Лира Белаква Пулман Филип

Оксфорд Лиры

«…Оксфорд, где на улицах реальное встречается с нереальным; где Северный променад находится на юге, а Южный – на севере; где рай не просто утрачен, а погребен под насосной станцией[1]; где речные туманы растворяют и наполняют жизнью камни древних зданий, так что горгульи колледжа Магдалины по ночам слезают с башен и дерутся с соплеменниками из Уитихэма или воюют с рыбой под мостами – или просто поутру корчат уже совсем другие рожи. Оксфорд, где окна отворяются в другие миры…»

Оскар Бедекер, «Берега Богемии»

В этой книге вы найдете одну историю и еще несколько вещей, которые могут быть с ней связаны, а могут и не быть. Не исключено, что они связаны с историями, которые еще не случились – кто знает? Трудно сказать.

Зато совсем нетрудно представить, как они могли бы случиться. В мире такие вещи встречаются сплошь и рядом: старые поздравительные открытки; театральные программки; брошюры о том, как переделать погреб в бомбоубежище; альбомы со старыми фотографиями; буклеты о том, где хорошо провести отпуск; инструкции к разным механизмам; карты; каталоги; железнодорожные расписания; меню давно почивших круизных лайнеров – вещи, когда-то служившие вполне реальным и практическим целям, а ныне оторвавшиеся от людей и явлений, как листья от ветки.

Они могут взяться откуда угодно, в том числе и из других миров. Вон та карта с рукописными пометками, или этот издательский каталог: возможно, кто-то по рассеянности взял и положил их в другую вселенную, а потом их подхватил ветер и занес в первое попавшееся открытое окно. Вот так, после множества приключений, они и оказались на лотке букиниста уже в нашем мире.

У всех этих разрозненных, потрепанных обрывков есть своя история и свой смысл. Если сложить несколько из них вместе, будет похоже на след ионизирующей частицы в пузырьковой камере: они прочертят маршрут, которым шло нечто слишком таинственное, чтобы его можно было увидеть. Этот маршрут и есть история. Глядя на череду пузырьков на экране, ученые узнаю`т историю частицы, которая их произвела: что это была за частица; что побудило ее двигаться именно в эту сторону, и как долго все это будет продолжаться.

Доктор Мэри Малоун наверняка была хорошо знакома с историями подобного рода, когда искала темную материю. Но при этом, посылая открытку старому другу вскоре после первого своего приезда в Оксфорд, она могла и не догадываться, что сама эта открытка прочертит маршрут новой истории. Возможно, некоторые частицы умеют двигаться назад во времени; возможно, само будущее влияет на прошлое, но как – мы пока не понимаем. А может, вселенная просто куда разумнее нас. Есть многое на свете, чего мы пока не умеем понять.

История, которую вы сейчас прочитаете, – как раз об этом. В том числе, об этом.

Лира и птицы

Теперь Лира нечасто вылезала из окна своей комнаты. На крышу Иордан-колледжа нашелся путь получше: привратник выдал ей ключ от лестницы, которая вела на самый верх надвратной башни. Ключ он ей выдал потому, что сам уже стал староват, чтобы четыре раза в год лазить наверх – проверять, как поживают каменная кладка и свинцовый лист, как этого требовали его должностные обязанности. Лира возвращалась с полным отчетом, а он подавал рапорт казначею. Взамен Лира получила возможность забираться на крышу, когда пожелает.

Когда она лежала на свинцовой крыше, видеть ее могло только небо. Квадратную площадку окружал невысокий парапет, и Пантелеймон, приняв облик куницы, нередко дремал, обернувшись вокруг декоративного зубца на южном углу, пока Лира сидела, прислонившись спиной к прогретому солнцем камню, и читала принесенные с собой книги. Иногда они бросали дела и наблюдали за аистами, гнездившимися на башне святого Михаила на той стороне Терл-стрит. У Лиры был план переманить их в Иордан: она даже затащила на крышу несколько досок и соорудила из них нечто вроде платформы, основания для гнезда, как сделали в башне напротив. К сожалению, ничего не вышло: аисты хранили верность Святому-Михаилу, и делай с этим что хочешь.

– Они бы все равно надолго не остались, – заметил Пантелеймон. – Мы же все время сюда таскаемся.

– Уверена, мы могли бы их приручить, – возразила Лира. – Что они едят?

– Рыбу, – наугад сказал Пантелеймон. – Лягушек.

Он валялся на парапете и лениво вылизывал свою шерсть цвета красного золота. Лира встала, облокотилась рядом с ним на камень, который приятно грел руки, и посмотрела на юго-восток, где над шпилями и крышами в дымке виднелись темно-зеленые кроны деревьев.

Вечерело.

Лира ждала скворцов. В этом году они прилетели в Ботанический сад просто в невероятном количестве, и каждый вечер взвивались над деревьями, словно клубы дыма. Они кружили, ныряли и чертили фигуры в светлом небе над Оксфордом. Их были тысячи.

– Миллионы, – поправил Пантелеймон.

– Может и миллионы – запросто. Вряд ли кто-то мог бы их сосчитать. Гляди, гляди, вон они!

Это были не отдельные птицы и даже не отдельные черные точки на синем фоне: птичья стая была… личностью. Огромный, затейливо выкроенный кусок вуали, продевался сам сквозь себя, складывался, растягивался и сворачивался в трех измерениях сразу, ни разу не запутавшись, выворачивался наизнанку, изящно развевался, колыхался вперед и назад, и снова насквозь, взлетал, и опадал и взлетал снова.

– Как будто они хотят что-то сказать… – сказала Лира.

– Как будто подают сигналы…

– Все равно никто не узнает, о чем это они. Никому еще не удалось понять их танец.

– Может, он ничего и не значит. Может, он просто есть.

– Все на свете что-то значит, – строго возразила Лира. – Надо просто выяснить.

Пантелеймон перескочил с зубца на угловой камень и вытянулся на задних ногах, опираясь на хвост и пристально глядя на огромную колышущуюся стаю над дальним концом города.

– И что тогда вот это значит?

Лира сразу поняла, о чем он – она и сама смотрела туда же. Что-то вносило диссонанс, что-то мешало плавному, подобному движению дыма и знамен, колыханию птичьей стаи, словно это чудесное, многомерное покрывало где-то завязалось узлом и никак не могло распутаться.

– Они на кого-то нападают, – Лира приставила ладонь козырьком к глазам.

И приближаются. Теперь их было не только видно, но и слышно: жуткий, пронзительный, свирепый щебет. Птица в центре этого клубка ярости металась то влево, то вправо, взмывала вверх, падала чуть ли не до самых крыш. Когда все это приблизилось к шпилю университетской церкви, Лира и Пантелеймон вздрогнули от изумления. Они пытались определить, к какому виду относится птица, которая вызывала такое смятение среди скворцов, но поняли, что ошиблись даже с видом – никакая это была не птица, хотя и выглядела похоже. Это был деймон. Деймон ведьмы.

– Это еще кто-нибудь видит? Кто-нибудь смотрит туда же? – всполошилась Лира.

Черные глазки Пантелеймона обежали каждую крышу, каждое окно в пределах видимости. Лира свесилась с башни и оглядела улицу в обе стороны, квадратный двор Иордана и все его крыши. Граждане Оксфорда спокойно занимались своими обычными делами. Птичий гам в небесах не вызвал у них ни малейшего интереса – ну и хорошо, потому что природу деймона ни с чем не спутаешь. Один вид птицы без ее человека вызывал ужас и панику – такие, что хотелось закричать!

– Сюда давай, сюда! – сквозь зубы бормотала Лира.

Кричать она не решалась, но подпрыгивала на месте и размахивала руками. Пантелеймон тоже изо всех сил старался привлечь внимание мечущегося деймона, перепрыгивая с зубца на зубец и вертясь волчком.

Стая подлетела совсем близко, и деймона стало видно лучше: черная птица размером с дрозда, с длинными выгнутыми крыльями и раздвоенным хвостом. Неизвестно, чем он так рассердил скворцов, но они были вне себя от страха и ярости – пикировали на него, клевали, царапали, пытались сбить на лету.

– Сюда! Сюда, к нам! – кричал Пантелеймон.

Лира распахнула люк, показывая путь к спасению.

Туча птиц клубилась прямо у них над головой, гам стоял просто оглушительный. Наверняка люди внизу уже задирают головы, пытаясь понять, что за побоище развернулось в небе. Птиц было так много – над башней бушевала настоящая черная метель, – что Лира закрыла голову руками и перестала видеть деймона.

Зато Пантелеймон не перестал. Когда деймон нырнул вниз, к крыше, Пантелеймон присел на задние лапы, взвился в воздух, схватил его передними, упал и покатился вместе с ним к люку. Они неуклюже упали внутрь, и Лира, молотя кулаками налево и направо, кинулась следом и захлопнула за собой крышку люка.

Скорчившись сразу под ней на верхних ступеньках лестницы, она прислушалась: вопли и визг снаружи сразу стали тише. Потеряв из вида объект своей ненависти, скворцы, кажется, забыли о нем.

– Что теперь? – донеся до Лиры шепот Пантелеймона.

Вниз от узкой площадки, где они сидели, спускалась деревянная лестница, в которой была дверь. Еще одна дверь вела в апартаменты молодого доктора Полстеда, одного из немногих ученых, еще способных по нескольку раз в день залезать на башню и обратно. Доктор был молод, на слух не жаловался, и наверняка слышал, как Лира прогрохотала по крыше и захлопнула люк.

Она приложила палец к губам. Пантелеймон разглядел в полумраке ее жест, все понял и тоже повернул голову, прислушиваясь. Рядом с ним виднелось что-то более светлое. Глаза Лиры почти привыкли к темноте, и она различила тельце деймона и клинышек белых перьев у него на гузке.

Все было тихо.

– Сэр, – прошептала она, – вас нужно спрятать. У меня тут есть холщовая сумка. Если позволите, я могла бы отнести вас к нам в комнату…

– Да, – раздался едва слышный ответ.

Лира прижалась ухом к люку и, не услышав больше птичьего гомона, осторожно приоткрыла его и выскочила наружу – за сумкой и книгами. Скворцы оставили на обложках обильные свидетельства своей последней трапезы. При мысли о том, как она будет объяснять это библиотекарю колледжа Святой Софии, Лира поморщилась. Она осторожно взяла испачканные книги и уже собралась спускаться, как Пантелеймон прошептал:

– Тс-с…

Из-за нижней двери донеслись голоса: от доктора Полстеда выходили двое. Это явно были гости: семестр еще не начался, и домашних занятий доктор не вел. Лира раскрыла сумку. Их гость заколебался. Он был деймоном ведьмы и привык к бескрайним небесам Арктики, тесный холщовый мешок его пугал.

– Сэр, это всего на пять минут, – тихо сказала Лира. – Нельзя, чтобы вас кто-то увидел.

– Вы – Лира Сирин? – спросил он.

– Да.

– Очень хорошо.

И он аккуратно ступил в сумку, которую она приглашающе раскрыла для него.

Лира бережно подняла сумку и стала ждать, пока голоса внизу стихнут. Тогда она переступила через Пантелеймона, спустилась на один пролет и тихонько приоткрыла дверь. Пантелеймон, подобный черной струйке, утек в щель. Лира повесила сумку на плечо и шагнула следом.

– Лира! Что у вас там происходит? – раздался голос у нее за спиной.

Сердце чуть не выпрыгнуло у нее из груди. Пантелеймон, кравшийся впереди, зашипел.

– Доктор Полстед? – обернулась Лира. – Вы слышали птиц?

– Так это были птицы? Я слышал какие-то удары.

Доктор был коренастый, рыжеволосый и очень дружелюбный. Он был куда более расположен к Лире, чем она – к нему. Но она всегда была с ним вежлива.

– Не знаю, что на них нашло. Налетели со стороны Магдалины, как будто с ума сошли. Вот, смотрите!

Она показала ему загаженные книги. Доктор поморщился.

– Почисти их, прежде чем отдавать.

– Ну, конечно. Я как раз собираюсь это сделать.

Его деймон был кошкой, такой же рыжей, как он. Она промурлыкала что-то приветливое, сидя на пороге комнаты, Пантелеймон учтиво ответил и двинулся дальше.

Во время учебного семестра Лира жила в колледже Святой Софии, но комната на заднем дворе Иордана всегда оставалась в ее распоряжении. Когда она влетела туда со своей драгоценной ношей, пробило половину седьмого. Ноша была куда легче, чем ее собственный деймон, и она собиралась непременно ему об этом сообщить – потом, попозже.

Как только дверь за ними захлопнулась, она поставила сумку на стол и пригласила пассажира выходить. Он был очень напуган, и не только темнотой.

– Мне нужно было спрятать вас от всех… – начала объяснять Лира.

– Я все понимаю, Лира Сирин. Вы должны проводить меня в один дом в этом городе. Я не могу найти его сам, в городах я совсем не ориентируюсь.

– Стойте, – сказала она. – Минуточку, не так быстро. Как ваше имя и как зовут вашу ведьму?

– Меня зовут Раги. Ее – Елена Пажец. Она послала меня… я должен найти человека…

– Прошу вас, – перебила его Лира. – Пожалуйста, не так громко. Здесь вы в безопасности, это мой дом… но люди бывают слишком любопытны. Если они услышат здесь голос чужого деймона, объяснить это будет нелегко, и вы окажетесь в опасности.

Деймон нервно перепорхнул на подоконник, потом на спинку кресла Лиры, потом обратно на стол.

– Да, – сказал он. – Хорошо. Я должен попасть к человеку, который живет в этом городе. Ваше имя известно в нашем племени. Мы слышали, что вы можете помочь. Мне очень не по себе из-за того, что я оказался так далеко к югу… и в замкнутом пространстве.

– Если я смогу помочь, я помогу. Кто этот человек? Вам известно, где он живет?

– Его имя Себастьян Мейкпис. Он живет в Иерихоне.

– Просто в Иерихоне? А адреса у вас нет?

Деймон выглядел таким обескураженным, что Лира решила не давить на него. Вероятно, ведьме с крайнего севера населенный пункт, в котором живет больше четырех-пяти семей, кажется огромным и густонаселенным.

– Ладно, – сказала она. – Я постараюсь найти его. Но…

– Немедленно! Это очень срочно!

– Нет. Немедленно не выйдет. Сегодня, когда стемнеет. Вам удобно будет побыть здесь в одиночестве? Или вы предпочтете отправиться со мной в… в школу, где мне следует сейчас быть?

Деймон перепорхнул на открытое окно, помедлил чуть-чуть и, вылетев вон, сделал круг над двором. Пантелеймон тут же вскочил на подоконник, чтобы присматривать за ним оттуда, а Лира принялась искать карту города, перетряхивая полки, на которых и так царил беспорядок.

– Ну как, улетел? – спросила она, не оборачиваясь.

– Нет, возвращается.

Деймон влетел в комнату и, захлопав крыльями, сел на спинку кресла.

– Снаружи опасно, а внутри нечем дышать, – печально сказал он.

Лира как раз нашла карту.

– Сэр, – спросила она, – кто сказал вам, как меня зовут?

– Одна ведьма с озера Энара. Она сказала, что у клана Серафины Пеккалы в Оксфорде есть хороший друг. Наш клан связан с ними обетом березы.

– А где сейчас ваша ведьма, Елена Пажец?

– Лежит больная у нас на родине, за Уралом.

Она чувствовала, что Пантелеймон чуть не лопается от вопросов, и моргнула специально для него, так чтобы только он увидел: нет, жди. Сиди тихо.

– Вам будет слишком неудобно сидеть у меня в сумке до самой ночи, – сказала она. – Поэтому вот как мы поступим: я оставлю окно открытым. Вы сможете летать снаружи и прятаться здесь, когда пожелаете. Я вернусь в… Вы умеете определять время?

– Да. Мы научились этому в Троллезунде.

– Смотрите, вон там на стене есть часы. В половине девятого я буду на улице у подножия башни, где вы нас нашли. Встретимся там, и мы отнесем вас к мистеру Мейкпису.

– Да… Да, благодарю вас.

Они с Пантелеймоном заперли дверь и побежали вниз. Им действительно надо было в школу: на ужине ученики должны были присутствовать обязательно, а стрелки уже неумолимо подбирались к семи.

Однако когда они шли мимо привратницкой, ей в голову вдруг пришла одна мысль.

– Мистер Шатер, нет ли у вас случайно оксфордской адресной книги?

– Вам торговую или именную, мисс Лира?

– Не знаю… Наверное, обе. Нужно, чтобы там был Иерихон.

– А что вы ищете? – Старик бухнул перед ней на стойку два потрепанных справочника.

Привратник не совал нос в ее дела – он спрашивал как друг.

– Человека по имени Мейкпис. – Лира открыла книгу частных адресов в Иерихоне. – А может быть, вы знаете фирму или магазин с таким названием?

– Ни о чем подобном не слышал.

Обычно привратник сидел у себя в комнатке и общался с посетителями и студентами через окно, выходившее под арку. Сзади, так что снаружи их не было видно, размещались именные ячейки для сотрудников – у Лиры тоже была такая. Она вела пальцем по списку жителей Иерихона, когда изнутри, из привратницкой послышался веселый голос:

– За алхимиком охотитесь, Лира? – в окошке показалась рыжая голова, и доктор Полстед с любопытством уставился на нее.

– За алхимиком?

– Единственного известного мне Мейкписа зовут Себастьяном, – пояснил он, роясь в каких-то бумагах. – Учился в Мертон-колледже, пока не спятил. Хотя как можно отличить безумца в Мертоне, ума не приложу. Решил посвятить себя алхимии – это в нынешние-то времена! Проводит все время, превращая свинец в золото, или, по крайней мере, пытаясь это сделать. Иногда его можно встретить в Бодлианской библиотеке. Имеет привычку беседовать сам с собой, так что иногда приходится выдворять его прочь, но в целом он достаточно мирный. Его деймон – черная кошка. Зачем он вам понадобился?

Лира как раз нашла нужное имя – и дом на Джаксон-стрит.

– Мисс Паркер рассказывала, что знала его, когда была девочкой, – невозмутимо ответила она. – Говорила, был такой Уильям Мейкпис, который лучше всех на свете делал паточную ириску. Я решила его найти и купить для нее немного, если он их еще делает. Мисс Паркер – моя лучшая учительница. Я так думаю, – вполне искренне добавила она. – Очень красивая и не скучная, как большинство преподавателей. Может, я и сама ей ирисок сделаю.

Никакой мисс Паркер в природе не существовало, а доктор Полстед как раз был самым нелюбимым учителем Лиры и преподавал ей всего полтора месяца – года два или три тому назад.

– Отличная идея, – одобрил он. – Паточная ириска, м-м-м.

– Спасибо, мистер Шатер! – Лира положила книги на полку и, поскорее выскочив на Терл-стрит, побежала к паркам и Святой Софии.

Пантелеймон мчался за ней по пятам.

Пятнадцать минут спустя, совершенно запыхавшаяся, она уже сидела за столом в зале колледжа, пряча грязные руки. «Высокий стол» – отдельный стол для преподавателей, расположенный на подиуме – в Софии ставили не каждый день. Наоборот, научных сотрудников поощряли ужинать со студентами, так же, как и весь учительский состав и старших школьников, к которым относилась и Лира. Не садиться все время с одной и той же компанией сверстников считалось проявлением хорошего тона – так застольную беседу удавалось вести открыто и вполне светски, избегая обычных кулуарных сплетен.

Сегодня Лира оказалась между престарелой ученой леди, мисс Гринвуд (она занималась историей), и старостой школы – девочкой на четыре года старше нее самой.

– Мисс Гринвуд, а когда перестали преподавать алхимию? – поинтересовалась Лира за рубленой бараниной и вареной картошкой.

– Перестали? Кто перестал, Лира?

– Ну… те, кто обычно думают обо всем. Это же вроде была часть курса по экспериментальной теологии?

– Верно. Вообще-то мы обязаны алхимикам многими открытиями – знаниями о действии кислот, например. И не только. Но их основная концепция устройства вселенной не выдержала проверки временем, и когда появилась другая система, их картина мира просто развалилась. Люди, имеющие, как ты говоришь, привычку думать обо всем, обнаружили, что химия дает куда более устойчивое и связное представление о том, как все устроено. Она объясняла явления природы куда полней и точнее.

– Но когда это произошло?

– Вряд ли за последние двести пятьдесят лет у нас тут были серьезные специалисты… Кроме знаменитого оксфордского алхимика, конечно.

– А как его звали?

– Забыла. Вот ведь ирония… хотя при чем тут это? Он еще жив. Раньше был научным сотрудником, но теперь уже нет. Таких людей всегда выбрасывает на задворки научного мира, а ведь иногда это совершенно блестящие умы. Но это бриллианты с трещиной… Они как правило одержимы какой-нибудь безумной, завиральной идеей, не имеющей никакой связи с реальностью, а им она кажется ключом к пониманию мироздания. Увы, я такое не раз видела… Настоящая трагедия.

– Мейкпис, вот как его звали, – заметил сидевший на спинке стула ее деймон-мармозетка.

– Ну, конечно! Я же говорю, какая ирония…

– Почему?

– Мейкпис – «миротворец». А он, говорят, отличался буйным нравом. Даже какой-то судебный процесс был – кажется, о непредумышленном убийстве. Насколько я помню, он вышел сухим из воды. Это было много лет назад. Но вообще-то сплетничать нехорошо.

– Лира, – сказала девочка слева, – не хочешь прийти сегодня на заседание Музыкального клуба? Будет концерт Майкла Коука – ну, ты знаешь, флейтиста.

Лира не знала.

– Ох, Рут, я бы очень хотела, – сказала она, – но я так отстала по латыни, ты даже не представляешь. Придется заниматься…

Ее собеседница хмуро кивнула. Публики у флейтиста явно не хватает, подумала Лира. Жалко, конечно, музыкантов, но она им помочь ничем не может.

В половине девятого они с Пантелеймоном вышли из густой тени, которую отбрасывал купол обсерватории Рэдклиффа, и скользнули под сень каштанов в переулке, отделявшем Иордан от Брейсноуза. Выбраться из колледжа Святой Софии было не так уж сложно, но если поймают, наказание ждет суровое, так что Лира не хотела попасться. Одета она была в темное, и бегала быстро. До сих пор ей и Пантелеймону с их почти ведьмовской способностью к разделению, отлично удавалось сбивать преследователей с толку.

Они поглядели в обе стороны – там, где переулок выходил на Терл-стрит, было три-четыре человека, не больше. Не успели они шагнуть в круг света от газового фонаря, как захлопали крылья, и деймон-птица слетел на деревянный столбик, не позволявший экипажам заезжать в переулок.

– Итак, – сказала Лира. – Я отведу вас в нужный дом, но после этого должна буду немедленно вернуться. Дорога займет минут пятнадцать. Я пойду вперед, а вы следите и летите следом.

Она уже хотела идти, но деймон запрыгал на столбике, взволнованно тараторя:

– Нет-нет-нет! Вы должны убедиться, что это он… Пожалуйста, подождите и посмотрите, он ли это… нужно убедиться!..

– Ну, в дверь я, по крайней мере, постучать могу, – рассудила Лира.

– Нет-нет, вы должны войти в дом вместе со мной и убедиться! Это очень важно!

Пантелеймон слегка поежился, и она погладила его: тс-с, тише. Они свернули на Броуд-стрит и прошли мимо маленькой часовни святой Анны Магдалины, где Корнмаркет-стрит сливалась с широким и зеленым бульваром Святого Эгидия. Это была самая многолюдная и хорошо освещенная часть маршрута. Лира с радостью свернула бы налево, в лабиринт улочек, тянувшийся до самого дома алхимика, но они с Пантелеймоном, не сговариваясь, решили, что лучше оставаться под защитой Эгидия: тут деймону ведьмы придется держаться от них на расстоянии, и они смогут спокойно поговорить.

– Мы не можем проверить, тот ли это человек, ведь мы его не знаем, – тихо заметил Пантелеймон.

– Они, возможно, любили друг друга – он и ведьма. Хотя не знаю, зачем ведьме понадобился старый, облезлый алхимик… С другой стороны, если он убил человека, пусть и непреднамеренно…

– Никогда не слышал про березовый обет, – с сомнением заметил Пантелеймон.

– Это еще не значит, что его не бывает. У ведьм куча такого, о чем мы и понятия не имеем.

Они шли мимо часовни Грейфрайерс: сквозь окна доносилось пение – хор отвечал на возгласы священника во время вечерней службы.

– Где он сейчас? – тихонько спросила Лира.

– На дереве позади нас. Не очень близко.

– Пан, что-то я не уверена, что нам стоит…

Вдруг захлопали крылья. Деймон пролетел у них над самой головой и сел на нижнюю ветку дерева впереди. Кто-то вышел из переулка слева, издал удивленный возглас, но прошел дальше.

Лира замедлила шаг и с интересом уставилась на витрину книжного магазина на углу. Пантелеймон запрыгнул ей на плечо.

– Почему мы его подозреваем? – шепотом спросил он.

– Понятия не имею. Но мы его точно подозреваем.

– Все дело в алхимии.

– Будь он обычный ученый, мы бы меньше его подозревали?

– Да. Потому что алхимия – это бред.

– Но это уж проблема ведьмы, а не наша…

Деймон позади что-то негромко прострекотал и присвистнул. Птица, которой он был… ну, то есть настоящая птица, издавала бы именно такие звуки. Прозвучало это как предупреждение – Лира и Пантелеймон так и поняли: нужно идти, торопиться, скорее, медлить нельзя! Но не они одни его услышали: стая голубей, дремавших в кронах деревьев, поднялась, спугнутая криком. Голуби проснулись мгновенно, шумя крыльями, слетели с насестов и свирепо погнали деймона, который вылетел на Святого Эгидия и взмыл вверх, в ночное небо. Голуби бросились его преследовать, но хватило их ненадолго – они были не такие сердитые, как скворцы… или просто спали крепче и еще не проснулись. Они вернулись на дерево и с недовольным воркованием стали заново устраиваться на ночлег.

– Куда он подевался? – Лира взглядом обшаривала небо над колледжем Святого Иоанна.

– Да вон он…

Пятнышко темнее неба носилось взад и вперед, потом наконец обнаружило их и спорхнуло вниз, на подоконник с железной решеткой. Лира спокойно, стараясь не испугать деймона, направилась к нему. Когда они подошли ближе, Пантелеймон вспрыгнул на подоконник и уселся рядом. Лире понравилось, как он это сделал: одним текучим, слитным движением, бесшумно и ловко.

– Нам еще далеко? – деймон дрожал.

– Не очень, – сказал Пан. – Но ты не сказал всей правды. Чего ты боишься?

Деймон попытался взлететь, но обнаружил, что его держат за хвост – сильной, уверенной лапой. Отчаянно молотя крыльями, он неуклюже повалился на решетку и закричал тем же трескучим, воркующим голосом, который рассердил голубей, но тут же испуганно замолчал – вдруг они услышат и снова набросятся?

– Если не скажешь правду, мы все попадем в беду, – нависла над ним Лира. – Что бы ты ни задумал, это наверняка опасно, и твоя ведьма обязана была это знать. Если бы она была здесь, она бы заставила тебя сказать нам правду или сказала бы сама. Зачем тебе понадобился этот человек?

– Я должен его о кое о чем попросить, – сказал деймон несчастным (и очень неуверенным) голосом.

– О чем? Ты должен нам сказать.

– О… лекарстве для моей ведьмы. Он может изготовить эликсир…

– А она откуда об этом знает?

– Доктор Ланселиус был у него. Он знает. Он может поручиться.

Доктор Мартин Ланселиус был консулом всех ведьмовских кланов в Троллезунде, далеко на севере. Лира хорошо помнила его дом – и секрет, который там подслушала. Секрет, у которого оказались судьбоносные последствия. Доктору Ланселиусу она бы доверилась… но стоит ли доверять тому, кто использует его имя? Мало ли кто может им прикрываться? Что же касается эликсира…

– Зачем твоей ведьме понадобилось человеческое лекарство? Неужели у ведьм своих не хватает?

– Только не от этой болезни. Это какая-то новая хворь. Только золотой эликсир может ее исцелить.

– Если она больна, – вмешался Пан, – как вышло, что ты здоров?

Птица съежилась и попыталась раствориться в тени. Мимо прошла, держась за руку, немолодая пара. Их деймоны, мышь и белка, с любопытством оглянулись на беседующих.

– Все дело в болезни, – дрожащим голосом сказала тень. – Она совсем новая, пришла с юга. Ведьмы чахнут и умирают, а мы, деймоны, остаемся жить. Трое из сестер нашего клана заболели и погибли, а их деймоны до сих пор живы… Им очень холодно и одиноко.

Пантелеймон тихо и горестно мяукнул и взвился Лире на плечо. Лира крепко прижала его рукой.

– Почему ты сразу не сказал? – строго спросила она.

– Мне было стыдно. Я боялся, что вы меня прогоните. Птицы это чувствуют – что я несу болезнь, – и нападают. Мне все время приходится от них прятаться, от всех этих стай. Я столько лишних лиг пролетел, кружным путем…

Съежившись в холоде и тьме, бедняга выглядел таким жалким. От одной мысли, что где-то там, далеко на севере, его ведьма ждет… лелеет последнюю надежду, что он вернется с лекарством, у Лиры на глаза навернулись слезы. Пантелеймон много раз говорил ей, что она слишком мягкая и добросердечная, но все напрасно. С тех пор, как они два года назад расстались с Уиллом, любая мелочь могла низвергнуть ее в пучину горя и сострадания. Казалось, что ее сердце все в синяках, и они никогда не пройдут.

– Тогда вперед, – решительно сказала она. – Скорей на Джаксон-стрит! Уже недалеко.