Воины бури Корнуэлл Бернард
Мы должны выйти из своего убежища.
Мы должны атаковать.
* * *
– Вперед! – взревел я. – Вперед – и бей их!
– Иисус Христос! – пробормотал Финан, стоявший рядом.
Мои люди помедлили мгновение – не из робости, но от удивления. Ночь напролет мы готовили их к обороне форта, а теперь оставляли его, чтобы ударить по врагу. Я спрыгнул со стены в ров.
– За мной! – кричал я. – Идем крушить ублюдков!
Преграду из колючек пинками сдвинули в сторону. Воины спускались с вала, перебирались через ров и строили «стену щитов» на противоположной его стороне.
– Давай, пошли! – призывал я. – Пойдем и убьем их!
Сигтригр и его конники убрались с нашего пути. Мы наступали по плоской вершине гребня, стуча клинками о щиты. Враг в изумлении остановился.
Людям нужен боевой клич. Девиз «За Мерсию!» тут не годился, потому что большинство моих воинов составляли не мерсийцы, а норманны. Можно было выкрикнуть имя Сигтригра, и все несомненно подхватили бы его, ведь мы добывали ему трон, но, повинуясь какому-то порыву, я выбрал другой вариант:
– За Мус! За лучшую шлюху Британии! За Мус!
Последовала пауза, а затем раздался взрыв смеха.
– За Мус! – подхватили мои парни.
Часто ли противник видит, как нападающие на него заливаются хохотом? Такое хлеще любых оскорблений. Человек, идущий в бой смеясь, – это человек уверенный в себе, а уверенный в себе воин вселяет во врага ужас.
– За шлюху! – горланил я. – За Мус!
Клич прокатился по всему строю, и те, кто слыхом не слыхивал про Мус, узнали, что это потаскуха, причем из лучших. Идея им понравилась. Теперь все со смехом выкликивали ее имя. Шли на смерть с именем шлюхи на устах:
– Мус! Мус! Мус!
– Уж лучше бы она их отблагодарила, – мрачно проворчал Финан.
– Отблагодарит! – отозвался мой сын по другую сторону от меня.
Рагналл гнал своих копейщиков вперед, но те наблюдали за Сигтригром, который вместе с конниками обогнул их справа. Зять обращался к тем, кто не принял участия в атаке, кто медлил за «стеной щитов» морского конунга. Он побуждал их выступить против ярла.
– Просто бейте их! – заорал я и ускорил шаг. Надо сблизиться с врагом, прежде чем нерешительные сочтут, что мы обречены. Людям нравится быть на стороне победителей, поэтому нам требовалось побеждать! – Быстрее! За шлюху!
Тридцать шагов, двадцать – и вот ты уже смотришь в глаза тем, кто пытается убить тебя, видишь острия копий. Инстинкт велит остановиться, выровнять ряд щитов. Битва заставляет нас съеживаться, страх рвет клешнями, время буквально замирает, рев тысяч глоток сменяется тишиной, и в этот миг, когда сердце трепещет от ужаса, как трепещет пойманный в капкан зверь, ты должен заставить себя ринуться в этот ад.
Потому что враг испытывает то же самое.
Ты идешь убивать его. Ты – чудовище из его кошмаров. Человек напротив меня слегка присел, выставив копье и высоко держа щит. Я знал, что с моим приближением он либо приподнимет, либо опустит острие. Мне было выгоднее, чтобы поднял, поэтому я намеренно держал щит пониже – он должен прикрывать ноги. Я не думал, просто знал, что так и будет: слишком уж часто мне доводилось сражаться. И верно, наконечник пошел вверх, целясь мне в грудь или шею, а норманн изготовился для удара. Я поднял щит, и копье, скользнув по нему, поразило воздух. А потом мы столкнулись.
Треск щитов, резкий грохот, могучее соприкосновение дерева и стали, люди, издающие боевые кличи; я сунул Осиное Жало в щель между двумя щитами, а стоящий за мной воин подцепил щит противника секирой и дернул. Норманн пытался оттянуть свое копье назад, я же ударил саксом ему в ребра. Клинок прошел сквозь кольца кольчуги, через кожу, чтобы заскрежетать по кости. Провернув оружие, я рванул его назад, когда чей-то меч со звоном ударил о мой щит. Финан прикрывал меня справа, нанося уколы саксом. Мой противник бросил копье, слишком длинное для боя в стене. Оно предназначено, чтобы прорывать вражеский строй, но в оборонительном бою почти бесполезно. Норманн потянул свой сакс, но не успел тот покинуть ножны, как я полоснул Осиным Жалом по его лицу, украшенному наколкой с воронами. Лезвие нанесло широкую рану, хлынувшая кровь ослепила недруга и окрасила алым его короткую бороду. Еще удар, на этот раз укол в горло, и он повалился наземь, а человек в следующем за ним ряду распластался поверх упавшего в выпаде, который отклонил мой щити скользнул по руке сына. Я едва не споткнулся о лежащего. Тот еще пытался достать меня саксом.
– Добей! – крикнул я стоящему за мной и толкнул щитом мечника, который с рычанием вытянулся в очередном выпаде. Мой щит врезался ему в корпус, и я ударил Осиным Жалом вниз, вспоров противнику бедро от паха до колена. Клинок обрушился на мой шлем. Над головой раздался свист топора, и я быстро присел, вскинув щит; секира разрубила железный обод, расщепила ивовую доску и наклонила щит над головой. Но я видел кровоточащее бедро и уколол снова, на этот раз снизу вверх, нанеся коварный удар, который заставляет мужчин орать и выводит из боя. Финан взмахом сакса отделил секирщику щеку от челюсти, потом кольнул, целя в глаз. Располагавшийся за мной Гербрухт выхватил секиру и обрушил на врага. Так как я присел, фриз решил, будто я ранен, и, протолкавшись мимо меня, с яростным рыком крутанул тяжелой секирой со всей своей недюжинной силой. Меч ранил его в грудь, но скользнул вверх, а топор гиганта раскроил шлем и череп неприятеля пополам, в воздухе повис кровавый туман, а по моему шлему забарабанили ошметки мозгов. Я стоял, прикрывая Гербрухта щитом. Слева от меня пробивался Утред, наступив ногой на лицо павшего неприятеля. Мы срубили две передние шеренги Рагналла, а задние отступили, избегая наших окрашенных алым щитов, обагренных кровью клинков и звериной ярости.
И я снова услышал треск и вопли и хотя видеть не мог, но почувствовал сотрясение слева и понял: к бою присоединились свежие силы.
– За шлюху! – взревел я. – За шлюху!
Дикий это был вопль. Зато пришла радость битвы, упоение смертью. Слева от моего сына вырос Фолькбальд, силой не уступавший Гербрухту и вооруженный топором на короткой рукояти. Оружие было утяжеленное, и с его помощью фриз оттягивал щит врага вниз, а Утред тем временем бил поверх обода. Под моим щитом проскользнуло копье и ударило в стальное кольцо на сапоге. Я наступил на лезвие, сунул Осиное Жало в прогал между щитами и ощутил, как оно вонзилось в плоть. Я напевал песню без слов. Финан наносил саксом короткие быстрые уколы промеж щитов, кромсая предплечья противников, пока те не роняли оружие, и тогда втыкал клинок им в ребра. Фолькбальд отбросил расщепленный щит и размахивал секирой, выкрикивая фризский клич. Он крушил острым лезвием шлемы и черепа, окружая себя кучей окровавленных трупов, и приглашал живых подойти и умереть. Где-то впереди, неподалеку, я разглядел знамя Рагналла.
– Рагналл, ублюдок! – завопил я. – Сморщенный кусок дерьма! Иди и сдохни, сволочь! За шлюху!
Ах, это безумие боя! Мы боимся его, наслаждаемся им, его воспевают поэты. И когда оно растекается по жилам, как огонь, приходит настоящее безумие. Это радость! Страх исчезает без следа, человек чувствует себя бессмертным, видит, как бежит враг, знает, что неуязвим, что даже боги попятятся от его клинка и окровавленного щита. И я продолжал напевать ту дикую песнь, песнь убийства – звук, который покрывает стоны умирающих и крики раненых. Страх питает безумие боя – вернее, превращение страха в свирепое забвение. Ты побеждаешь в «стене щитов» благодаря тому, что становишься более диким, чем твой враг, обращаешь его свирепость обратно в ужас.
Я хотел убить Рагналла, но не мог разглядеть его, а видел только ободья щитов, бородатые лица, клинки, оскалы. Вот человек выплевывает из окровавленного рта зубы, вот мальчишка рыдает, призывая мамочку, вот другой заливается слезами на земле и трясется. Раненый стонет и катается по траве; мне показалось, будто он пытается поднять сакс и ударить меня, и я вонзил Осиное Жало ему в глотку, и в лицо мне брызнул горячий фонтан. Проклиная врага, я надавил, потом дернул меч назад, заметил коротышку, появившегося справа. Я двинул клинком с неудобной руки, попал, и недомерок осел и заорал:
– Отец!
Оказалось, что это не мужчина, а мальчишка.
– Отец! – Этот второй крик издал мой сын, оттаскивая меня назад.
Малец дрожал и плакал, истерически всхлипывая, хватал ртом воздух, лицо его было покрыто кровью. Я поднял его. Я не понял. Просто увидел, как он появился справа от меня, и рубанул, но парнишке было всего лет девять или десять, а я наполовину отрубил ему левую руку.
– Все кончено, – твердил Утред, удерживая мою руку с мечом. – Все кончено.
Конечно, кончено было не все. Воины еще ударяли щитами о щиты, клинки рубили и кололи, но собственные соратники Рагналла обратились против него. Ирландцы вступили в бой, но на нашей стороне. Обрушившись на дружинников Рагналла, они издавали свой боевой клич, напоминавший высокий, до визга, крик. Ярлы, чьих жен мы вернули, тоже пошли против морского конунга, и из всей его тысячной рати осталась горсть, человек примерно двести, но и те были окружены.
– Хватит! – кричал Сигтригр. – Хватит! – Он где-то раздобыл коня и вскочил в седло. Его окровавленный меч указывал на людей, пытающихся убить его брата. – Хватит! Пусть живут! – скомандовал зять.
Его брат находился в кольце воинов, еще дравшихся за него. Когда битва стихла, эти малочисленные и окруженные бойцы опустили оружие.
– Присмотри за мальчонкой, – бросил я сыну.
Парнишка скорчился над своим убитым отцом, судорожно рыдая. Таким был и я под Эофервиком, промелькнула у меня мысль. Сколько лет было мне тогда?
– Мы старые? – спросил я у Финана.
– Слишком старые, господин.
На его лице была кровь, она капала с седой бороды.
– Ты ранен? – осведомился я. Он мотнул головой. На голове у него по-прежнему красовался шлем брата с золотой короной, в которой удар меча оставил зазубрину.
– Вернешься домой? – обратился я к нему.
– Домой? – Мой вопрос озадачил его.
– В Ирландию, – напомнил я и глянул на его корону. – Король Финан.
– Господин, я дома. – Он улыбнулся.
– А твой брат?
Финан пожал плечами:
– Ему теперь до конца дней придется мучиться позором. С ним все кончено. А еще, – тут мой друг перекрестился, – негоже человеку убивать собственного брата.
А вот Сигтригр убил своего. Он предложил жизнь тем из воинов, кто сдастся, и, когда они оставили Рагналла, зять сразился с ним в честном поединке. Я не смотрел, но потом узнал, что Сигтригр заработал рану в бедре и сломанное ребро.
– Биться он умел, – довольно заявил молодой ярл. – Но я лучше.
Я обвел взглядом людей на лугу. Их были сотни.
– Теперь они все твои, – сказал я зятю.
– Мои, – согласился он.
– Тебе стоит вернуться в Эофервик, – посоветовал я. – Раздавай земли, но позаботься о том, чтобы у тебя оставалось достаточно воинов для защиты городских стен. Четыре человека на каждые пять шагов. Часть гарнизона могут составлять мясники, пекари, кожевники и поденщики, но разбавь их своими дружинниками. И возьми Дунхолм.
– Возьму. – Он посмотрел на меня, широко улыбнулся, и мы обнялись. – Спасибо.
– За что?
– За то, что сделал свою дочь королевой.
На следующее утро я увел своих людей. В битве мы потеряли шестнадцать человек, всего шестнадцать, однако еще сорок были слишком тяжело ранены, чтобы их перевозить. Я прижал к груди дочь, потом склонился перед ней, ведь это была настоящая королева. Сигтригр попытался вручить мне свою большую золотую цепь, но я отказался.
– Золота у меня вдоволь, – объяснил я ему. – А ты теперь раздающий золото. Будь щедр.
И мы вернулись в Мерсию.
* * *
С Этельфлэд я встретился шестью днями позже. Произошло это в главном доме Сестера. Там присутствовали Кинлэф, Мереваль, Осферт и юный принц Этельстан. Были там и мерсийские воины, те, кто не погнался за Рагналлом к северу от Ледекестра. Среди собратьев-священников стояли Сеолнот и Сеолберт. Другой мой сын, отец Освальд, тоже находился в зале и покровительственно близко держался от вдовы епископа Леофстана, сестры Гомерь, она же Мус. Та улыбнулась мне, но, когда я ожег ее взглядом, улыбка разгладилась.
Я не почистил кольчугу. Дождь смыл большую часть крови, но прорванные клинками звенья остались на месте, и кожа поддевки пропиталась кровью. Шлем был прорублен сбоку ударом секиры, который я почти не ощутил в пылу битвы, но голова до сих пор гудела от тупой боли. В большой зал я вошел вместе с Утредом, Финаном и Рориком. Так звали мальчишку, того самого, которого я ранил в бою. У него было такое же имя, как у сына Рагнара, товарища моих детских лет. Рука у нынешнего Рорика заживала, на самом деле уже поджила достаточно для того, чтобы он мог держать в ней тяжелый бронзовый ковчежец с изображениями святых на стенках и Христа во славе своей на крышке. Рорик был славный мальчуган, русоволосый и голубоглазый, с волевым лицом, в котором угадывалось озорство. Матери он никогда не знал, а его отца убил я.
– Это Рорик, – представил я парня Этельфлэд и компании. – Он мне как сын. – Я дотронулся до амулета в виде золотого молота, висящего у мальца на шее. Амулет принадлежал его отцу, как и меч, который висел, волочась по полу, у него на поясе, перехватывающем тощий живот. – Рорик из тех, кого вы называете язычниками, и останется язычником. – Я глянул на священников, и только отец Освальд не отвел взгляда и кивнул. – У меня есть дочь, – продолжил я, поворачиваясь к Этельфлэд, сидевшей в кресле, сходившем в Сестере за трон. – Теперь она королева Нортумбрии. Ее муж – король. Он дал клятву не нападать на Мерсию. Также он в знак добрососедства уступает тебе часть мерсийских земель, находящихся в данный момент под властью данов, и готов заключить с тобой договор.
– Благодарю, господин Утред, – отозвалась Этельфлэд. Лицо ее было непроницаемо, но она встретилась со мной взглядом и задержала его на миг, чтобы потом опустить на мальчишку рядом со мной. – Рорик, добро пожаловать.
– Госпожа, думается, будет лучше иметь на троне Нортумбрии дружественно настроенного язычника, – продолжил я, – потому как мужчины Мерсии слишком трусливы, чтобы вторгаться в ту страну. – Тут я посмотрел на Кинлэфа. – Даже преследуя своих врагов.
Кинлэф обиделся.
– Я… – начал он, но осекся.
– Ты – что? – с вызовом спросил я.
Кинлэф поглядел на Этельфлэд в поисках поддержки, но не нашел ее.
– Я следовал совету, – промямлил он наконец.
– Совету попа? – уточнил я, вперив взгляд в Сеолнота.
– Нам был дан приказ не входить в Нортумбрию, – оправдывался Кинлэф.
– Тебе следует поучиться у господина Утреда, что бывает время, когда приказы приходится нарушать, – вмешалась Этельфлэд, глядя на меня, хотя обращалась к Кинлэфу. Потом повернулась к нему, и в голосе ее зазвенел лед. – Ты принял ошибочное решение.
– Но оно обошлось без последствий, – заявил я, посмотрев на отца Сеолнота, – потому что Тор и Один услышали мои молитвы.
По губам Этельфлэд пробежала тень улыбки.
– Господин Утред, ты отобедаешь сегодня с нами?
– Да, и уеду завтра, – ответил я. – Вместе с моими людьми и их семьями. – Я посмотрел на боковую стену зала, где жалась в тени Эдит. – И с тобой, – добавил я. Она кивнула.
– Завтра? Ты уезжаешь? – В тоне Этельфлэд звучали удивление и негодование.
– С твоего позволения, госпожа.
– Куда?
– На север, госпожа. На север.
– На север? – Правительница нахмурилась.
– Но прежде чем я уеду, я хотел бы преподнести тебе подарок, – заявил я.
– Куда именно на север?
– Госпожа, у меня на севере есть дело, – ответил я кратко, потом тронул Рорика за плечо. – Ступай, парень, поставь это к ее ногам.
Мальчик протащил бронзовый ковчежец мимо очага, опустился на колено и со стуком поставил свою ношу у трона Этельфлэд. Потом вернулся ко мне, волоча здоровенный меч по увядшему камышу, устилающему пол зала.
– Госпожа, я собирался преподнести тебе Эофервик, – признался я, – но отдал город Сигтригру. В замен же принес тебе этот подарок.
Она догадалась о содержимом ящика прежде, чем его открыли, но все равно щелкнула пальцами. Из тени выступил слуга, склонился и откинул тяжелую крышку. Люди вытягивали шеи, стараясь заглянуть внутрь, и я услышал возмущенное шипение иных из священников, но Этельфлэд только улыбнулась. Из ковчежца корчила рожу окровавленная голова Рагналла.
– Спасибо, господин Утред, – спокойно промолвила она. – Это воистину щедрый дар.
– Который ты хотела, – отозвался я.
– Да.
– Госпожа, тогда, с твоего позволения, – я поклонился, – мои труды окончены, и я могу отдохнуть.
Она кивнула. Я махнул Эдит и направился к большим дверям зала.
– Господин Утред! – окликнула меня Этельфлэд, и я обернулся. – Какое дело у тебя на севере?
Я помешкал, потом сказал правду:
– Госпожа, я хозяин Беббанбурга.
И это так. У меня есть старинный пергамент, где сказано, что Утред, сын Утреда, суть законный и единственный владелец земель, тщательно размеченных камнями и канавами, дубами и ясенями, болотом и морем. Это суровые земли под ветреным небом, омываемые волнами, и их украли у меня.
Пора заняться моими делами на севере.
Историческая справка
Епископат Честерский существовал непродолжительное время в XI веке, но в полном смысле слова епископский престол там был учрежден только в 1541 году, так что Леофстан и его диоцез целиком являются плодом вымысла. Признаюсь честно, что большая часть «Воинов бури» вымышлена – легенда, вплетенная в канву реальных исторических событий.
Первооснова для всех романов об Утреде – повесть о возникновении Англии, и, пожалуй, самым удивительным обстоятельством является то, как мало нам об этом известно. С момента, когда начинается сага об Утреде, до правления Альфреда Великого не существовало такой страны, как Англия, или, как ее станут называть, Инглаланд. Со времен ухода римлян в начале V века Британия раскололась на множество маленьких королевств. К эпохе Альфреда будущая Англия была разделена на четыре части: Уэссекс, Мерсию, Восточную Англию и Нортумбрию. Даны захватили Восточную Англию и Нортумбрию и удерживали большую часть Мерсии. В какой-то момент казалось, что даны одолеют и Уэссекс, и главным достижением Альфреда стало спасение последнего саксонского королевства от этой угрозы. История последующих событий описывает, как англичане медленно отвоевывали свои земли, постепенно продвигаясь из Уэссекса на север. Этельфлэд, дочь Альфреда, была правительницей Мерсии, и ей предстояло освободить большую часть севера центральных земель от датского господства. Именно при Этельфлэд Сестер – современный Честер – был возвращен саксам. Именно ею были построены крепости в Брунанбурге и на Эдс-Байриге, хотя в последней гарнизон размещался лишь непродолжительное время.
Крепости в Сестере, Брунанбурге и Эдс-Байриге не просто защищали Мерсию от вторжений из подвластной данам Нортумбрии. Норманны занимали большую часть восточного побережья Ирландии и в начале X века находились под серьезным давлением со стороны ирландских королей. Многие скандинавы бросили владения в Ирландии и обратили алчные взоры на Британию. Форты Этельфлэд охраняли реки от этих вторжений. Норманны высадились севернее, главным образом в Камбрии, и одним из них был и Сигтригр. Он на самом деле стал королем Эофервика.
Читатели, проведшие, подобно мне, слишком много утомительных часов в воскресной школе, припомнят, что Гомерь была блудницей, на которой женился пророк Осия. Историю о двух медведицах, растерзавших сорок два мальчика по велению Божьему, можно найти в Четвертой книге Царств, главе второй.
История создания Англии пропитана кровью. Со временем северяне (даны и норманны) слились посредством взаимных браков с саксами, но до тех пор, пока стороны отстаивали свое право владеть землей, война продолжалась. Утред переместился из Уэссекса на юге к северным границам Мерсии. У него есть причины идти еще дальше на север, поэтому он выступит в поход вновь.
Читать бесплатно другие книги:
