жив, – предложил я.

Этельстан действительно был не более чем мальчишкой: худенький и юный, тогда как Хэстен прошел много войн. Впрочем, Хэстен догадывался, что я не подверг бы опасности жизнь Этельстана, не будучи уверен в победе парня. И, понимая это, попытался схитрить. Он выхватил меч и бросился на Этельстана, который все еще ждал сигнала к началу боя. Ярл взревел, набегая и делая замах, но принц проворно отскочил, потянул из ножен свой длинный клинок и парировал удар. Раздался лязг стали, Хэстен повернулся, чтобы нанести сокрушительный удар сверху вниз, призванный раскроить принцу череп, но юнец просто уклонился, пропустив падающий клинок, и издевательски расхохотался в лицо противнику. Этельстан опустил меч, приглашая к новой атаке, однако Хэстен стал более осторожен. Его вполне устраивало кружить вокруг Этельстана, который поворачивался, чтобы оставаться лицом к врагу.

У меня были причины дать принцу сразиться. И победить. Пусть он был старшим сыном короля Эдуарда и, следовательно, этелингом Уэссекса, у него имелся сводный брат, а в Уэссексе хватало влиятельных людей, видевших именно младшего отпрыска следующим своим королем. Не потому, что этот брат был лучше, сильнее или умнее, – просто он приходился внуком самому могущественному из олдерменов. Чтобы перебороть влияние этих богачей, мне предстояло заплатить золотом поэту, дабы тот сложил песнь об этой схватке. Не важно, если схватка не будет описана правдиво, главное – представить Этельстана героем, насмерть сразившим вождя данов в лесах Северной Мерсии. Потом я пошлю поэта на юг, в Уэссекс, где он будет исполнять свою песнь в озаренных светом очагов пиршественных залах, а внимающие ему мужчины и женщины сочтут Этельстана достойным короны.

Мои люди насмехались теперь над Хэстеном, кричали, что он испугался мальчишки, побуждали нападать, но ярл сохранял осторожность. Тогда Этельстан сделал шаг вперед и нанес удар, почти небрежный. Так он оценивал, насколько проворен его более пожилой противник, и остался, видимо, доволен результатом, потому как перешел к серии быстрых коротких наскоков, заставивших Хэстена попятиться. Этельстан еще не пытался ранить врага, но вынуждал отступать и не давал времени напасть. Потом юнец отпрыгнул и поморщился, словно потянул мышцу, и его враг ринулся в атаку. Этельстан посторонился и ударил низом. Размах был сильный, злой и стремительный, как взмах крыла стрижа. Клинок обрушился на правое колено Хэстена, нога подогнулась, и юноша замахом сверху разрубил противнику кольчугу на плече. Дан повалился на траву. Я читал ликование на лице принца и слышал отчаянный вопль Хэстена, когда юноша встал над ним с занесенным для смертельного удара мечом.

– Постой! – вскричал я. – Постой! Назад!

Мои воины стихли. Этельстан удивился, но подчинился и отступил от поверженного противника. Хэстен корчился от боли, однако кое-как сумел подняться и стоял, шатаясь из-за раны в правой ноге.

– Господин, ты пощадишь мою жизнь? – взмолил он меня. – Я буду твоим человеком!

– Ты и есть мой человек, – напомнил я и ухватил его правую руку.

Тут он смекнул, что у меня на уме, и лицо его исказилось от отчаяния.

– Нет! – завизжал он. – Прошу, не надо!

Я выкрутил ему кисть и отнял меч.

– Нет! – скулил мерзавец. – Нет! Нет!

Я отшвырнул его меч, отошел и бросил Этельстану:

– Покончи с делом.

– Верни мне меч! – рыдал Хэстен, ковыляя к упавшему клинку, но я преградил ему путь.

– Чтобы ты мог попасть в Валгаллу? – фыркнул я. – Надеешься, что сможешь попивать эль с добрыми мужами, дожидающимися моего прихода в зал из костей? С храбрецами? И с каких это пор христиане верят в Валгаллу?

Ярл ничего не ответил. Я оглянулся на Этельфлэд, потом на Сеолнота.

– Слышали? – спросил я. – Этот добрый христианин хочет попасть в Валгаллу. Вы до сих пор верите в его крещение?

Этельфлэд склонила голову, признавая мою правоту; Сеолнот же отвел взгляд.

– Мой меч! – молил Хэстен, обливаясь слезами, но я только сделал знак Этельстану и отошел в сторону. – Нет! – взвыл дан и посмотрел на Этельфлэд. – Мой меч, прошу! Госпожа, дай мне мой меч!

– Зачем? – холодно поинтересовалась она, и у ублюдка не нашлось ответа.

Этельфлэд кивнула племяннику, и Этельстан насадил Хэстена на клинок, воткнув его прямо ему в живот через кольчугу, кожу и сухожилия, а потом потянул меч вверх, захрипев от усилия и глядя врагу в глаза. Кровь и кишки хлынули на молодую траву Эдс-Байрига.

Так сдох Хэстен Датчанин.

Радоваться было некогда – на нас вот-вот обрушится Рагналл.

Убить его будет сложнее.

Глава шестая

Мы взяли слишком много пленных, и значительная часть из них – воины. Большинство – дружинники Рагналла, меньшинство – люди Хэстена, но опасны были все. Если их просто отпустить, они влились бы в армию врага, и без того уже могучую. Поэтому я посоветовал перебить всех. Прокормить почти две сотни мужчин мы не могли, не говоря уже об их семьях, а среди моих воинов было много юнцов, которым требовалось поупражняться с мечом или копьем. Но у Этельфлэд мысль о резне вызывала отвращение. Она не была слабой женщиной, совсем наоборот, и в былых случаях спокойно наблюдала за истреблением пленников. Сейчас ее обуяло милосердие, а быть может, щепетильность.

– И что же мне с ними сделать? – поинтересовался я.

– Христиане могут остаться в Мерсии, – предложила правительница, хмуро глядя на горсть тех, кто исповедовал одну с ней веру.

– А остальные?

– Нельзя их просто убить, – резко сказала она.

В конце концов, решили отрубать пленникам ту руку, в которой они держали меч. И вскоре образовалась гора из этих рук. Также на вершине холма оставались лежать сорок три трупа; я приказал обезглавить тела и принести головы. Затем пленников освободили и вместе с теми из женщин, кто постарше, отправили на восток по римской дороге. Я сказал им, что в полудне пути они выйдут на перекресток и если повернут на север, то переправятся через реку и окажутся в Нортумбрии.

– Ваш хозяин пойдет вам навстречу, – заявил я им. – Передайте ему послание: если он вернется к Сестеру, то потеряет больше чем руку.

Молодых женщин и детей мы оставили себе. Многим предстоял путь на невольничий рынок в Лундене, но кое-кто, не исключено, найдет себе новых мужей из числа моих воинов.

Захваченное оружие отправили на повозках в Сестер, где его предстояло раздать фирду взамен мотыг и заостренных заступов. Потом мы разрушили недавно отстроенную стену Эдс-Байрига. Она поддалась легко. Бревна мы пустили на большой погребальный костер, на котором сожгли обезглавленные тела. Трупы корчились в огне, извивались, усыхая, и смрад смерти полз на восток со столбом дыма. Рагналл наверняка заметит дым и станет гадать, не предзнаменование ли это. Задержит ли морского конунга этот знак? Едва ли. Он непременно сообразит, что пылает именно Эдс-Байриг, но амбиции подтолкнут его не верить дурному знаку. Он придет.

Мне хотелось поприветствовать его, поэтому я оставил сорок три бревна торчать вокруг Эдс-Байрига, подобно колоннам. На каждый мы насадили по отрубленной голове, а на следующий день прибили окровавленные руки к деревьям по обе стороны от римской дороги. Так что Рагналла ждут сначала руки, а затем поклеванные воронами головы, окольцовывающие оскверненный форт.

– Ты действительно думаешь, что он вернется? – задала мне вопрос Этельфлэд.

– Уже идет, – уверенно ответил я.

Рагналлу требовалась победа. Одолеть Мерсию, не говоря уже об Уэссексе, можно, только захватив бург. Имелись и другие подходящие для нападения крепости, но перед искушением Сестера он не устоит. Овладев Сестером, Рагналл возьмет под контроль пути в Ирландию и будет довлеть над всем северо-западом Мерсии. Штурм обойдется дорого, но морской конунг мог щедро распоряжаться людьми. Он придет.

Два дня спустя после взятия Эдс-Байрига мы стояли над северными воротами Сестера, глядя в ночное небо, усеянное яркими звездами.

– Если ему так нужен Сестер, – спросила Этельфлэд после недолгого молчания, – то почему он не пришел сюда сразу, как высадился? Зачем сначала двинулся на север?

– Потому что, захватив Нортумбрию, Рагналл увеличил численность воинов вдвое. И не оставил за спиной врага. Если бы атаковал нас, не взяв Нортумбрию, то дал бы Ингверу время собрать армию.

– Ингвер из Эофервика слаб, – сказала она презрительно.

Я едва удержался от искушения спросить, почему она так решительно отказывается вторгнуться в Нортумбрию, если верит в это? Ответ был мне и так известен. Этельфлэд хотела прежде обеспечить покой Мерсии, да и без поддержки брата на север не сунется.

– Может, он и слаб, но как-никак король Йорвика, – заметил я вместо этого.

– Эофервика, – поправила она.

– Стены Йорвика крепки, – продолжил я, – и у Ингвера есть еще сторонники. Дай Рагналл ему время, правитель Нортумбрии мог бы собрать, допустим, тысячу воинов. Двинувшись на север, морской конунг атакует Ингвера. Нортумбрийцы оказываются перед выбором: Ингвер или Рагналл. И ты знаешь, кого они выберут.

– Рагналла, – тихо произнесла женщина.

– Потому что он зверь и боец. Они его боятся. Если у Ингвера есть здравый смысл, то он сейчас уже плывет в Данию.

– И ты считаешь, Рагналл придет сюда? – допытывалась Этельфлэд.

– Не позднее чем через неделю, – подтвердил я. – А быть может, уже завтра.

Она смотрела на зарево в восточной стороне горизонта. Костры жгли наши воины, оставленные на Эдс-Байриге. Им предстояло завершить уничтожение форта. Кроме того, я питал надежду, что они исхитрятся и захватят те немногие корабли, что Рагналл оставил на северном берегу Мэрса. Командование я поручил молодому Этельстану, но позаботился окружить его опытными советниками. Я прикоснулся к висящему на шее молоту и взмолился богам, чтобы парень не выкинул какую-нибудь глупость.

– Надо построить на Эдс-Байриге бург, – решила Этельфлэд.

– Верно, – я кивнул. – Но ты не успеешь до прихода Рагналла.

– Знаю, – отмахнулась она.

– А без Эдс-Байрига ему придется плохо.

– Кто помешает ему возвести новые стены?

– Мы, – решительно произнес я. – Ты представляешь, сколько требуется времени, чтобы обнести тот холм настоящей стеной? Не обманной, какую построил Хэстен, а настоящей? Это займет все лето! Между тем подтянется остальная часть твоего войска, соберется фирд. Через неделю численное превосходство окажется на нашей стороне, и мы не дадим ему покоя. Будем совершать набеги, убивать, тревожить его людей. У Рагналла не получится строить стены, если его воинам постоянно придется носить кольчуги и ждать нападения. Мы станем истреблять его фуражиров, засылать в лес сильные отряды, превратим его жизнь в ад на земле. Он протянет месяца два, не больше.

– Он атакует нас здесь, – возразила она.

– Со временем – да. И я очень на это надеюсь! Он потерпит поражение. Стены Сестера слишком могучи. Меня больше заботит Брунанбург. Надо послать туда подкрепление и углубить ров. Если Рагналл возьмет Брунанбург, то получит свою крепость, а вот мы наживем беду.

– Я укрепляю Брунанбург, – заявила она.

– Выкопай ров поглубже, – снова напомнил я. – Поглубже и пошире, добавь в гарнизон две сотни воинов. И Рагналл никогда его не возьмет.

– Все сделаем, – заверила она, потом тронула меня за локоть и улыбнулась. – Ты говоришь очень уверенно.

– К концу лета у меня будет меч Рагналла, – мстительно пообещал я. – А у него – могила в Мерсии.

Я коснулся молота на шее и подумал: не искушаю ли я трех норн, плетущих пряжу нашей судьбы у подножия Иггдрасиля, произнося это вслух. Ночь была теплая, но я поежился.

Wyrd bi ful rd. Судьбы не избежать.

* * *

В ночь накануне праздника Эостры близ «Ночного горшка» произошла очередная драка. Один из состоящих на службе у Этельфлэд фризов был убит, а другой человек, из моих парней, потерял глаз. По меньшей мере еще дюжина оказалась серьезно помята, прежде чем мой сын и Ситрик успели положить конец уличной потасовке. Сын и принес мне весть, разбудив посреди ночи.

– Нам удалось разнять драчунов, – сообщил он. – Но дело едва не дошло до побоища.

– Что случилось?

– Случилась Мус, – коротко ответил он.

– Мус?

– Слишком она красива, – объяснил сын. – Мужчины ссорятся из-за нее.

– Как давно? – буркнул я.

– Три ночи подряд, – заявил Утред. – Но убийство в первый раз.

– Это не прекратится, пока мы не остановим шлюшку.

– Какую шлюшку? – поинтересовалась Эдит. Она проснулась и теперь сидела, прижимая к груди покрывало из шкур.

– Мус, – повторил сын.

– Мышь?

– Речь о потаскухе, – пояснил я и снова посмотрел на Утреда. – Передай Бирдноту, что, если произойдет еще одна драка, я закрою его треклятую таверну!

– Она больше не работает на Бирднота, – отозвался сын с порога, где казался лишь тенью на фоне царившего во дворе непроглядного мрака. – И воины Этельфлэд настроены подраться.

– Мус разве не работает на Бирднота? – удивился я, встав с кровати и шаря по полу в поисках одежды.

– Уже нет, – подтвердил Утред. – Мне сказали, что другим шлюхам она не нравилась. Слишком большим успехом пользовалась.

– Но если прочие девки не любили ее, то что она делала в «Ночном горшке»?

– Ничего. Она творит свое волшебство в сарайчике по соседству.

– Волшебство? – Я фыркнул, потом натянул штаны и резко пахнущую куртку.

– Пустой сарайчик, – уточнил сын, не ответив на мой вопрос. – Один из тех старых сеновалов, что принадлежат церкви Святого Петра.

Собственность церкви! Едва ли стоит удивляться. Этельфлэд пожаловала церковникам много недвижимости в городе, и половина этих зданий пустует. В некоторых из них, как мне сообщили, собирался разместить своих калек и сирот Леофстан, другие я готовил для фирда, который встанет гарнизоном в Сестере. Значительная часть ополчения уже подтянулась: сельские мужики и парни, вооруженные топорами, копьями, мотыгами охотничьими луками.

– Шлюха в церковном здании? – развеселился я, натягивая сапоги. – Новому епископу это не понравится.

– А может, напротив, – с усмешкой возразил сын. – Девчонка жутко способная. Но Бирднот хочет выкурить ее из сарая. Говорит, она подрывает ему дело.

– Тогда почему не наймет ее снова? Почему бы ему не вразумить остальных девок и не принять ту потаскушку назад?

– А она не хочет наниматься. Заявила, что терпеть не может Бирднота, других девок и «Ночной горшок».

– И болваны вроде тебя не дают ей заскучать, – рыкнул я.

– Такая прелестная маленькая мышка, – с тоской заметил Утред. Эдит хихикнула.

– Дорого берет?

– Вовсе нет! Принеси ей утиное яйцо в уплату, и она будет скакать на тебе так, что стены сарая ходуном заходят.

– До синяков доходит, так? – спросил я у него. Он не ответил. – Значит, парни из-за нее теперь дерутся?

Утред пожал плечами.

– Из-за нее. – Сын бросил быстрый взгляд. – Она выказывает предпочтение нашим ребятам перед воинами Этельфлэд, отсюда и недовольство. Ситрик с дюжиной парней развел их в стороны, да вот надолго ли?

Я накинул поверх одежды плащ, но вдруг остановился.

– Годрик!

Пришлось крикнуть еще раз, и только тогда малый примчался. Мой слуга повзрослел, и мне предстояло найти другого юнца, чтобы Годрик мог занять место в «стене щитов».

– Подай мне кольчугу, меч и шлем, – велел я ему.

Страницы: «« « 4567891011 » ... »»