Воины бури Корнуэлл Бернард

Мой сын.

Я отрекся от него, лишил наследства, изгнал. И вот теперь враг вернул мне его, но уже не мужчиной. Его оскопили. Кровь на его одежде запеклась.

– Он умирает, – печально сообщил епископ Леофстан и перекрестил бледное лицо Утреда.

Его звали Утредом – в нашей семье это имя всегда давали старшему сыну. Я забрал у него имя, когда сын стал христианским попом. И нарек его Иудой, сам же он величал себя Освальдом. Отец Освальд славился своей честностью и набожностью и еще тем, что был моим сыном. Моим лишним сыном. Я опустился рядом с ним на колени и окликнул прежним именем:

– Утред? Утред!

Но он отозваться не мог. Пот покрывал его лоб, тело била дрожь. Издав тот единственный отчаянный крик, он словно лишился возможности говорить. Бедняга пытался, но не мог вымолвить ни слова, только скулил от жестокой боли.

– Он умирает, – повторил епископ Леофстан. – Мой лорд, у него предсмертная горячка.

– Так спаси его! – рявкнул я.

– Спасти?

– Это ведь твое ремесло – исцелять чертовых больных? Вот и исцели его.

Епископ уставился на меня, вдруг испугавшись.

– Моя жена… – начал он, но осекся.

– Что с ней?

– Мой лорд, она исцеляет недужных, – объяснил поп. – В прикосновении ее рук кроется сила Господня. Это ее призвание.

– Тогда несем его к ней.

Фолькбальд, один из моих фризских воинов, человек недюжинной силы, взял Утреда на руки, как ребенка, и мы поспешили в город, следуя за священником, рысившим впереди. Он привел нас к одному из самых внушительных римских домов на главной улице – дому с глубокой аркой, ведущей в обрамленный колоннами внутренний двор, из которого дюжины дверей вели в большие комнаты. Дом был вроде моего сестерского, и я уже собирался съехидничать насчет пристрастия епископа к роскоши, но тут увидел, что колоннада забита больными, лежащими на соломенных матрасах.

– Места внутри на всех не хватает, – пояснил епископ и посмотрел, как калека-привратник поднял короткую железную полосу и ударил по второй такой же, подвешенной к потолку арки. Она издала дребезжащий звук не хуже моего набатного колокола. Женщины, укутанные в плащи и в надвинутых капюшонах, поспешили к темным дверям.

– Сестры сторонятся общества мужчин, – объяснил Леофстан, – если только мужчины не болящие, умирающие или раненые.

– Это монахини? – спросил я.

– Послушницы, – ответил он. – Услада сердца моего! В большинстве своем это бедные женщины, стремящиеся посвятить себя служению Христу, но есть среди них и грешницы. – Леофстан перекрестился. – Падшие… – Тут он помедлил, будто заставлял себя произнести следующие слова: – Уличные женщины, мой лорд! Из подворотен! Но все они суть создания, которых мы возвращаем в лоно Божье.

– Шлюхи, хочешь сказать?

– Падшие женщины. Ну да.

– И ты тут живешь с ними? – язвительно осведомился я.

– О нет, мой лорд! – Вопрос скорее позабавил, чем оскорбил его. – Это было бы неподобающе! Боже мой, нет! Мы с моей дорогой женой обитаем в небольшой хибарке за кузницей. Я, хвала Господу, не отношусь к болящим, умирающим или раненым.

Привратник опустил наконец железную полосу, и, едва протяжное эхо замерло, через двор к нам направилась высокая худая женщина. У нее были широкие плечи, мрачное лицо и здоровенные, как лопаты, ручищи. Леофстан и сам не из мелких, но эта баба возвышалась над ним.

– Епископ? – резко произнесла она. Скрестив руки, женщина в упор воззрилась на Леофстана, глядя на него сверху вниз.

– Сестра Имма, это тяжело раненный священник, – сообщил прелат, указав на окровавленную фигуру на руках у Фолькбальда. – Ему нужна помощь моей жены.

Сестра Имма, которая, если судить по наружности, могла стать приобретением для «стены щитов», огляделась и наконец указала на угол колоннады.

– Вот там есть место…

– Ему нужно выделить особую комнату, – прервал я ее. – И кровать.

– Он будет…

– У него будут комната и кровать, – резко повторил я. – Или ты хочешь, чтобы мои воины очистили это треклятое место от христиан? Женщина, я командую в этом городе, а не ты!

Сестра Имма вскинулась и уже хотела возразить, но епископ успокоил ее:

– Сестра, мы подыщем комнату!

– И вам нужно больше места, – добавил я. – На грядущей неделе у вас будет самое малое сотня раненых. – Я обернулся и поманил пальцем Ситрика. – Подыщи помещения для епископа. Два дома, три! Место для раненых!

– Раненых? – недоуменно спросил Леофстан.

– Епископ, предстоит бой, – сердито напомнил я. – И нешуточный.

Наконец моему сыну нашли комнату – мы пересекли двор и через узкую дверь протиснулись в тесную каморку, где уложили на постель. Раненый бормотал что-то, и я наклонился послушать, но слова были бессвязные. Потом он свернулся, поджав ноги, и заскулил.

– Излечи его, – рявкнул я сестре Имме.

– Если будет такова воля Божья.

– Такова моя воля!

– Сестра Гомерь позаботится о нем, – сообщил епископ Имме, бывшей, видимо, единственной сестрой, которой не возбранялось иметь дело с мужчинами. И обязанность ей явно не была в тягость.

– Сестра Гомерь – это твоя жена? – спросил я, припомнив странное имя.

– Так и есть, хвала Господу, – подтвердил Леофстан. – Что за удивительное и милое создание притом!

– Имя чудное, – промолвил я, глядя на сына, который стонал на постели, корчась от боли.

Епископ улыбнулся:

– Мать нарекла ее Сунгифу, но, когда жена возродилась во Христе, милые сестры дали ей новое имя. Вот так моя дорогая Сунгифу стала известна как сестра Гомерь. И с новым именем Бог даровал ей искусство врачевания.

– Воистину так, – серьезно подтвердила сестра Имма.

– Она позаботится о раненом, – заверил меня Леофстан. – А мы помолимся за него!

– Как и я, – добавил я, коснувшись молота, висящего на шее.

И ушел. В воротах обернулся и увидел, как закутанные в плащи и капюшоны сестры выползают из потайных мест. Две вошли в комнату сына, и я вновь прикоснулся к молоту. Мне казалось, что я ненавижу старшего сына, но это было не так. Я оставил его там страдать от жестокой раны. Он дрожал, истекал потом, стонал и лепетал в бреду что-то несвязное, но не умер ни в тот день, ни на следующий.

Я вершил месть.

* * *

Боги любили меня, потому что в тот вечер они наслали хмурые облака, приплывшие с запада, – низкие и черные; они появились в одночасье, нагромоздились слоями, затянув закатное небо и скрыв заход солнца. Вместе с тучами пришли дождь и ветер. А еще они подарили нам шанс, правда шанс этот вызвал раздор.

Спор вспыхнул в главном доме Сестера, а на мощеных римских улицах за его стенами цокали кони. Копыта могучих боевых скакунов отплясывали по каменным плитам, было слышно ржание и фырканье лошадей, которых люди пытались оседлать под проливным дождем. Я собирал отряд всадников – воинов бури.

– Это оставит Сестер беззащитным! – возмущался Мереваль.

– Город будет оборонять фирд, – ответил я.

– Фирду не устоять без дружинников! – горячился Мереваль.

Он редко перечил мне и на деле всегда был самым преданным сторонником, даже когда служил Этельреду, ненавидевшему меня. Но мое предложение, высказанное той непогожей ночью, встревожило его.

– Фирд может сражаться, – соглашался он, – но ему необходимы опытные воины в качестве поддержки!

– На город не нападут немедленно, – рявкнул я.

Раскат грома заставил обитающих в большом зале собак забиться в темные углы. Дождь молотил по крыше, десятками струек просачиваясь через древнюю римскую черепицу.

– А для чего еще вернулся Рагналл, если не напасть на нас? – осведомилась Этельфлэд.

– Он нападет не сегодня. И не завтра, – убеждал я. – Это дает нам шанс врезать ублюдку.

Я облачился для боя. Под лучшую свою кольчугу надел кожаный камзол до колен, подпоясав его широким поясом с подвешенным к нему Вздохом Змея. Кожаные штаны заправил в высокие сапоги, подбитые железными полосками. Предплечья густо украсил браслетами воина. Годрик держал мой шлем с волком на гребне, копье с крепким древком и щит с оскаленной волчьей головой Беббанбурга, нарисованной поверх окованных стальным ободом ивовых досок. Я облачился для кровопролития, и большинство собравшихся в зале пугала эта перспектива.

Кинлэф Харальдсон, юный любимчик Этельфлэд, который, по слухам, должен был жениться на ее дочери, встал на сторону Мереваля. До этих пор он избегал противостоять мне, уходил от любых столкновений при помощи лести и согласия, но это мое предложение выбило его из колеи.

– Мой господин, что изменилось? – подчеркнуто уважительно спросил он.

– Изменилось?

– Когда Рагналл стоял тут перед тобой, ты не захотел вести людей в лес.

– Ты опасался засады, – вставил Мереваль.

– Его воины были на Эдс-Байриге, – объяснил я. – Это был его оплот, его крепость. Какой смысл проводить людей через засаду и положить их под стенами форта?

– У него по-прежнему есть… – начал Кинлэф.

– Нет у него ничего! – отрезал я. – Мы не знали, что стены сделаны для вида! Мы считали форт настоящей крепостью! Теперь это просто холм.

– Он превосходит нас числом, – уныло напомнил Мереваль.

– И всегда будет превосходить, если мы не перебьем столько его людей, что сами получим численный перевес.

– Правильно будет… – вступила было Этельфлэд, но осеклась.

Она сидела в большом кресле, настоящем троне по сути, и на нее падал мерцающий свет центрального очага. Правительница внимательно слушала, переводя взгляд с одного выступающего на другого, на лице ее отражалась тревога. Позади нее кучковались попы, которым мой план тоже казался рискованным.

– Что будет правильно? – подбодрил ее я, но Этельфлэд только покачала головой, как бы давая понять, что получше все взвесила и не сочла нужным озвучивать мысль.

– Правильно будет обеспечить неприступность Сестера! – твердо заявил отец Сеолнот. Послышался гул одобрения, и Сеолнот, ободренный поддержкой, вышел и встал в свете очага рядом с креслом Этельфлэд. – Сестер – новейшая из наших епархий. Он господствует над большой округой крестьянских земель! Контролирует морской путь. Это оплот против валлийцев! Он защищает Мерсию от северных язычников! Его нельзя потерять! – Церковник резко смолк, видимо вспомнив про то, какую свирепость пробуждают во мне обычно военные советы со стороны священников.

– Обратите сердце ваше к укреплениям его, – прошепелявил его брат беззубым ртом, – чтобы пересказать грядущему роду!

Я уставился на Сеолберта, пытаясь понять, не вылетели ли у него и мозги вслед за зубами, но остальные священники зашушукались и согласно закивали.

– Это слова из псалма, – растолковал мне слепой отец Кутберт.

Кутберт единственный из попов поддерживал меня, но он всегда был чудаком.

– Нам нечего будет пересказать грядущему роду, если потеряем укрепления! – прошипел Сеолберт. – Нам должно оборонять их! Мы не можем оставить стены Сестера.

– Таковы слова Господа, да славен будет Господь, – подхватил Сеолнот.

Кинлэф улыбнулся мне.

– Только глупец не послушает твоего совета, – заявил он со снисходительной лестью. – И победа над Рагналлом – наша цель, разумеется, но защита Сестера – не менее важное дело!

– А оставить стены пустыми… – уныло начал Мереваль, но не довел мысль до конца.

Раздался очередной удар грома. Дождевая вода лилась через дыру в крыше и шипела, попадая в очаг.

– Глас Божий! – заявил отец Сеолнот.

Какого из богов? Бог грома – это Тор. Меня подмывало напомнить им про это, но тем самым я только обозлил бы их еще сильнее.

– Нам следует переждать бурю, – вещал Сеолберт. – И гром есть знак, что нам не нужно покидать эти стены.

– Нам необходимо остаться… – начала Этельфлэд, но ее прервали.

– Милостивая госпожа, простите меня! – произнес епископ Леофстан. – Прошу, простите!

Этельфлэд ожгла его гневным взглядом, но заставила себя любезно улыбнуться.

– Епископ?

– Как заповедал нам Господь? – спросил прелат, выходя на открытое пространство перед очагом, где на его рясу попали капли дождя. – Разве сказал Он нам, что следует сидеть по домам? Наказывал скорчиться перед огнем в хижине? Велел своим ученикам запереть дверь и сгрудиться у очага? Нет! Он разослал своих учеников в разные стороны! По двое! А почему? Потому что дал им власть одолеть врага!

Говорил Леофстан страстно, и, к своему удивлению, я осознал, что он выступает в мою поддержку.

– Царствие Небесное не распространится всюду, если сидеть дома, – с жаром продолжил епископ. – Но следует идти прочь, как завещал нам наш Господь!

– Святой Марк, – отважился промолвить один очень молодой священник.

– Хорошо, отец Олберт, – похвалил епископ. – Эту заповедь действительно можно отыскать в Евангелии от Марка!

Очередной громовой раскат сотряс ночь. Ветер усиливался, завывая во тьме, и собаки в зале скулили. Дождь полил еще пуще, струйки воды сверкали в свете очага и с шипением падали в жаркое пламя.

– Нам заповедали идти! – воскликнул Леофстан. – Идти и побеждать!

– Епископ… – начал было Кинлэф.

– Пути Господни неисповедимы, – продолжил прелат, не удостоив Кинлэфа ответом. – Я не могу объяснить, ради чего Бог благословил нас, послав лорда Утреда, зато знаю одно: лорд Утред побеждает в битвах! Он великий воин, сражающийся за Господа! – Он вдруг смолк и дернулся, и я вспомнил про его внезапные боли. На миг показалось, что он умирает, – рука сжала рясу там, где сердце. Потом лицо его разгладилось. – Есть ли тут воин более великий, нежели лорд Утред? – вопросил епископ. – Если есть, то пусть таковые встанут!

Большинство присутствующих и так стояли, но, похоже, вполне понимали смысл предложения Леофстана. Тот продолжал:

– Знает ли кто-нибудь о войне больше лорда Утреда? Найдется ли тот, кого враг боится сильнее? – Прелат замолчал, выжидая, но никто не произнес ни слова и не сдвинулся с места. – Я не спорю, что он прискорбно заблуждается в отношении нашей веры и ему необходима Божья милость и прощение Христово, но Бог дал нам его, и не должно отвергать сей дар. – Леофстан поклонился Этельфлэд. – Госпожа, прости мне мое скромное мнение, но я прошу тебя прислушаться к лорду Утреду.

Я готов был расцеловать его.

Этельфлэд обвела зал взглядом. Вспышка молнии высветила дыру в крыше, следом раздался могучий удар грома, от которого вздрогнуло небо. Народ переминался с ноги на ногу, но возразить епископу никто не решился.

– Мереваль, ты остаешься в городе с сотней воинов. – Этельфлэд встала, давая понять, что прения окончены. – Все остальные… – она на миг заколебалась, посмотрела на меня, потом приняла решение, – идут с господином Утредом.

– Мы выступим за два часа до рассвета, – сообщил я.

– Мне мщение! – радостно заявил епископ.

Он ошибался. Мщение принадлежало мне.

Мы выходили из Сестера, чтобы напасть на Рагналла.

* * *

Я вел во тьму почти восемь сотен воинов. Мы выехали из северных ворот в бурю, равной которой по свирепости я не припомню. Гром сотрясал небо, молнии рассекали тучи, дождь лил как из ведра, а ветер завывал, будто души проклятых. Под моим началом шли две дружины: моя и Этельфлэд – воины Мерсии, ратники бури, все верхом на добрых конях, все в кольчугах, с мечами, копьями и секирами. Епископ Леофстан стоял над воротами и благословлял нас, а голос его уносило ветром.

– Вы вершите дело Божье! – напутствовал нас он. – Господь с вами, на вас Его благословение!

Божьим делом было сокрушить Рагналла. И разумеется, тут крылся риск. Быть может, именно в эту минуту в промозглой тьме норманны подкрадываются к Сестеру, таща лестницы и готовые умереть или победить на сложенных римлянами стенах. Но это вряд ли. Мне не требовались ни гадания, ни разведчики, чтобы быть уверенным в том, что Рагналл еще не готов к приступу.

Рагналл двигался стремительно. Он повел свою многочисленную армию в поход к Эофервику. Этот город, ключ к северу, пал без боя, и тогда Рагналл повернул и нацелился на Сестер. Воины ярла шли без передышки. Они измотаны. Дойдя до Эдс-Байрига, они обнаружили, что форт превратился в окровавленные руины. Теперь же их ждала набитая обороняющимися римская крепость. Войску требуется пара дней, а то и больше, чтобы приготовиться, сколотить лестницы, обеспечить себя провизией и дать время отставшим подтянуться.

Мереваль и прочие были правы, разумеется. Самый простой и верный способ удержать Сестер заключался в том, чтобы сидеть за его высокими стенами и позволить воинам Рагналла расшибить лоб о камень. Норманны будут гибнуть. Собралась большая часть фирда, вооруженная топорами, мотыгами и копьями. Крестьяне захватили с собой семьи и скот, поэтому улицы заполнены коровами, свиньями и овцами. Стены Сестера защищены надежно, хотя это не удержит Рагналла от попытки взять их. Но, затворившись в городе и ожидая приступа, мы отдавали всю округу на милость ярла. Он предпримет штурм, и тот, скорее всего, провалится, но численность его войска такова, что оно сможет пережить это поражение и пойдет на новый приступ. В промежутке между атаками войско станет производить набеги вглубь Мерсии, жечь и убивать, брать рабов и захватывать скот. А армия Этельфлэд будет сидеть запертая в Сестере, не в силах помочь той земле, которую поклялась оборонять.

Поэтому я хотел прогнать морского конунга от Сестера. И немедля нанести сильный удар.

Я выбрал время во тьме на исходе ночи, под покровом насланной по воле Тора бури, под грохот его молний, среди ветра и дождя, данных богами. Я посею хаос. Рагналл устроил себе на Эдс-Байриге оплот, но теперь у него нет иного оплота, кроме щитов своих воинов, а воины эти измотаны стихией, устали и озябли, и мы скакали, чтобы убить их.

И убить Бриду. Я думал о сыне, о моем оскопленном сыне, корчащемся от боли на своей койке, и, прикасаясь к рукояти Вздоха Змея, давал себе зарок, что клинок отведает крови, прежде чем встанет солнце. Я хотел найти Бриду, эту колдунью, изуродовавшую моего отпрыска, и клялся, что заставлю злобную тварь кричать так, что ее голос перекроет даже самый сильный гром Тора.

Людей Этельфлэд возглавлял Кинлэф. Я бы предпочел Мереваля, но правительница хотела оставить для защиты Сестера надежного человека. Она наказала своему фавориту подчиняться мне. Этельфлэд и сама, конечно, желала пойти, но в кои веки я одержал победу в споре, заявив, что беспорядочный бой в полумраке непогожего рассвета – не место для правительницы.

– Госпожа, там будет резня, – сказал я ей. – Резня, и ничего больше. И если ты пойдешь, мне придется выделить тебе охрану, и эти воины не смогут участвовать в побоище. Мне нужны все они до единого, и я не хочу переживать, цела ты или нет.

Этельфлэд неохотно согласилась с доводами и отрядила вместо себя Кинлэфа. Теперь он держался рядом со мной и молчал. Ехали мы медленно, спешить не требовалось. Иного света, кроме как от беспрестанных вспышек молний, устремляющихся к земле и заливающих небо серебром, не было, но я и не нуждался в свете. Задача наша была проста. Надо посеять хаос, а для этого требовалось всего лишь добраться до лесной опушки, дождаться, когда первый серый луч рассвета отделит деревья от тени и мы сможем без помех начать бойню.

В сполохе молнии стало видно, что мы достигли конца пустоши. Впереди – только мрак, скрывающий деревья, кусты и призраков. Мы остановились под потоками дождя. Финан подвел своего коня к моему. Я слышал, как поскрипывает его седло и как копыта скакуна чавкают по сырой земле.

– Проследи, чтобы парни рассыпались широкой цепью, – напомнил я.

– Проследил, – проворчал Финан.

Я приказал всадникам образовать восемь отрядов. Каждый выдвигался сам по себе, без оглядки на остальных. Мы как грабли с восемью зубьями – грабли, что должны прочесать лес. Единственное правило, которому необходимо следовать, – убить как можно больше и быстро отойти, пока враг строит «стену щитов». Сигнал к отступлению – звук рога. В Сестер я предполагал поспеть к завтраку.

Если только противник не извещен о нашем приближении. Если его часовые не заметили нас, когда вспышки молний Тора вырвали из тьмы серебристые силуэты всадников. Если враги не сомкнули уже окованные железом щиты, образовав стену, сулящую нам верную смерть. Именно в миг ожидания разум уползает в пещеру трусости и скулит, прося пощады. Я думал обо всем, что могло пойти не так, и ощутил искушение избежать опасности, отвести войско в Сестер, расставить на стенах и дать неприятелям гибнуть в яростных атаках. Никто не осудит меня, если Рагналл поляжет под камнями Сестера: о его смерти сложат еще одну песнь в честь Утреда, и будут распевать ее за пирами по всей Мерсии. Я коснулся висящего на шее молота. По всей окраине леса воины нащупывали талисманы, шептали молитвы богам или Христу и чувствовали, как их до костей пробирает холод, который нельзя было объяснить только проливным дождем и порывистым ветром.

– Почти пора, – негромко произнес Финан.

– Почти, – согласился я.

Час волков – это предрассветный миг, мгновение между тьмой и светом, между ночью и утром. Красок нет, только серость, подобная стальному клинку или туману; серость, проглотившая призраков, эльфов и гоблинов. Лисы возвращаются в логова, барсуки уходят в норы, совы возвращаются в гнезда. Очередной удар грома сотряс небо. Я поднял лицо, дождевые капли заструились по нему, и я взмолился Тору и Одину. «Я совершаю это ради вас, – говорил я, – чтобы вас позабавить». Боги наблюдают за нами, вознаграждают нас, а подчас и наказывают. Три карги под сенью Иггдрасиля смотрят и улыбаются – и, быть может, острят свои ножницы. Я вспомнил об Этельфлэд, иногда такой холодной, а иногда так отчаянно тянущейся к теплу. Она ненавидит Эдит за ее преданность и любовь ко мне, а Эдит боится Этельфлэд. Вспомнил про Мус, это порождение тьмы, сводящее мужчин с ума. Интересно, боится ли она кого-нибудь? И вдруг она посланница не тьмы, но богов?

Я снова посмотрел на лес и на этот раз разглядел очертания деревьев, смутные в сумраке, различил и струи дождя.

– Почти, – повторил я.

– Бога ради, – промолвил Финан, и я заметил, как он осеняет себя крестом. – Если встретишь моего брата, – голос его стал громче, – он мой.

– Если встречу твоего брата, он твой, – пообещал я.

Годрик протянул мне тяжелое копье, но я предпочел меч и потому вытащил Вздох Змея из ножен, выставил перед собой и посмотрел на клинок, поблескивающий в темноте, подобно лучу серого света. Заржала лошадь. Я поднял оружие и поцеловал сталь.

– За Эостру и за Мерсию! – Тени под деревьями превратились в предметы: в кусты, в стволы, в листья, волнуемые ветром. Ночь еще не ушла, но уже наступил час волков. – Пошли! – скомандовал я Финану, потом возвысил голос до крика: – Вперед!

* * *

Пришло время стремительности и шума. Я съежился в седле, опасаясь низких сучьев, и дал Тинтрегу самому выбирать путь, просто подгоняя его. Занимался рассвет. Дождь шумел в листве, лес загудел от лошадиных копыт, ветер трепал верхние ветки, как припадочный безумец. Я ждал, что вот-вот запоет рог, сзывающий врагов к бою, но рога не было. На севере сверкнула молния, отбросив среди деревьев резкие тени, потом прогремел гром, и именно в этот миг я заметил впереди первый бледный огонек. Лагерные костры! Воины Рагналла расположились на полянах, и если он и расставил дозорных, то те не обнаружили нас, или нам удалось проскользнуть мимо них, и мерцание костров, сопротивляющихся ливню, становилось ярче. Я видел среди огней тени. Кто-то не спал. Похоже, подкидывал хворост в огонь и не догадывался, что мы несем погибель. Затем где-то далеко справа, где римская дорога уходила в лес, послышались крики, и я понял, что бойня началась.

Тот рассвет выдался жестоким. Рагналл считал, что мы отсиживаемся за стенами Сестера, запуганные казнями, устроенными им в праздник Эостры, а мы вместо этого обрушились на его воинов под раскаты грома, застав врасплох. Я вырвался из леса на поляну и увидел жалкие шалаши, наскоро сооруженные из веток. Из одного такого выполз человек, поднял голову и получил Вздохом Змея в лицо. Клинок ударил в кость, отдавшись мне в руку. Второй норманн бросился бежать, и я ткнул его острием меча в спину. Повсюду вокруг меня всадники сеяли раны и смерть.

– Идем дальше! – орал я. – Дальше!

Это был всего лишь обособленный лагерь на поляне, основной располагался где-то впереди. Зарево над темными деревьями указывало, что костры горят на вершине Эдс-Байрига, и я направился туда.

Снова в заросли. Наступающему рассвету мешали грозовые тучи, но я разглядел впереди широкое пространство, расчищенное от деревьев. Оно окольцовывало склоны Эдс-Байрига, и именно на нем, среди пней, встали лагерем основные силы Рагналла. Мы выскочили из леса, держа окровавленные мечи, и заметались среди перепуганных людей, рубя их. Женщины кричали, дети плакали. Мой сын вел отряд справа от меня, кося беглецов, ускользнувших от наших мечей.

Тинтрег сбил с ног какого-то норманна, тот упал в костер, взметнув тучу искр. У бедолаги вспыхнули волосы. Он заверещал, а я, рубанув справа налево, срезал еще одного врага. Тот несся с дико выпученными глазами, держа в руках кольчугу. Какой-то воин впереди выкрикивал ругательства, поджидая мою атаку с выставленным копьем; услышав стук копыт за спиной, он обернулся и рухнул под ударом фризского топора, раскроившего ему череп. Едва продравшие глаза люди перебирались через первый ров и земляной вал, а на вершине, где некогда стоял форт, запел рог. Я погнал коня на группу воинов, с силой рубанул Вздохом Змея. Рядом скакал Годрик, держа копье низко, чтобы вспарывать им животы. Тинтрег клацнул зубами, укусив кого-то в лицо, потом рванулся, когда небо над нами расколол удар грома. Мимо меня с радостным воплем пронесся Берг; за его мечом разматывались чьи-то кишки. Юнец взмахнул клинком, развернул коня и рубанул еще раз. Укушенный Тинтрегом крутанулся, прижимая ладони к изуродованному лицу, кровь просачивалась сквозь пальцы. Самым ярким в тот час волков были не костры, а кровь врагов, блестевшая в резких сполохах молний.

Я погнал коня к входу в разрушенный форт и увидел, что дорогу преграждает «стена щитов». Воины бежали, чтобы добавить к ней свои круглые щиты и расширить стену. Над норманнами вздымались флаги, но полотнища так намокли под дождем, что даже резкий утренний ветер не мог их расправить.

Мимо меня промчался мой сын, устремляясь к дороге.

– Брось их! – крикнул я ему.

По меньшей мере сотня воинов охраняла вход. Коннице их не сломить. Я был уверен, что Рагналл там, как и Брида, оба под своими намокшими стягами, но их смерть можно отложить на денек. Мы пришли сюда резать, а не пробивать «стену щитов».

Я сказал воинам, что, если каждый из них убьет по одному врагу, это уже почти уполовинит армию Рагналла. Мы в основном ранили, а не убивали, но раненый доставляет противнику куда больше хлопот, чем покойник. Труп можно похоронить или сжечь, оплакать и забыть, а раненые нуждаются в заботе. Вид соратника с выколотыми глазами, со вспоротым животом или с раздробленными костями, торчащими из мяса, вселяет в человека страх. Армия подранков – армия малоподвижная, исполненная ужаса, а мы замедлили Рагналла еще сильнее, загнав в лес его лошадей. Еще мы увели с собой женщин и детей, подгоняя остальных расправой над теми, кто сопротивлялся. Люди Рагналла понимали, что их жены в наших руках, а детей ждет судьба рабов. Война – вещь недобрая, но это Рагналл принес ее в Мерсию в расчете на то, что землю под властью женщины будет легко захватить. Вот теперь и убедись, насколько это легко.

Я заметил, как Кинлэф преследует троих противников. Все они были копейщиками и попытались вспороть брюхо его лошади, а потом прикончить его самого. Кинлэф разделался с ними без труда, выказав себя как умелым наездником, так и мечником. Двоих он ранил, а третьего убил.

– Впечатляет, – буркнул Финан, глядя как молодой западный сакс развернул жеребца и стремительным ударом располосовал врагу руку от локтя до плеча. Затем конем сбил наземь последнего врага и вальяжно прикончил его, свесившись с седла и нанеся удар. Кинлэф заметил, что мы наблюдаем за ним, и ухмыльнулся:

– Господин, хороша этим утром охота!

– Труби в рог, – велел я Годрику, который улыбался во весь рот, оттого что убил много врагов, а сам уцелел.

Пришло время отступать. Мы прочесали лагерь Рагналла, обагрили рассвет кровью и нанесли неприятелю жестокие потери. Среди затухающих под напором дождя костров валялись трупы. Большая часть армии Рагналла уцелела, и теперь эти воины строились на гребне Эдс-Байрига, откуда могли лишь наблюдать, как наши конники безжалостно добивают последних выживших из отдаленных лагерей. Мне показалось, что через пелену дождя я разглядел Рагналла рядом с закутанной в черное фигуркой, которой могла быть Брида.

– Мой брат там, – уныло промолвил Финан.

– Ты его видишь?

– Вижу и чую. – Он вложил меч в ножны. – В другой раз. Я еще убью его.

Пора назад. Мы устроили побоище и теперь уходили, гоня перед собой через истерзанный бурей лес лошадей, женщин и детей. Нас не преследовали. Люди Рагналла, убаюканные чувством превосходства, вселенного в них высокомерием их вождя, пережидали непогоду, а мы грянули вместе с бурей и ушли с рассветом.

Наши потери составили одиннадцать человек. Всего одиннадцать. Двое, я сам видел, перебрались верхом через рвы и уперлись в «стену щитов» на вершине Эдс-Байрига, но остальные? Мне так и не довелось выяснить судьбу тех девятерых, но то была малая цена за урон, который мы нанесли армии Рагналла. Мы убили или ранили три и четыре сотни врагов, а по возвращении в Сестер обнаружили, что захватили сто семнадцать лошадей, шестьдесят восемь женщин и девяносто четыре ребенка. Даже Сеолнот и Сеолберт, так люто ненавидевшие меня священники, громко радовались, пока пленников гнали через ворота.

– Хвала Господу! – воскликнул отец Сеолнот.

– Слава в вышних Богу! – просвистел через выбитые зубы его брат.

Одна из пленниц закричала на него, и священник, подойдя ближе, сильно ударил ее по голове.

– Тебе повезло, женщина, – сообщил он ей. – Ты в руках Божьих! Теперь ты станешь христианкой!

– Все дети придут ко Христу! – заявил епископ Леофстан, жадно глядя на плачущих малышей.

– Скорее к работорговцам на франкском рынке, – буркнул Финан.

Я спрыгнул с Тинтрега, расстегнул пояс и отдал Вздох Змея Годрику.

– Почисти его хорошенько, – велел я слуге. – И смажь. А потом разыщи отца Глэдвина и пришли ко мне.

Годрик уставился на меня.

– Господин, тебе нужен священник? – недоверчиво спросил он.

– Мне нужен отец Глэдвин. Найди его.

Затем я отправился на поиски завтрака.

* * *

Отец Глэдвин был одним из священников Этельфлэд – молодой человек с высоким бледным лбом, вечно нахмуренным. По слухам, он был образован – выпускник одной из школ короля Альфреда в Уэссексе, и правительница использовала его в качестве клерка. Он писал ее письма, делал копии с ее указов, составлял хартии на земельные пожалования, но его репутация далеко превосходила эти рутинные обязанности. Он был поэтом и прославился сочиненными им гимнами. Гимны эти распевали как монахи в церкви, так и арфисты в залах. Меня заставили послушать некоторые, по преимуществу в исполнении музыкантов во дворце Этельфлэд. Я ожидал, что они будут скучными, но отец Глэдвин любил, чтобы в его песнях рассказывались истории, и, вопреки предубеждению, мне понравилось. Один из лучших его гимнов повествовал про женщину-кузнеца, сковавшую гвозди, использованные при казни распятого Бога. Было три гвоздя и три проклятия. Из-за первого одного из детей этой женщины сожрал волк; из-за второго ее муж захлебнулся в галилейской выгребной яме. Из-за третьего кузнечиха заболела трясучкой, а ее мозги обратились в кашу. Все это неопровержимо доказывало могущество христианского Бога.

История получилась на славу, поэтому я и призвал Глэдвина. Когда он вошел во двор, где Годрик окунал мою кольчугу в бочонок, то вид у него был такой, словно у него самого мозги превратились в кашу. Вода в бочонке побурела.

– Это кровь, – сообщил я оробевшему Глэдвину.

– Да, господин, – пролепетал он.

– Кровь язычников.

– Хвала Господу… – начал поп, но спохватился, что я тоже язычник, – что ты жив, господин, – ловко вывернулся он.

Я стащил кожаный камзол, поддетый под кольчугу. Он вонял. Двор был набит просителями, но это всегда так. Народ приходит за правосудием, за милостями или просто чтобы напомнить о своем существовании. Теперь люди толпились под крышей галереи, опоясывающей внутренний двор. Дождь еще шел, хотя злобная буря подрастеряла силу. Среди просителей я заметил Гербрухта, здоровенного фриза. Перед собой он удерживал стоящего на коленях пленника. Я не узнал последнего, но предположил, что это один из парней Этельфлэд, пойманный на краже. Гербрухт перехватил мой взгляд и попытался заговорить.

– Позже, – оборвал я его и обернулся на бледного священника. – Глэдвин, тебе предстоит сочинить песню.

– Да, господин.

– Песню про Эдс-Байриг.

– Разумеется, господин.

– В ней ты расскажешь, как морской конунг Рагналл, Рагналл Жестокий, пришел под Сестер и был тут разбит.

– Был разбит, господин, – повторил Глэдвин. Он моргал от попадающих в глаза дождевых капель.

– Ты расскажешь, как его воинов перебили, женщин взяли в плен, а детей обратили в рабство.

– В рабство, господин, – кивнул поп.

– И как люди из Мерсии обрушили клинки на врагов и заставили их ползать в грязи.

– В грязи, господин.

– Глэдвин, это будет песнь о победе!

– Конечно, господин. – Он нахмурился, потом обвел тревожным взглядом двор. – Но разве у тебя нет собственных сказителей? Своих арфистов?

– И о чем будет песнь моих поэтов про Эдс-Байриг?

Он развел перепачканными в чернилах руками, недоумевая, какого ответа я жду.

– Господин, о твоей победе, ясное дело…

– А мне это не нужно! – прервал я его. – Песнь должна быть о победе госпожи Этельфлэд, понял? Не упоминай про меня! Скажи, что Этельфлэд повела мужчин из Мерсии истреблять язычников и что твой Бог направлял ее, вдохновлял и даровал ей торжество.

– Мой Бог? – удивленно переспросил он.

– Мне нужна христианская поэма, болван!

– Тебе нужна хри… – начал болван, но остаток фразы благоразумно проглотил. – Торжество госпожи Этельфлэд. Ясно, господин.

– И принца Этельстана, – добавил я. – Упомяни и про него.

Этельстан скакал вместе с моим сыном и хорошо проявил себя.

– Да, господин. И принца Этельстана тоже.