Лунная Ведьма, Король-Паук Джеймс Марлон
– Сдается мне, ты у них куда дольше, чем две луны.
– Мы уже говорим на одном языке.
– Я помогу тебе вырваться на волю.
– А кто сказал, что я с ними против воли? – отвечает она, и я едва успеваю увернуться от ее вжикнувшего клинка. Ярость при ней есть, сила тоже, иначе ни один из Гепардовой Стаи не стал бы ее у себя оставлять. А вот навыки слабоваты: кто из мужчин стал бы ее обучать преимуществам над собой? Видно, она с ними уже долго, даже слишком, и действительно испорчена – но не так, как думала ее сестра.
– Твоя родня хочет, чтобы ты вернулась назад, – говорю я.
– В зад уже поздно, – дерзко хохочет она и набрасывается.
Ночь сгущается, а в какой-нибудь питейной меня ждет пиво, вино или чего покрепче. Или, по крайней мере, драка, которую выиграть хоть сколько-нибудь занятней. Эта мысль меня отвлекает, а зря: девица успевает резануть мне руку и настолько горда собой, что стоит и хохочет, беспечно раскрывшись. Тоже зря. Один удар ей дубиной в живот, чтоб согнулась, а при падении еще один по затылку, чтоб забылась.
После этого старуха приводит женщин одну за одной, большинство из которых она толком и не знает. Я их предупреждаю, что я безжалостна, и если меня послать куда-то, где речь не идет о спасении женщины или ребенка, живой оттуда возвращаюсь только я одна.
Некоторых женщин это останавливает, других, наоборот, подстегивает.
– Я могу узнать твое имя? – спрашивает она меня в одну из ночей.
– Нет.
– А мое ты узнать не желаешь?
– Тоже нет.
– Женщинам свойственно вставлять имя там, где его недостает. Тебя они называют Ведьмой Серебряного Полнолуния.
– Не берусь это оспаривать.
Старуха смеется.
– Шибко уж вычурно. «Ведьма Полной Серебряной Луны» – у кого ж найдется время всё это выговорить? На сосоли ты бы значилась просто как «Лунная Ведьма».
Однажды старуха перестает появляться. «Наверное, померла», – полагаю я, но не спрашиваю. Это не останавливает женщин, которые либо приходят с кем-то еще, кто говорит на наречиях Севера, либо оставляют записки – на пергаменте, если у просительниц есть деньги, либо на листке, если их нет; иногда даже не слова, а символы, карты или руны. Одна оставила рисунок человечка с головой, вырастающей в облако, что повергло меня в смех. Вот уж и вправду знаменитость.
Но нет никакой другой женщины по имени Соголон. Никому в этих местах такое имя не нужно, поэтому оно не в ходу. Лунная Ведьма обманывает смерть более раза, более двух, более десяти раз, поэтому она не может умереть. Смерть ее не берет, потому что Лунная Ведьма – это сама смерть, и она бродит по Южным землям вплоть до смерти Кваша Моки, пробывшего Королем двадцать пять лет. Продолжает скитаться и после того, как его сын принимает имя Лионго и занимает престол семьдесят один год, пока тоже не умирает. Так что да, ведьма, хотя ни разу и не прибегнула к злым чарам, и да, призрак, хотя и не преследует живых. «Зачем вообще женщине жить так долго? По какой такой причине?» – недоумевают многие. Женщины, что вдруг взывают о помощи со своими неразрешимыми затруднениями, или же мужчины, дрожащие как лист, когда узнают, что затруднение в них.
Вот то, что говорят женщины: что она, мол, помогает только женщинам – несмотря на мужчин, которые просят, молят, приказывают или подкупают. Каждая из них добирается до кого-то, которая говорит другой, а та божится третьей, что знает ее, или что, по крайней мере, в Затонувшем Городе можно оставить послание, которое получит она. А те, кто не может оставить записку, шепчут свое пожелание и оставляют задаток серебром. Золото или каури она не берет. «Надо быть конченым глупцом, – говорят другие, – чтобы нашептывать свои прошения в пустоту, будто вы сознаетесь в каком-то злодеянии». А вот серые попугаи, те, наоборот, слышат и воспринимают слова, обращенные к ней, в точности такими, как вы их произносите. Ибо если вы приходите к Лунной Ведьме, то это потому, что идти вам больше некуда и некому помочь. Это потому, что любой другой исход лучше того, в котором вы сейчас маетесь, и настолько велика нужда в избавлении, что даже перемена в ничто – это уже что-то. Так что да, женщины приходят к ней с горою невзгод, и в девяти случаях из десяти эта невзгода – мужчина.
А вот как ведут себя мужчины. Пью ли я вахабу в таверне Маси или наблюдаю их в отключке, потягивая вино в опиумном притоне Омороро, они судачат об одном и том же. Первая луна – ни о чем. Спустя шесть лун один или двое рассказывают о череде убийств в Маси и Марабанге и о том, что сыщики никак не могут изловить убийцу, хранящего от них тайну. Год спустя двое пьяниц задаются вопросом, а чего это боги мстят некоторым мужчинам, но не женщинам? Мужчины теряют сон и теперь боятся ходить в одиночку по определенным улицам, а женщинам, гляди-ка, всё нипочем. Теперь они уже запросто разгуливают ночами в одиночку или с себе подобными. Через пару лет мужчины узнают, что их женщины таят некие секреты – будто это какая-то новость. Лет через пять или шесть семеро мужчин из Веме-Вуту сколачивают шайку с целью выяснить, что это за «убийца в новолуние», которого ни один сыщик не считает реально существующим. «Он среди нас», – говорят они. Он.
По прошествии восьми лет это превращается в песню-побасенку о том, что, дескать, по улицам, проселкам и склонам холмов повадился ходить некий не то дух, не то зверь, или же это непомерно раздобревший токолоше или Элоко, набравшийся хитрости. Я не отказываю себе в шалости забирать некоторые частицы их тел просто затем, чтобы мужланы поразмыслили, что ж это за существо, взимающее части как дань или трофей. Выясняется, что любому мужчине требуется десять и один год, чтобы заметить: женщины что-то знают. Когда наконец один из мужчин об этом говорит, я спрашиваю, значит ли это, что ему понадобился десяток лет, чтобы наконец прислушаться к своей женщине.
– Не-не, она мне сроду ничего не говорила! – возмущается он.
Кое до кого из них начинает доходить, что женщины что-то знают, но слишком мало. Даже не так – их это слишком мало заботит, хотя главной заботой женщины должна быть опека своего мужчины. Некоторые жены даже начинают использовать это как угрозу, дерзко говоря: «Ну? Бей меня, хлещи, даже обманывай! А я буду молиться, чтобы пришла Лунная Ведьма». Так что я перестаю быть женщиной, перестаю быть орудием мести и становлюсь чем-то вроде мифа. Дни приходят и уходят, живут и умирают короли, но женщины так и считают это своим, женским делом. Не секретом, но просто чем-то не для мужского разумения. Для всех, кроме двух, чьи отец и муж выбивают это силой.
Муж отправляется в Затонувший Город, но гориллы расправляются с ним еще прежде, чем я успеваю его увидеть. Отец приходит в лес, переодетый женщиной, и даже нашептывает свою просьбу попугаям. Он упорно требует встречи со мной, чего никогда себе не позволяла ни одна женщина. Его я оставляю в живых, но при виде могучих горилл, одна из которых поигрывает гниющей головой того мужа, он дает дёру, безудержно испражняясь и пуская струю.
Вот что говорят женщины: Лунная Ведьма бродит по Затонувшему Городу уже более ста лет, так что, возможно, когда-то и она была настоящей женщиной, но сейчас она нечто другое. Соголон бы над такими разговорами посмеялась, ибо ничто в этом мире не стоит того, чтобы жить в нем так долго, но под именем Соголон я не хожу. Все в этом лесу обходятся без имен. Женщина без имени – то, чем я была до того, как всё это сложилось, и то, к чему я возвращаюсь, хотя голос, звучащий как мой, говорит: «Послушай-ка, Лунная Ведьма, какой о тебе разговор ведут люди. Вслушайся, что они о тебе говорят. Что она, мол, носится по верхушкам деревьев, спит на дне озера, а усыпляя всё речное племя, насасывает кровь из их коров. Говорят и другие вещи: что она, мол, сырыми ест юмбо, а там, где положено быть грудям, у нее со временем стало две дыры. Своих детей она всех умертвила и использует грязь и чары, чтобы из земли выманить член, который ее ублажает, потому как ее болотная ку любого мужчину сразу убьет. А тот ветерок в кустах, который слышат люди, – это ее остережение подумать как следует, прежде чем подходить чересчур близко».
Но приходить они всё так же приходят. А через какое-то время приходит весть со всего Юга – от Нигики, от Лиша и даже с Севера. «Мы все в таком положении, когда нам нужна ты. Есть у нас нужда чрезвычайная и во многом небывалая. Мужчина, который убил свою жену до смерти, а теперь насилует дочерей своих. Еще мужчина, что продал свою сестру работорговцу, который покрасил ее в красный цвет и продал торговцу слоновой костью и солью. Потом женщина, брат которой ослепил ее, а затем бросил в проулке. А еще десять и семь богатых мужчин, жены коих проснулись рядом с ними на ложе, а они мертвы и рты их заткнуты своими же удами. Мужчина, который выбросил жену свою из окна, а потом сам неведомо как оказался сброшен с крыши. Еще мужчина повесил дочь за ее грубость, а потом нашелся на рыночной площади повешенным за муде. А другой, который убил семью своей сестры, дабы завладеть их землею, найден был кверху ногами с головой, зарытой в грязь и нечистоты. И еще многие с размозженными головами и разодранными животами, а трое, по словам видевших, просто лопнули и обратились в сплошной красный туман. И всегда она приходит по темноте и уходит без следа, точно так же, как ночь покидает день. Слышали мы, что тебе надобно оставлять серебром и никогда золотом и что потребен тебе перед этим полный мех вина. Еще слышали, что ты – это не только ты сама, но целое воинство, иначе как ты можешь быть в Веме-Виту и Гремучих Ключах в одну и ту же ночь?» Ты – то есть я.
Итак, хвост скорпиона и кровь женщины в ее третью луну, которые можно взять только на определенном рынке, кроме того, яд кустарниковой гадюки, сок пальмиры и семена онайе, а к ним стебель и корень зимней сладости. Сбросить одежду, надеть набедренную повязку из шкуры животного, убитого двумя ножами, растереть в однородную массу, смешать с водой и варить от восхода до заката, пока из горшка не выпарится всё, кроме черного и липкого.
В этот взвар я затем обмакиваю стрелы и три небольших кинжала, а остальное закупориваю в мелкий бутылёк. Кто-то оставил на поляне серебро, а с ним записку о человеке в Го, до которого пешего пути одна луна и несколько дней. Этот мужчина забирал по кусочку от каждой женщины, к которой прикасался – сначала шлюхи, затем дочери торговца, а потом монахини и еще одной монахини, немногим позже. «Знамо, каков бы ни был посыл монахинь, их не требовалось лишать ни пальца, ни уха», – говорится в записке. А в словах о том, что «надобно не убить его, но восстановить благодать» видится явный намек: заказ убийства исходит от монахинь. А еще, что этот человек разжился чем-то куда большим, чем палец или ухо. Кроме того, божьим сестрам не хочется крови, поэтому я беру с собой яд. Стрелы мне на случай, если он решит не умирать благообразно, или если я скажу: «Да катитесь вы к бесам! Лунную Ведьму вы призвали, ибо вам нужно пустить кровь». Тропой я огибаю горы Уагоно и через луну оказываюсь на входе в Го.
Солнце уходит прежде, чем я добираюсь до ворот, и от города исходит гул. Это впервые, когда я слышу утробный стон земли перед тем, как город вот-вот от нее оторвется. Те, у кого дела внутри, уже за стенами, а у кого снаружи, давно вышли. Город, тяжело вздрогнув, вздымается на высоту высокорослого человека. Снизу под ним уже видны грязь и камни, которые поднимаются, а некоторые опадают; снизу это выглядит как дерево, которое кто-то просто выкопал, чтобы пересадить в другое место. Теперь снизу уже не допрыгнуть, а Го плавно поднимается всё выше. Я бегу, пытаясь найти что-нибудь свисающее, и надеюсь, что мне подсобит ветер – не ветер, – но, конечно же, ничего не происходит. Мою досадливую брань слышит сверху какой-то бородач.
– Lingqe kembe ezimbini zegolide, – говорит он. – Unyuka ileli[37].
– Я вашего языка не разумею.
– Вот те раз. Какой же тебе язык подавай – северный? Так здесь на нем не разговаривают.
– Но мы же сейчас говорим.
– Два золотых – и будет тебе лестница.
– У меня только серебро.
– Тогда пять, – подмигивает он.
– Да язви тебя с твоими пятью! Тебе не любопытно, чем кончилось между мной и последним вором?
– Решай быстрей, – отвечает он. – Ты у меня не одна.
Город и вправду поднимается. Я одну за одной кидаю рвачу три монеты, а он сбрасывает мне веревку. Я проворно взбираюсь, а когда он требует остального, то показываю кинжал и говорю:
– А этого не хочешь?
Он отмахивается и спешит куда-то, где снизу тоже требуют лестницу.
Что правда, то правда: никогда до конца нельзя поверить, что город взлетит, пока ты сам не стоишь и не чувствуешь, как он поднимается. Иногда он вдруг резким толчком сбивает тебя с равновесия, при этом вокруг не видно, чтобы кто-то сбился с шага или запнулся; никто не выдает волнения, что земля, на которой люди стоят и ходят, плавно поднимается в заоблачную высь. Не знаю, в каком квартале нахожусь я, но мужчины и женщины здесь, судя по одежде и манере держаться, совсем не думают ни о какой защите, или их заботят размышления о глубоком. Своими башнями, устремленными ввысь, Го напоминает Марабангу.
«Зачем тянуться к небу, когда ты и так к нему всплываешь?» – думаю я, пока взгляд не находит святилище, и я вспоминаю, что жилье, возводимое человеком, извечно тянется вверх. Здесь святилище похоже на обелиск, что клонится к земле, но упрямо над ней держится. Я слышала, его здесь называют «опавшим хером». В отличие от Марабанги, Го набит до отказа; дороги здесь узкие как проулки, проулки узкие как тропинки, а тропинки такие, что пройдет разве что кошка. Этот город распирает от нехватки места, а заколдованная земля подбирает всякую дрянь, сделанную человеком. В прошлый раз я наведывалась сюда из-за мужчины, похитившего дарственную на собственность одной вдовы, хотя жестокости он к этой женщине не применял.
«Ищи белый дом с красной крышей», – указывалось в пергаменте, но не было сказано, что большинство домов в этом квартале выглядят белыми, а в темноте черные узоры на всех стенах отсвечивают огнисто-красным. Такое я прежде уже встречала. Сейчас Го парит выше самого плотного облака, а я мысленно проклинаю всех и вся, так как воздух здесь сплошная холодная морось, а податься отсюда некуда, пока город не опустится обратно. Нет даже таверны, исходя из того, что вид и нрав у здешних жителей чинный, даже набожный. Видать, люди противоположного склада в свое время перебрались отсюда на север и нынче проживают над Фасиси. Вскоре до меня доходит, что на этой улице среди всех белых строений с черными отметинами, отливающими в темноте красным и с красными же крышами, обитаемым является только одно. Только в нем горит свет, а наверху из дымохода струится дым. Ветер – не ветер – удивляет меня своей неожиданной услужливостью. Он возносит меня прямо к окну, которое открыто и будто ждет наготове. Всё даже как-то слишком, слишком уж просто и явно. А у меня единственное, что есть, это записка, которая могла прийти от кого угодно, в том числе и от возможного ненавистника, который выбил секрет из какой-нибудь женщины и завлек меня в ловушку. В пальцах я зажимаю три стрелы и одну кладу на тетиву. Между тем в смежной комнате, откуда исходит свет, кто-то заваривает чай. А в этой возле большой гравюры, изображающей то ли леопарда, то ли львицу, стоят два табурета и набросаны подушки для преклонения колен – получается, что-то вроде молельни. Это лишь подтверждает мое подозрение, что Го – один большой, сплошной культ. Тут из-за стенки слышится женский голос, и я ему внимаю.
– О, эта женщина выглядит подлинной воительницей, – говорит она прежде, чем я успеваю ее разглядеть. – Мстительная, того и гляди убьет.
– А ты укажи мне мужика, который должен умереть, – говорю я, по-прежнему скрытая темнотой. – Если только сама с ним не заодно.
Женщина смеется:
– Среди нас мужчин нет. А впрочем, один затесался. Хотя сомневаюсь, чтобы кто-то когда-либо называл его «мужиком». Разве нет? Покажись, Лунная Ведьма.
– Нет, ты покажись первой, – требую я.
– Изволь, – раздается голос, и я невольно подпрыгиваю: теперь он доносится у меня из-за спины.
В темноте шевеление. Чернота с легким шумом обретает вкрадчивую подвижность. Я на рывке пускаю стрелу, и та увязает в темноте, как палка, воткнутая в мед. Постепенно из изменчивой толщи выплавляются две руки и голова, словно вздымаясь из озерной глади. Черная, текуче-аморфная форма принимает обличье женщины – длинная шея, одна грудь, затем другая, изгиб бедер, округлость колен. Вот вперед вышагивают ноги – черное отделяется от темноты, мелькнув бликами в свете тускло-желтой лампы.
– Ты какое-то божество? – интересуюсь я, как будто водить знакомства с богами для меня в порядке вещей.
– Боги меня божеством не называют, но некоторые люди зовут меня Попеле.
– Как ты зовешься, мне без разницы.
– В вежливости тебя упрекнуть сложно.
– Я, должно быть, зашла не в тот дом.
– Ты пришла убивать, но ошиблась дверью? Как же не повезет тому, кого ты убьешь по ошибке. Хотя ноги привели тебя куда надо, Лунная Ведьма.
– Это какой-то дом странностей, – говорю я и поворачиваюсь уходить.
– Соголон, – окликает меня Попеле. – Представь себе, твое имя я знаю. А еще знаю, что с тех пор, как тебя им нарекли, прошло уже сто тридцать шесть с небольшим лет.
– Если это ловушка, то долго ж ты меня в нее завлекала.
– Это не ловушка, а просто уловка, – доносится голос из соседней комнаты.
Еще одна женщина. Попеле направляется туда, кивком указывая мне идти следом. Странноватый у нее образ: то ли из тени, то ли из смолы, а от макушки вниз по спине спускается плавник. Кроме того, при ходьбе в воздухе звучит влажное шлепанье и всплески, будто на реке или на болоте.
– Чему ж ты обязана таким своим долголетием? Колдовству?
– Я просто перестала считать годы.
– Так просто? Рассказала бы, какие у тебя есть заклинания, чары.
– Ты к Лунной Ведьме что-то уж слишком дотошна.
– Ну если не заклинания, тогда, наверное, заклятие.
– С чего? Потому что долгая жизнь – проклятие для тебя?
Она не отвечает. Видно, что вопрос пронзает ее насквозь, но она пытается это скрыть.
– Как я уже сказала, годы теряют значение, когда перестаешь их считать. Один день точно такой же, как прошедший или наступающий. Природа человека не изменилась за сто лет и не изменится через пятьсот, – говорю я.
– Ты перестаешь считать, но по-прежнему ждешь, – говорит Попеле.
– Кого?
– Я не назвала, кого. Может, ты и сама забыла.
– Ты, я вижу, считаешь себя знатоком моей персоны.
– Знаю достаточно.
– Ладно. Тогда ты знаешь, и зачем я отсюда ухожу, – говорю я, направляясь к двери.
Воздух вокруг разом густеет, обретая влажность вначале тумана, затем дождя, а там и вовсе пучины, в которой я утопаю.
– Я тебе сказала, фея: или она приходит добровольно, или мы оставляем ее с миром, – властно доносится из комнаты другой голос. Вода становится взвесью, а затем исчезает. Попеле отступает, потупившись, будто пристыженный ребенок. В той комнате стоит женщина, и не одна, а еще с каким-то стариком. Высокая, худая и тоже черная, волосы заплетены в косы, дикие как лианы на безумном дереве; тело запахнуто в нагольный халат с разрезом чуть ли не до ку. Старик держит масляный фонарь, высвечивающий медную пыль у него под носом. На спине у него сума, из которой торчат около десятка свитков. На вид он как будто из речных племен: луала-луалы или гангатомов.
– Кто кому даст по сусалам, ты пыли или она тебе? – спрашиваю я.
Старик улыбается.
– Ты даже знаешь наши прихватки, – говорит он, причем утвердительно.
– Я пришла сюда покарать обидчика и забрать остаток платежа. Первое я сделаю, даже если не получу второго.
Женщина с безумными дредами смеется:
– Ты мне скажи: это южное житье лишило тебя благоразумия? Ты ведь сейчас в тылу у врага.
– Врагов у меня нет, – говорю я, что опять же вызывает у нее смех, да такой громкий, что я спрашиваю, чего здесь смешного.
– Узнавание, – отвечает женщина, кивая меж тем на Попеле. – Эта вот сказала, что я не поверю, даже если увижу тебя.
– Я, например, не верю, что до сих пор торчу в этой комнате.
Женщина снова готова рассмеяться, что меня раздражает.
– Извини. Но когда мы отправлялись на твои поиски, я не рассчитывала, что мы тебя найдем, – говорит она.
– А ты, человек из Луала-Луалы? Ты тоже меня ищешь?
– Как раз он первым и начал, – отвечает за него женщина. – Меня зовут Нсака Не Вампи. А тебя? Ты, должно быть, моя прапрабабушка.
– Что?
– Матиша, та, что с силами ветра, была твоей дочерью и моей прабабушкой.
– У меня нет родни.
– Я знаю, что с тобой произошло.
– Ты, девушка? Ты не знаешь ничего.
– Матиша оставила меня со словами. Многими, многими словами.
– Не знаю я никакой Матиши.
– Она знала тебя. «Я единственная, кто помнит», – так она говорила.
– Убирайтесь.
– Не мы у тебя, а ты у нас в гостях.
– Ну так я пойду.
– Соголон.
– Что за злыдень с Севера всё это подстроил? Вы так со мной играетесь, прежде чем убить?
– Попеле узнала о тебе еще до того, как вы отправились в Омороро.
– Я ни с кем никуда не отправлялась.
– Да нет. Я именно о твоем первом путешествии, которого ты не помнишь, – впервые открывает рот старик. – Ты ж не думаешь, что боги вот так запросто взяли тебя и отправили в тот город?
– Язви богов, ты кто такой?
– Зовусь Икеде. Я…
– Гриот. Гриот с медным ртом. Знаю я вас. Адово семя, все как один.
– Я тоже знаю о том первом путешествии в Омороро. Оно всё сказано в тексте. Гриот, который плыл с тобой, был моим дедом.
Я надрывно смеюсь, а затем яростно откашливаюсь, чтобы хоть этим прогнать со своего языка горечь.
– Каждая из моих стрел напитана ядом; достаточно, чтобы утихомирить хоть одного такого вруна.
– Однажды утром ты очнулась в Омороро, и с того дня память отказывает тебе в ответе, как всё складывалось. Скажешь, нет? – пытливо спрашивает Попеле.
– Ну если и так, то что?
– А то, что когда ты наконец идешь, едешь, летишь и приплываешь обратно в Ибику, там никто тебя не помнит.
– Вспоминает одна Матиша, – уточняет Нсака Не Вампи.
– Закрой свой рот.
– Прабабушка была единственной, кто помнил, что она тебя знает; что вы, кажется, были близки, может, даже кровные родственники.
– Кровные? Я, язви меня, еще и кровная! Все они пошли от меня, вся кровь от моей собственной треклятой крови! – кричу я. – Да ни одного, ни единого…
Я проклинаю слезы, что жгут мне глаза, и вытираю их прежде, чем они потекут по щекам. Кляну я их еще и потому, что они высвобождают место для какого-то потока чувств, который, как ожидают эти мои хозяева-гости, того и гляди прорвет и хлынет. Ну уж нет! Я никому не дам видеть, как разлучаюсь сама с собой – и уж точно не этим троим, которые думают, что знают меня как облупленную.
– Ты хочешь всё узнать сама? – спрашивает Нсака.
– Я хочу уйти.
– Но не можешь. Пока не можешь, – говорит гриот.
– Это горе я затоптала в себе сто тридцать шесть лет назад. Сто тридцать шесть, ты же так сказала? Непонятно с какой попытки. Тогда я распрощалась с тем домом и двинула на все четыре стороны. А тут являетесь вы трое – фея, гриот и ты, невесть что за птица.
– Ты думаешь, мы встречаемся впервые? – усмехается Попеле. – Как бы не так. Я разговариваю с тобой уже в десятый раз и в четвертом городе. Что до его деда, то его звали Болом, и он был с тобой до того самого дня, как ты очнулась без памяти.
– Истинно так, – хмуро кивает старик. – Он очнулся прямо рядом с тобой, но счел тебя за нищенку. Он тоже тебя не вспомнил. Никто никого не помнил, ты понимаешь? Но доверься богам. Поверь богам, что меня вправду звать Икеде и я южный гриот.
Он повторяет это еще четыре раза, пока до меня не доходит, о чем он. Южные гриоты – единственный клан, который запечатлевает свои истории на пергаменте и бумаге.
– Бумага и чернила не забывают ничего, – говорит он. – Бумага – это как раз то, где я нашел тебя. И где ты найдешь себя сама.
Восемнадцать
«И вот корабль отплывает в дикое море с двенадцатью мужчинами, еще одной женщиной и мной. Уже пять дней, как мы, едва рассвело, снялись с якоря по утренней прохладе, но, видно, такова была уловка богов. Ибо нрав у богов моря переменчив и капризен, и кто бы ни плавал вокруг южного рога, делает он это по своей дурной прихоти, а не из мудрости, что должна быть присуща моряку. Не зря бывалые мореходы говорят: «Бойся быть застигнут в открытом море, когда боги в коварстве своем задувают западным ветром». Духи воздуха тогда вступают в сговор с духами воды и заманивают тебя в безлунное течение, кое вздымает волну высотой в полсотни человечьих ростов, такую, что сокрушает хребет даже самого большого корабля. «Внемли и будь начеку», – сказал мне накануне ночью квартирмейстер в гостевом доме. «Шести лун не прошло, как три корабля с рабами, что шли на Веме-Вуту, доверились по недомыслию звездочету и отплыли под предгрозовым небом. Три корабля, семьдесят человек моряков и четыре сотни рабов – все сгинули без следа на том самом течении, к которому держим путь мы».
Мы отчаливаем из порта Квакубиоко на корабле, который люди Юга называют «багла», люди Севера – «ганджа», но большинство называют их просто доу. Порт Квакубиоко расположен на юго-западном мысе принципата Лиш. Вот он, стало быть, Лиш, растущий из моря, но сам больше чем два иных королевства, сросшихся воедино. Давным-давно люди из далеких земель встретились, повели торговлю, стали жить и совокупляться с женщинами Лиша, произведя свой собственный народ, совсем не похожий на людей ни Севера, ни Юга. Народ с губами толстыми, но розовыми, кожей как кожура тамаринда, волосами курчавыми, но мягкими, и с тонкими ресницами. Народ, что строит свое обитание вокруг моря, так что некоторые из них дышат как рыбы. Я сама видела это. Вот уже пять дней, как мы в море, а их запах все еще преследует нас.
Вот как я добиралась до Лиша. Я шла от Кровавого Болота, до этого из безымянного леса, отделяемого от Увакадишу рекой, а до этого из места, которого лучше б и вовсе не знать. Но большей частью я шла низовьем реки Убанга, где она впадает в Кеджере. На подходе к лесу я имела облик людей, с которыми передвигалась – бинтуинов, кочевого племени лошадников и верблюжатников, что расселяются на местности, объедая ее дочиста, а там переходят на следующую и делают то же самое. Если Песчаное море своего рода чума, то это ее разносчики, подобные саранче.
Но я скрывалась под прикрытием их несметного множества и пурпурно-синих одежд, которые закрывают всё, помимо глаз. С бинтуинами я не была ни мужчиной, ни женщиной, потому как полов всего два, а бинтуинов без счета. Это означает, что я сходила за одного из них без помощи магии.
Злые силы принуждали меня двигаться вместе с этим племенем, но прятаться в их сонмище вечно я не могла. Когда они разбивали становище у входа на Кровавое Болото, я от них оторвалась и направилась на юг. Этим местам впору гордиться обманчивостью своего названия, ибо Кровавое Болото – единственное место в королевстве Севера, где нет зла, пагубы или недоброжелательства. Даже речные матери, толстые и круглые, с лысой головой и бессловесные, подходят к вам только затем, чтобы поцеловать в знак приветствия, а не утащить на дно. Но и на Кровавом Болоте я задерживаться не могла – я не могла оставаться нигде. Так я продиралась сквозь заросли, переправлялась через речную глубь, бежала по бушу, прыгала и карабкалась на кручи, покуда не достигла оконечности болотистого края, он же край Северных земель. Там в челноке сидел человек, словно ждавший меня там всю ночь. Тот человек назвал такую высокую цену, что я с ходу выбросила его из собственной лодки, сев на весла сама, и отправилась вдоль берегового изгиба Южных земель, и так выбралась к морю.
Лиш.
Сюда я, однако, добираюсь слишком поздно: у причала стоит всего один корабль, а на горизонте ни одного. Причем корабль этот невольничий – подтверждением тому обширная нижняя палуба. В свете факелов кажется, что он не ровен час затонет. Кто бы ни шел по моим следам, он меня настигнет, пока я буду болтаться здесь. А на этот раз мне на пятки наседает кто-то более искусный, чем те, что были до этого.
В гостевом доме я нахожу не капитана, а повара, растянувшегося в темном углу комнаты. По его словам, за хорошие деньги его капитану всё равно, кто или что с ним поплывет.
– Я ищу проход в земли Юга. Причина неведома никому, кроме меня. Мне известно, что через два дня этот корабль отплывает на Юг.
– Мы и так на юге, – говорит повар.
– На юг вокруг рога, а оттуда на запад. В Омороро.
– Ого! Ты толкаешь нас на прямое нарушение закона. Хочешь, чтобы мы плыли во враждебные земли? На нашем корабле нет южной метки.
– У меня есть подорожная маска Омороро, – говорю я и достаю слепок в виде маски, с ладонь величиной: вокруг глаз и носа белые линии, а на месте рта крестик. Маска, дающая владельцу свободный заход в страну ее выдачи, если на внутренней стороне проставлены четыре золотые точки.
– Кроме того, вы плаваете под цветами Лиша, а нейтральным судам отметка не нужна.
– Мы выходим только через три дня, – бурчит повар, добавляя еще один день. Также он говорит, что капитан спит в комнате прямо над этой таверной и что «голос у тебя какой-то странный, будто в горле застряли сова с крысой, надо бы это не показывать». Глупец полагает, что у меня болезнь горла, но пусть лучше считает меня больным мужчиной, чем женщиной, потому как женщину без мужского сопровождения в Омороро не впустят никогда.
Посреди ночи воздух у меня в комнате становится ощутимо прохладным и тяжелеет, перекрывая затхлость табака и старых простыней росной свежестью близкого дождя. В моей комнате явно она – не причина, по которой я держу рядом кинжал, а причина бессонницы. С подоконника на пол стекает пузыристая густота, похожая на китовый жир. Попеле.
Остерегайтесь вещей, которые выглядят одновременно неожиданными и роковыми. Попеле – речная нимфа, весьма похожая на речную рыбу, хотя речная рыба в морской воде обитать не может. Я ее спрашиваю, как она добралась до острова.
– Реки под землей куда полноводней и длинней, чем те, что текут поверху, – отвечает мне она.
– Ты следила за мной?
– Многие мужчины на задании отвлекаются по всяким пустякам.
– Тогда хорошо, что ты не доверяешь это задание мужчине. Только зачем было вверять его мне? Я не воин и не шпион.
– А я женщина, делающая то, что не под силу никаким мужчинам.
– Ты сейчас как будто пытаешься убедить себя, а не меня.
Попеле, водяная фея. Она причина, по которой мои сны тяготятся осознаванием миссии, а под подушкой припрятан кинжал. Не только сны, но и Попеле продолжает являться словно неотвязная мысль, которая, казалось бы, начала уже тускнеть. Это она, Попеле, десять и одну луну назад связала меня обещанием найти его, начертав свое имя кровью. И она же трепещет, будто это я брала с нее подпись кровью, а она теперь пытается отступиться от клятвы.
– Оставь меня. Дай поспать, – прошу ее я.
– Может быть, есть иной способ.
– Фея, ты же сама выбрала этот путь. А теперь что, взад пятки?
– Не смей мне такого говорить. Я…
«Богорожденная». Божество по образу, но ребенок по сути. Эти слова ее бы явно царапнули. Я чувствую, на что она способна: сгустить вокруг воздух до пара, а из него сделать водяной шар и облечь им мою голову, чтобы вода затекала в нос и рот, а я в ней захлебывалась. Судя по ее лицу, такой расклад не исключен. В прошлом она трижды наведывалась ко мне в Ибику, в первый раз изрядно напугав детей. Хотя ужасалась и нервничала в основном она, трепеща от мысли, что находится в доме со львами. Но то, что действительно вызывало в ней страх, случилось задолго до того, как она дождевой моросью возникла у меня на пороге. Дважды я ее прогоняла, пока она не сказала мне слов, коих я не ожидала услышать. Слов, что оторвали меня от моего мужа и детей без всяких пояснений.
– Цель поставлена, Попеле, и ты теперь ничего не можешь сделать, чтобы остановить предначертание.
– Я и не пытаюсь.
– Да неужто? Сначала ты вся в порыве, а теперь проскальзываешь ко мне в окно, неуверенная, как девственница накануне брачной ночи. Хочешь услышать от меня то, что столько раз повторяла мне ты? Какое правое это дело – настолько правое, что выправит собой сотню ошибок, если не тысячу? Что ни у одного мужчины не достанет на это сил и только женщине такое по плечу? Шла бы ты, мне нужно поспать.
– Я пришла тебе кое-что сказать.
– Сказать скажи, но перестань приходить.
– Он будет на корабле.
– Он? Откуда ты вообще знаешь, что это за корабль? Мы ведь только недавно рассуждали о никчемности всяких доброхотов. Или ты забыла, Попеле?
– Он не доброхот. Он гриот.
– Я похожа на мужика, которого нужно гладить по мудям? На что он мне сдался, этот гриот?
– Он южный гриот. Который умеет записывать слова на бумаге.
Южный гриот, как и все другие гриоты, является сыном гриота, чей сын тоже будет гриотом. Они прячутся от глаз и шпионов Северного Короля. Языком своих историй они не мелют, а переносят их на пергамент и бумагу. Купить себе историю нынче может любой дурак с деньгами, но никакие деньги не могут купить южного гриота, вот почему они нынче прячутся от глаз и шпионов Северного Короля.
– Ну конечно. Если знать тебя, фея, в этом есть определенный смысл. Всю дорогу до Лиша я твердила себе: «Соголон, знаешь, чего тебе не хватает? Только блеющего песенки козла, что щиплет у тебя за спиной струнки, пока ты режешь, убиваешь и поджигаешь. Но я-то вижу тебя насквозь. Песенки – это не про тебя; тебе подавай летопись, которая не сгинет вместе с людской памятью. Потому что ты жаждешь оправдания и восхваления всех своих деяний. Похвальбы. Славы. От богов в тебе больше, чем ты думаешь.
Даже в темноте ночи можно разглядеть, как ее черное лицо подергивается.
– Ты даже не подсказала, что мне всюду придется полагаться только на себя, хотя я ни к каким странствиям и скитаниям заранее не готовилась. Я не думала, что мы увидимся только через две луны. Зато знаешь, кого я видела? Три раза, если мне не изменяет память.
– Не знаю, что и сказать.
– А видела я сангоминов. Да-да. После того как ты указала мне идти на юг, без проводника и без дороги, я просто пошла по третьей звезде. Первый учуял меня, когда я переправлялась через реку-двойняшку. Второй пытался меня изжарить в моей собственной шкуре. Теперь он охлаждается на дне Белого озера. Третий набросился как раз в тот момент, когда я выходила из Калиндара. Мне кажется, его безголовое тело всё еще может где-нибудь носиться как угорелое. Так что из засад на меня нападали аж трое сангоминов, и всё это за две луны.
– К чему ты клонишь?
– Что эта тайная миссия не столь уж и тайная.
Возможно, это обман зрения, ведь фигура Попеле просто сгусток черного на черном. Но впечатление такое, будто она пятится в тень.
– Не знала, что в тебе такая тяга убивать, – говорит она.
От поворота разговора Попеле пытается ускользнуть рыбкой, и я ей пока это позволяю.
– Скажи это той, кто послал меня на убийство.
– Ты не убиваешь.
– Ох уж это прятанье за словами. Ну да, я всего лишь уничтожаю чью-то жизнь.
– Ты не уничтожаешь…
– Чего ты хочешь, Попеле?
– Я… я пришла посмотреть: может, ты в чем-то нуждаешься.
– В сне, фея. Мне нужно поспать.
Прежде чем я добираюсь до того сангомина в Калиндаре, она успевает выпустить голубя. С каким посланием улетела та птица, я не знаю, и даже медленное вождение ножом по горлу не развязывает ей язык. Вид мертвого тела наверняка заставил Попеле содрогнуться, но она всё равно, идя по моим следам, на него посмотрела. Ох уж это создание, просящее чужой смерти, но не имеющее духа убивать. А уж как она рассуждает о своем якобы убеждении – которого она, я знаю, не придерживается! Что если, дескать, убить существо в подобающую для него пору, то это даже не убийство, а значит, и в прегрешения не засчитывается. Лукавая наивность, не лишенная, однако, мудрости. Я говорю Попеле сделать всё, что нужно, для смытия с рук крови, которая ее так будоражит, даже если та кровь пущена в виде отмщения. Ну да ладно, теперь о голубице, что привела меня к выученице Сангомы. После того как мне не удаются попытки двинуться на запах злых чар, по направлению стрелы или по ложным предсказаниям жреца фетишей, я начинаю наблюдать за птицами. Ведь почти каждый голубь в небе кому-то служит, нередко и сангоминам.
Я даю ветру – не ветру – подталкивать меня гигантскими скачками, а иногда не брезгую и крадеными лошадьми. Наряду с этим я даю ветру поспевать за теми птицами, что и выводит меня к Калиндару. У сангоминов нет иерархии знаний, то есть даже самые приземленные из них знают то же, что и большинство. Но у них существует иерархия мудрости. Одно дело давать молодым азы, а другое – учить, как это знание ограждать. К тому времени как она мне говорит, где именно его искать – нам уже известно, что он живет на Юге, – в дальнейших подсказках мы больше не нуждаемся. Тогда я подпаляю на ней тогу и сжигаю дотла ее жилище.
Попеле покидает мою комнату с мыслью, что «эта сумасбродка» – я – зашла слишком далеко. Бедная богорожденная, она и не знает, как далеко я думаю зайти уже в скором времени.
В ночь перед отплытием корабля я сплю с открытыми глазами, то есть не сплю совсем. Чтобы подняться на борт, мне необходимо оставить все свои женские привычки. Я беру купленную на базаре ткань и плотно ею оборачиваюсь. Талию обкладываю чем придется, поджимаю бедра и перематываю грудь, чтоб обмануть природу. Перед этим на базаре я краду сандалии у торговца, что продал мне коричневую кожаную плащовку. После того, как все будет сделано, я мысленно обещаю себе вернуться и разделаться с этим пентюхом за то, что он поставил своей жене синяк под глазом. На мне пояс, с которого свисают мешочки с серебром, каури и самородками, к бедру приторочен нож. В мочках ушей две новые подвески-полумесяца величиной с ладонь; головной убор с парой тонких железных обручей, где спереди красуются два кабаньих клыка, чтоб я имела вид вздыбленного вепря. Та сангоминка не кричала, когда я ее подожгла. Она зловеще смеялась. «Едва почувствовав мою гибель, они узнают, что ты идешь», – сказала она.
Лиш – город множества верующих и многих напуганных. Я прохожу мимо жилищ с робкими огоньками и окон, запертых плотно как двери. Оттуда я сворачиваю на базарную улицу, где всё закрыто и укрыто, от прилавков и лотков до лавок и телег – и никаких шевелений, ну разве что где-нибудь зашуршит мышь. Я продолжаю идти. В этот момент что-то неуловимо мелькает впереди – какое-то ничтожное колебание воздуха, – и я бдительно вынимаю свой новый кинжал. После прилавка с благовониями меня несколько шагов преследуют ароматы мирры и жасмина, а затем я вздрагиваю от стука деревянного ведра: из-за него выскакивает кошка и бросается на мышь. Урвав добычу, она с презрительным высокомерием смотрит на меня и принимается за трапезу. Чтобы ей не мешать, я отступаю ближе к двери галантерейной лавки. Очень странно: отчего-то она тепла на ощупь. Я недоуменно смотрю, и тут дверь щерится на меня улыбкой.
Выпучиваются два желтых глаза, и я отскакиваю в тот самый момент, как воздух со свистом рассекает блестящее лезвие, едва не попадая мне по правой руке. Отшатнувшись, я по инерции падаю, а на меня бросается мальчик цвета двери – да-да, именно ее, во всех ее трещинках и щербинках. Если б не моя прыть, он бы меня уже зарубил, а так лишь бьет по булыжнику, высекая искры. На вид оглоеду не больше десяти и четырех лет. Он действует молча и замахивается рубануть меня по левой лодыжке; я уворачиваюсь, а он легко и ловко замахивается на правую. Но я опережаю его сильным пинком в голову, отчего он кубарем катится и врезается в желтую стену лавки, сливаясь с ней.
Я вскакиваю, хватаю кинжал и кидаюсь наутек туда, откуда пришла. Прямо надо мной по крышам слышен перестук бегущих ног, хотя не видно ничего, кроме суматошной игры света. Шевеление в воздухе и стена, выплевывающая мальчика цвета известкового раствора. Еще стена, а из нее выпрыгивает некто небесно-синий. Эта улочка длиннее, чем казалась. Я продолжаю бежать, слыша над собой погоню, а затем резко ныряю в улицу справа, где людей побольше. Слышно, как бегущий спрыгивает на кучу мусора. Я бросаюсь влево, но отлетаю под жестким, тупым ударом в грудь, от которого отнимается дыхание. Какое-то время я безудержно качусь по каменной дороге, пытаясь затормозить руками. Кое-как поднимаюсь на ноги; грудь тяжело вздымается, кашель перехватывает дыхание. Часть дороги за мной вздымается силуэтом мальчика и гонится следом. Мне от него не убежать. В стену соседнего дома он врезается легко, как в какую-нибудь сметану. Вот он уже рядом, и стена вздувается шелковым пологом, под которым сокрыто тело. Ох он проворный, этот юнец! Надо быстрее, он настигает. Между тем от корабля мы отдаляемся; теперь мне нет иного выбора, кроме как бежать до берега, а там налево и вдоль него, пока не доберусь до причала. Но город я знаю плохо и вскоре упираюсь в тупик. Меня обступают сплошь стены – ни дверей, ни окон. Его приближение я скорее вижу, чем слышу, но тут замечаю отпечаток его стопы: мой преследователь ступает в грязь и останавливается. На моих глазах он окрашивается в грязевой цвет, вновь обретая мальчишеский облик. Рослый юнец, весь из мышц и сухожилий, с черным бисерным поясом вокруг талии. Лицо, руки, ноги, живот – всё блестит, как будто он только что натерся глиной и жиром. Он вновь вытаскивает клинок, и теперь я вижу, что это ида[38], покрытый перцовым ядом, который при малейшей царапине обездвиживает. Юнец глумливо склабится, как в предвкушении какой-нибудь излюбленной игры, где выигрыш всегда за ним. При выпаде его кожа становится сухой, как пыль, а прыжок в воздух и вовсе сливает его с небом. Но небо ведомо и мне. Как раз в момент приземления мой ветер – не ветер – подхватывает его в воронку и с силой швыряет подальше о стену. Но ему, похоже, нипочем: он встряхивает головой и опять склабится. Ветер – не ветер – подбрасывает меня на крышу, и я бегу, перепрыгивая со ската на скат. Но он следует за мной по пятам – зеленый, когда бежит по зеленой крыше, серый, когда по серой, ржавый, когда бежит по ржавчине. Ядовитый меч переливается всеми цветами. Юный демон. Дитя-убийца сангомин.
На непрочно лежащей плитке я оступаюсь, а сангомин в мгновение ока набрасывается и бьет мечом; я успеваю откатиться, чуя носом перечный яд. Юнец в отскоке топает правой ногой – кто-то его этому научил, хотя такую выучку проходила и я. Уловка в том, чтобы топанье привлекло внимание к его ноге, и в тот момент, когда мой взгляд будет направлен книзу, он сумеет поразить меня уколом или ударом. Но я остаюсь на ногах и преграждаю его удар своим кинжалом, а затем, отстранив его руку с мечом левой, правой колю его сбоку. Юнец, отпрянув, шипит и хватается за бок; цвет его лица напоминает сейчас старое дерево. Всё с тем же оскалом он снова делает выпад как палочный боец, широко размахивая клинком. Опять поднимается ветер – не ветер, – но клинок перерубает его. Юнец вращается всё быстрее и быстрее, словно дервиш, и мне остается только по-паучьи пригибаться. Всего одна царапин – и он добьется своего. Он подбирается всё ближе, а искристая дуга меча всё шире и шире, и в воздухе попахивает перечным ядом. Тут юнец сам наступает на расшатанную плитку. Я шевелю пальцами, а воздух ее выдирает, и плитка с разлета лупит его по затылку. Юнец, пошатнувшись, роняет меч; мой ветер подхватывает его и запускает сангомину в шею. Ловкости ему хватает только на то, чтобы зажать лезвие между двумя ладонями – если он сейчас ослабит хватку, ему конец. А если мне задержаться здесь, то я упущу корабль.
На какое-то мгновение распахнутые глаза и отвисшие губы выдают в юнце испуг. Такой взор бывает у умирающего ребенка, до которого дошло, что его песенка вот-вот будет спета. Эта мысль отвлекает меня, что ему как раз и нужно. Он ныряет в сторону, меч падает, а сангомин его ловит и собирается швырнуть, но тут ветер – не ветер – подбрасывает его и запускает в полет через десяток крыш, где гаденыш шлепается оземь словно мокрый мешок.
Между тем корабль уже отчаливает. Один из моряков позже мне говорит, что либо у него глаза наперекосяк, либо это была шалость богов, поскольку он отродясь не видал, чтобы кто-то в прыжке сигал так далеко. Опоздание обойдется мне в место под палубой, где придется ютиться между двумя мачтами.
– Старый тюфяк там уже внизу, – говорит он.
Вы думаете, эта история о мести. А она о божественном порядке добра и процветания и о том, как мы сбиваемся с пути из-за одного злобного выродка, который полагает, что таких вещей в мире существовать не должно, а зиждиться они должны только в нем. Речь идет о недовольстве, зреющем на суше и на море подобно опухоли, что вырастает до багрового коралла, разрывающего женскую грудь. Речь о землях, политых кровью войны, ибо пострадать предстоит еще многим. Это не обо мне, совсем не обо мне. Есть в Омороро мальчик, коему десять и один год, а скоро исполнится десять и два.
Читать бесплатно другие книги:
