Фиалок в Ницце больше нет Леонтьев Антон

Не мог же он все время находиться только с ней, Сашей Каблуковой.

А почему, собственно, не мог? Наверняка из него получится великолепный муж!

И о чем она только думает!

Саша позвонила в деканат – тот самый, которым некогда заведовал дедушка. Там уже обо всем знали, и ее тотчас соединили с новым деканом, учеником дедушки, тем самым, который, по мнению старика, его в итоге и подсидел, спихнув с начальственного кресла и заняв его место.

Декан был крайне мил и любезен, пообещал всяческую помощь и заявил, что руководство факультета и университета возьмет на себя организацию похорон.

– Нам очень, очень жаль, что так получилось! Мы все так любили и ценили Илью Ильича! Просто невероятная трагедия, что с ним такое произошло! Я уже распорядился установить его большой портрет с траурной лентой в холле. Если вам что-то еще надо, то мы поможем!

Батя, как в итоге выяснилось, решил обуть Федора. Тот с самого начала был настороже, потому что понимал: доверять бате нельзя, тот думает только о самом себе.

В этом они были крайне похожи.

Все прошло как нельзя лучше, если не считать, конечно, мертвого дедушки. Ну, явился старик в самый неподходящий момент, ввалился в свою же собственную квартиру, стал вопить, грозился милицию вызвать – пришлось успокоить.

Молотком по кумполу.

Лучше бы оставался в своей больнице, был бы жив и невредим.

Пододвигая к Федору большую пачку денег, батя произнес:

– Вот твоя доля, сынок!

Федор с большим подозрением уставился на кучу деревянных. И что, это все?

– Так полотна ведь еще продать не успели, – заявил он, – они и за рубеж еще, наверное, не ушли, или не все, во всяком случае. А ты обещал мне семь картин…

Батя, пребывавший по поводу удачного гоп-стопа, да еще такого резонансного (об ограблении и убийстве академика Каблукова вещали, конечно, не только «600 секунд», даже на Центральном телевидении кратко и с кадрами оперативной съемки осветили), в эйфории, был на редкость в благодушном настроении.

– Ну, ты же меня знаешь, Федяка, я человек слова и к тому же щедрый! Чего уж тут мелочиться, получишь прямо здесь и сейчас свою долю!

Федор пачки деревянных даже считать не стал. Какой-нибудь фраер на его месте от радости при виде груды денег в обморок брякнулся бы, но он понимал: батя его элементарно разводил. Причем как последнего лоха.

И это если выражаться нематерно.

Столько стоила, быть может, одна самая захудалая картинка из коллекции дедушки, а их было несколько сотен.

Ему причиталось больше, намного больше.

Просто намного больше – к тому же в долларах.

Ладно, взял бы еще в фунтах стерлингов или западнонемецких марках.

А батя совал ему эти пачки деревянных, как будто не понимая, что все это не по совести и не по понятиям.

Может, в самом деле не знал?

Однако глядя на его хитрую красную усатую рожу, Федор не сомневался: конечно же, знал.

Только вот хотел облапошить своего Федяку, который ему такой роскошный гоп-стоп устроил.

– Думается, это ведь только задаток, не так ли, батя?

Голос у Федора был тихий, но твердый.

Батя, как всегда влив в себя что-то высокопроцентное, крякнул:

– Федяка, ты же понимаешь, что товар паленый, такой просто так не продашь. Так что, может, в натуре, и стоит много, но навар у нас со всей этой мазни будет не то чтобы очень большой. И не забывай, я ведь и на твою учебу на юридическом о-го-го сколько отстегиваю!

Ну да, батя платил за его образование, хотя всегда утверждал, что это подарок.

Примерно такой же, какой получала крыса в крысоловке.

Хотя крысой был не он сам, а однозначно батя – тот и крысятничал, зажимая то, что ему, Федору, законно принадлежало.

И ведь справедливости ни от кого не добьешься, не к ментам же, в самом деле, идти и говорить, что он этот гоп-стоп и организовал.

И что руководитель одной из питерских ОПГ ему не отбашляет ту сумму, которую должен.

А о семи картинах и вовсе забыл.

Отсчитав несколько пачек, Федор холодно произнес:

– Ну да, и я тебе по гроб жизни благодарен, батя. Вот и компенсирую тебе твои расходы.

Батя стал ломаться, строя из себя великого добродетеля, однако Федор был непреклонен: пусть получит свои денежки обратно и подавится ими.

Причем совсем даже не фигурально выражаясь.

Проверки на вшивость батя в итоге не прошел и деньги загреб. Лишившись части и без того крошечного навара, Федор был в бешенстве.

Ну да, его элементарно использовали, выбросили с Мойки на помойку. Точнее, с Пряжки на парашку.

То есть поступили с ним примерно так же, как он сам с внучкой академика.

Как хорошо, что он о ней вспомнил! Потому что у Саши ведь остались две квартиры – и две картины!

Похороны дедушки были поистине грандиозные. Саша, конечно, знала, что его любят, уважают и чтят, но что люди даже из-за границы приедут, чтобы в этот день в середине марта принять участие в траурной церемонии, представить себе не могла.

Как и то, что соберется несколько тысяч человек, из которых она знала очень немногих.

Ученики, докторанты, аспиранты, бывшие студенты, просто коллеги, помимо этого представители так называемой общественности – все они хотели отдать дань памяти дедушке.

Наверное, она бы не выдержала весь этот похоронный пафос, если бы не Федор, который все время сопровождал ее. Он же еще перед тем, как покинуть квартиру ее родителей, поцеловал Сашу и велел надеть ей большие темные очки.

– Чтобы никто не видел, если ты будешь плакать.

Саша буквально вцепилась в Федора и не отпускала его ни на шаг. Потому что он был ее опорой, ее поводырем, ее буквально всем.

А она еще сомневалась, что он вернется!

Внучка академика прилипла к нему как банный лист: на руке наверняка синяки образовались. Понятное дело, что ей требовался кто-то, кто бы ее поддерживал, причем не только фигурально, но очень даже буквально.

Ведь у нее никого больше не осталось, и это было Федору на руку.

Вот в эту его руку она и впилась своими ноготками.

Похорон Федор не любил – все такое заунывное, постановочное, смешное. Однако надо отдать должное: старика-академика, оказывается, в Питере любили и ценили, иначе вряд ли люди запрудили бы все улицы около здания НИИ на 10-й линии Васильевского острова, где проходило прощание с бывшим деканом географического факультета.

И одновременно жертвой убийства.

Знали бы все эти людишки, и в первую очередь облаченная во все черное внучка академика, которая повисла у Федора на руке, кто виноват в этом убийстве, вели бы себя несколько иначе, но ведь не знали.

Когда бесконечные прочувствованные речи, в которых покойника хвалили и отдавали должное его научным достижениям и человеческим качествам, завершились, гроб наконец-то потащили к машине, и все отправились на Волковское кладбище.

Там их даже телекамеры ждали, и Федор все сторонился, чтобы не попасть в кадр. В итоге, конечно же, попал, потому что все намеревались взять интервью у внучки академика, однако он, выполняя роль телохранителя, никому к Саше приблизиться не позволил.

Хорошо, что черные очки были не только на девчонке, но и на нем самом – если уже светиться, то хотя бы так.

Следствие, как он знал, блуждало в потемках. Конечно, было понятно, что к ограблению и убийству причастен криминальный мир, однако батя слова на ветер не бросал (иначе, чем с выплатой заслуженных гонораров) и благодаря своим связям добился, чтобы копали в совершенно другом направлении.

Наверняка деньги, вырученные с дедушкиных картин, этому способствовали.

Да, все дело было в деньгах: и они у внучки академика, как это отлично знал Федор, водились.

Были у нее и две квартиры – и две картины, о которых батя не подозревал.

Никто, кроме него, не знал об этом.

И их у внучки академика требовалось изъять.

Наконец этот бесконечный мартовский день, весьма и весьма погожий, солнечный и теплый, завершился. После поминок в ресторане Саша с Федором еще раз побывали на свежей могиле дедушки, на этот раз без толпы.

Стоя около холма из цветов и венков, Саша тихо плакала, а Федор, прижав ее к себе, молчал.

– Увези меня отсюда, пожалуйста, – попросила она, и Федор взял ее за руку.

Когда они оказались в квартире ее родителей, то занялись любовью.

Изъять обе картины у внучки академика можно было в любой момент, но тогда стало бы понятно, кто за этим стоит: тот, с кем она делила постель и все свои сокровенные тайны. А это, как понимал Федор, позволяло сделать незамысловатый вывод, что он, не исключено, причастен и к похищению картин из квартиры дедушки.

И к его убийству.

Этого Федору не хотелось: грубо и глупо. Поэтому требовался элегантный план, и он его уже разработал. Осталось только его осуществить.

Стоило подумать и о квартирах внучки академика, а их просто так, в отличие от картин, под мышкой не унесешь.

Но тут девчонка сама завела об этом речь – они как раз, насытившись друг другом, лежали на кровати и размышляли о будущем.

Точнее, она размышляла о своем, а он о своем, хотя Федор был уверен, что внучка академика не сомневалась: оно у них одно.

Куда там!

Глядя в потолок, Саша говорила:

– Нет, в квартире дедушки я больше жить не смогу. Даже переступить через порог боюсь.

Федор лениво спросил:

– Что, покойника боишься?

Поцеловав Федю в нос, Саша ответила:

– Нет, как ты мог подумать! Тем более покойник – мой дедушка, и сосать из меня кровь он бы точно не стал. Просто… Просто там все такое унылое и чужое. Оказаться там снова – это как попасть во вчерашний день, ты ведь понимаешь, о чем я?

Перевернувшись на живот, Федор заявил:

– Ну, тогда тебе квартиру продать надо!

Саша посмотрела на молодого человека и произнесла:

– Я тоже об этом думала, но понятия не имею, как все это делается.

А молодой человек ответил:

– У меня есть знакомый риелтор, он все устроит. Хочешь, чтобы я с ним связался?

Квартир, как оказалось, у внучки академика было даже не две, как картин, а целых три. Потому что старик-академик гикнулся Восьмого марта, а в другой советский праздник, Девятого мая, отдала богу душу бабка внучки академика по матери-каталонке, проживавшая в Москве. Та самая, которая давно из ума выжила и на ладан дышала.

И оставила своей единственной внучке трехкомнатную квартиру на Никитском бульваре в так называемом «Доме полярников».

А трехкомнатная в Москве – это тебе не четырехкомнатная в Ленинграде.

Федор, уже поднаторевший в организации похорон, взял на себя все эти кладбищенские истории с московской бабушкой. А заодно и прибрал к рукам всю документацию на квартиру в «Доме полярников».

Внучка академика была ему только благодарна и, безмерно доверяя, пребывала в убеждении, что он сделает все как нужно.

Федор тоже не сомневался: все, как нужно ему.

Смерть московской бабушки стала для Саши очередным ударом, хотя и не таким сильным: видела она ее в своей жизни не так часто, а в последние годы старушка впала в маразм и решительно никого не узнавала.

Свои дни она закончила в доме престарелых, и квартира на Никитском бульваре, где Саша в последний раз была еще девочкой, отошла внучке.

Как будто дело было в этом!

Саша была крайне благодарна Федору, что он взял все эти юридические дела на себя. Из Ленинграда она уезжать не намеревалась, квартира в Москве, которую она не очень любила, ей не требовалась, поэтому ее также требовалось продать.

А что будет потом?

Может, она выйдет замуж за своего Федю?

Девчонка, кажется, на полном серьезе рассчитывала, что он станет ее мужем. А ему требовались не ее прелести, весьма, надо сказать, сомнительные и мелковатые, а ее квартиры.

Ну и, само собой, картины.

Но ими Федор намеревался закончить, начав именно что с квартир.

Все прошло чин по чину, через своего нотариуса, что в Москве, что в Питере, со всеми формальностями, официальными бумагами, печатями и подписями.

И с фальшивыми покупателями, которых играли специально нанятые, не внушавшие ни малейших подозрений людишки, кажется какие-то безработные актеришки.

И за одну, и за другую квартиру были выручены более чем солидные суммы в рублях, которые тотчас были переведены в доллары и вручены внучке академика.

А она вместе с Федором отвезла их в банк и по его настоятельному совету положила в банковскую ячейку: чтобы никто не украл.

Пачек с долларами было много, очень много, и все фальшивые. Документы о купле-продаже подлинные, рубли тоже, а вот доллары, которые получила за них девчонка, просто фуфло.

Об этом Федор позаботился заранее, благо, что было несложно: словно у ребенка игрушку отнять. Ну, он отчасти и правда у ребенка отнял, только не игрушку, а две квартиры, но что поделать.

Не он бы сделал, так кто-то другой так поступил.

Девчонка, в деньгах пока что не нуждавшаяся и уверенная, что в банке у нее имеется ячейка, забитая сотенными долларовыми банкнотами, интереса к ним не проявляла.

А когда проявит, все быльем порастет, да и самого Федора рядом с ней не будет.

Оставалось заняться картинами, но с этим, как оказалось, было намного сложнее.

– Нет, продавать я их не собираюсь! – заявила Саша, причем весьма гневно, и уставилась на Федю. И с чего это он уже в который раз поднимает этот вопрос? – Это все, что осталось от коллекции дедушки! И вообще от дедушки! И от моей семьи! – заявила девушка. – Зачем мне их продавать, если у меня и так достаточно денег после продажи двух квартир?

Федор, поцеловав ее, произнес:

– Ну, не исключено, что картины, как и квартиры, навевают на тебя дурные воспоминания. Ведь и твоего деда, как ни крути, убили именно из-за них.

Сердце у Саши сжалось: да, Федя был прав.

– На них его бабка и его матушка изображены, и если я их продам… Нет, я не могу – да и не хочу! – заявила она. – И вообще, давай не будем об этом говорить. А лучше порассуждаем о нашей совместной жизни. Ты ведь…

Она запнулась. Федор был тем, кого она любила, – и единственным, кто оставался у нее на всем белом свете.

И добавила дрогнувшим голосом:

– Ты ведь возьмешь меня в жены?

Девчонка была упрямой, наверное сказывалась ее испанская, или как там, каталонская кровь. Уперлась своим академическим рогом – и ни в какую, продавать картины не намеревалась.

А ведь все было уже готово: тот же трюк, что и с долларами, – большие деньги, только все поддельные.

Но вместо того чтобы согласиться с его предложением, она его отвергла – и сама сделала ему предложение.

Ну да, элементарно заявила, что он должен взять ее в жены!

Так как операция была провернута только наполовину (квартиры он у девчонки уже изъял, а вот картины еще нет), то не оставалось ничего иного, как ответить согласием.

Хорошо, что после похорон свадьбу не празднуют, поэтому удалось убедить внучку академика подождать до следующего года, а вот там…

Так долго Федор ждать, конечно же, не намеревался. Денег обе квартиры, быстро перепроданные, принесли солидно, но ведь он мог получить еще больше. Да и с подельниками пришлось делиться, а Федору хотелось все сразу и одному.

Две картины все еще являлись собственностью девчонки, однако этому предстояло скоро измениться.

Саша поверить себе не могла: она сделала парню предложение, хотя все должно было быть наоборот.

Но в ее жизни все шло наперекос, поэтому, взяв на себя инициативу, она и спросила Федю, чем его явно ошарашила.

Однако он, выслушав ее предложение руки и сердца, улыбнулся, поцеловал ее и ответил:

– Ну конечно же да! Я возьму тебя в жены, а ты меня в мужья.

Саша была на седьмом небе от счастья – он согласился!

Она бы умерла, если бы он отказал. Но не отказал ведь.

– Только давай повременим, – внес он предложение, – потому что у тебя дедушка умер, а потом бабушка. Да и моя бабуля, надо сказать, очень и очень плоха…

– Можно мне с ней познакомиться? – попросила Саша, и Федор вздохнул:

– Конечно да, но только когда ее выпишут из больницы. Ты ведь знаешь, что я очень тебя люблю?

И поцеловал ее.

Ну да, внучке академика только с его бабкой знакомиться. Что же, он бы мог познакомить, но общество этой старой алкашки, вечно матерящейся, неизменно с окурком в железных зубах, вряд ли так уж понравилось бы этой утонченной питерской девице.

Внучка академика начинала действовать Федору на нервы. Помыкает им, как будто он уже ее муж. Ну да, без пяти минут: он ведь принял ее предложение.

А разве у него оставался другой вариант?

Девчонка даже взяла академический отпуск, явно серьезно намереваясь начать новую жизнь. И что-то даже завела разговоры о детях.

Ну да, ему только вот отцом становиться – с ней!

– Думаешь, Илья – это хорошее имя для сына? – спросила его Саша и тотчас смущенно добавила: – Понимаешь, Илья – это у нас имя семейное. Дедушку так звали, его отца тоже. И моего так же…

Федор с готовностью подтвердил:

– Отличное имечко!

Внучка академика прошептала:

– Илья Федорович – согласись, звучит же!

Нет, это было уже чересчур! Не нужен ему никакой Илья Федорович, во всяком случае, не сейчас и уж точно не с внучкой академика.

– А если девочка? – спросил он, дабы было что сказать, и Саша с готовностью ответила:

– Тогда Лаура.

Ну да, точно, как как ее мамашу с каталонскими корнями!

Внучка академика смутилась:

– Ты ведь согласен? Или у тебя имеются свои предложения?

Ну да, предложения у него были: например, забыть об этом идиотизме и наслаждаться жизнью, вместо того чтобы думать о браке, детях и прочей дребедени.

– Лаура Федоровна? Гм, сочетание занятное… Но почему бы и нет?

Илья Федорович и Лаура Федоровна – ну да, их детей именно так и будут звать. Только вот о чем она, собственно, думала?

О том, что выйдет замуж за Федю, заведет с ним сына и дочь (или, наоборот, сначала дочь, а потом сына) и все будет хорошо.

Хорошо?

Ну да, ведь после полосы трагедий и кошмаров должно же к ней прийти счастье – конечно же должно!

И оно уже и пришло: Федор вместе с ней.

Строя планы на будущее, Саша не смогла ему отказать, когда молодой человек сказал:

– Знаешь, я тут читал о подделках в Эрмитаже…

Девушка кивнула – она тоже была в курсе сенсационных разоблачений, согласно которым многие из шедевров во всемирно знаменитом музее нерадивые сотрудники, связанные с криминалом, заменили копиями и продали за рубеж.

– А ты уверена, что в коллекции твоего дедушки не было подделок?

Саша рассмеялась и ответила:

– Ну нет, дедушка хоть и был геоморфологом, но в живописи разбирался отлично. У него наверняка копий не было. А даже если и были, то теперь все равно, разве что только ворам не повезло.

Поцеловав ее, Федя заметил:

– А что, если и твой Пикассо – тоже подделка?

Девчонка верить в то, что Пикассо – подделка, конечно же, не желала, отнекивалась, в очередной раз рассказывала ему историю, которую он от нее уже три тысячи раз слышал, о том, как Пикассо кормил ее прабабку, на картине запечатленную, шоколадом, которым негодная девчонка в него и кидалась.

Ну и прочие интеллигентские байки.

Однако зерно сомнения ему заронить удалось, потому что спустя некоторое время внучка академика сама к этому вернулась.

– Ты думаешь, Пикассо ненастоящий? – спросила дрогнувшим голосом Саша Федю. Верить в такое она упорно отказывалась, но ведь он был прав: всякое могло статься.

– Конечно же, настоящий, – чмокнул тот ее. – Но ведь лучше, если это будет подтверждено экспертами, не так ли?

Подумав, Саша кивнула и сказала:

– Наверное, ты прав. Тем более уже были случаи, когда дедушке пытались продать подделки или копии, и он несколько раз в своей коллекции обнаруживал подозрительные экземпляры и от них избавлялся…

– Ну вот видишь! – заявил Федя. – Я уверен, что Пикассо – самый что ни на есть настоящий. Но ведь проверить было бы неплохо? А заодно… – Он сделал короткую паузу. – Заодно и рыночную цену узнать…

Саша заявила:

– Ни Пикассо, ни Репина я продавать не намерена ни при каких обстоятельствах! Денег у нас теперь, после продажи двух квартир, предостаточно, а это все, что осталось от коллекции дедушки…

Федор продолжил:

– Нет, только узнать, не продавать. Я бы сам продавать не стал, а Репина бы вообще повесил у себя в спальне…

Вытащив портрет прапрабабки из чулана, Саша заявила:

– Давай тогда и повесим! А Пикассо на кухню!

И принялась примерять, куда бы лучше пристроить Репина.

Федор нерешительно заметил:

– А если и в эту квартиру наведаются грабители?

– Если наведаются, что крайне маловероятно, то решат, что это копии. Потому что у кого в квартире висит свой Пикассо?

И, выбрав место для портрета прапрабабки, спросила:

– Ну или Репин. Так пойдет? Тогда принеси с кухни молоток и гвозди…

– Меня зовут Полина Аркадьевна Волкова-Красовская, – произнесла миловидная холеная брюнетка, протягивая Саше руку, на которой посверкивали изящные, явно уникальные перстни. – Заместитель директора Русского музея.

Эту фамилию Саша уже много раз слышала, дама вела в Репинке, в которой училась сама Саша, несколько семинаров для старших курсов.

– Мои самые искренние соболезнования, – продолжила она. – Вашего дедушку, Илью Ильича, я очень хорошо знала, он был крупным знатоком русского авангарда! Кстати, именно по русскому авангарду я защищала свою диссертацию…

По предложению Феди, они пригласили Полину Аркадьевну к себе на чай. На чай, сушки – а также на экспертизу.

Последовал ни к чему не обязывающий разговор, который плавно завершился, сведясь к истинной цели посещения дамы из Русского музея.

– Как я поняла, у вас остались кое-какие экземпляры коллекции Ильи Ильича? Это, вне всяких сомнений, крайне отрадно, и мы все надеемся, что и его коллекцию, и тех, кто ее украл, лишив жизни вашего замечательного дедушку, скоро отыщут.

Саша провела гостью с кухни в гостиную, где на двух стульях помещались картины: Репин и Пикассо.

Удовлетворенно хмыкнув, Полина Аркадьевна стала рассматривать сначала одно, потом другое полотно: