Фиалок в Ницце больше нет Леонтьев Антон

Без бати и внучки академика, зато с долгосрочными планами.

Пока, Питер, – привет, Москва!

Бесцельно гуляя по тем местам, где она еще недавно была с Федей, Саша все задавалась одним-единственным вопросом: почему?

Почему он ее бросил?

Ну да, она в сердцах сказала то, что не следовало говорить, однако ведь среди тех, кто друг друга любит, это нормально.

Или нет?

Она в который раз перечитала послание Федора.

От него веяло таким непонятным холодом и отстраненностью.

А ведь Федя, ее Федя, был каким угодно, только не холодным и не отстраненным.

Или все же был, просто она не заметила?

Нет, конечно же, не был!

Значит, она во всем виновата, значит, она упустила свое счастье, значит, она разрушила собственное будущее.

Отыскать и попытаться вернуть все на круги своя?

Однако Федор же просил: его не искать и не пытаться переубедить. Решение принято.

Только принято без нее, зато решительно и бесповоротно.

И не в ее пользу.

Он уезжает в Москву – но что он там будет делать? И почему он уезжает, ведь он же здесь учился в университете на юриста.

Ну да, через университет и найти!

Тут Саше стало страшно – а что, если у него кто-то там, в Москве, появился? Ну да, они туда недавно вместе ездили, чтобы квартиру бабушки на Никитском бульваре продать.

Вдруг у него в Москве невеста?

Или даже скоро законная жена?

Некоторое время, стоя на каменной насыпи и глядя в черные воды Невы, она думала о том, чтобы зайти туда, нырнуть с головой – и не выплыть.

Даже года не прошло, как она потеряла всех, кого любила: родителей, дедушку и вот теперь Федю.

Не говоря уже о картинах, в особенности двух, Репина и Пикассо, своих любимых, которые, однако, оказались подделками.

Может, она и сама подделка?

Не исключено, что она бы так и поступила и покончила бы с собой в ту душную сизую ночь, по крайней мере попыталась бы – ведь, кажется, уже даже по камням стала ковылять к воде, которая манила ее, манила, манила…

Однако, поскользнувшись, попала ногой в расщелину между камней, при этом сильно повредив стопу. Боль отрезвила ее, а когда у тебя ноет стопа и саднит лодыжка, как-то не до самоубийства.

И к тому же с парапета, чуть ли не на нее, кто-то громогласно опустошал свой желудок. Стараясь скрыться, Саша прохромала в сторону – и заметила группку бородатых и пузатых рокеров.

Уж не тех ли, из «Вани Гога»?

Нога болела, голова гудела, в горле першило, щеки сводило от просохших слез.

Какая же она, однако, дура! Кончать с собой вместо того, чтобы попытаться вернуть Федора.

Ну да, даже если у него в Москве кто-то есть, плевать!

Она не даст всему, что не началось, закончиться. Она найдет его и вернет обратно.

Непременно вернет!

Однако осуществить это было сложнее, чем принять решение. О Феде она знала только, что родители у него погибли в автокатастрофе, учился он на юридическом и фамилия его Завьялов, а живет он в коммуналке с любимой бабушкой.

Вот растяпа, даже не узнала, когда у него день рождения!

Зато свой двадцатый она встретила в полном одиночестве, в квартире родителей в Шкиперском протоке: другая, дедушкина, ей ведь больше не принадлежала.

Оттуда она решительным образом ничего не взяла, и об остановке позаботился опять же Федор.

А теперь она должна была позаботиться о том, чтобы…

Чтобы суметь с ним стать счастливой.

Она обратилась в деканат юридического факультета ЛГУ, но там ее быстро отшили, а студенты юрфака теперь все были на каникулах.

Так как же отыскать Федора?

Помогла бывшая секретарша дедушки из деканата географического факультета, которая продолжала работать и при новом начальнике. Сашу она знала сызмальства и, когда та позвонила ей, заверила, что приложит все усилия, чтобы узнать адрес Федора Завьялова с юридического факультета.

Причем любого вуза города.

Дни, потянувшиеся за этими, были прелестными моментами питерского лета. И про каждый из них Саша думала: вот в этот они бы с Федей отправились в ЗАГС, чтобы подать документы. Вот в этот поехали бы за город на Финский залив. Вот в этот остались бы дома и весь день провели в постели, занимаясь любовью.

На душе было невыносимо тошно.

Верная дедушкина секретарша сдержала свое слово и в начале новой недели объявилась. Хотя когда в пустынной квартире раздался телефонный звонок, Саша, срывая трубку, была уверена, что это Федор.

Не он.

– Ни один Федор Завьялов на юридическом не учится – ни в ЛГУ, ни в других вузах.

Хорошо, что около телефона была софа, на которую Саша могла брякнуться. Она что, фамилию своего любимого неправильно запомнила?

– Тогда я попросила составить мне список всех Федоров, которые учатся на третьем или четвертом курсе. Хорошо, что имечко до недавнего времени не особо котировалось, это облегчает твою задачу: всего Федоров четверо! И только у одного из них фамилия начинается также на букву «З», правда не Завьялов, а Захаров. Адрес по прописке: Дровяной переулок, дом…

По указанному адресу располагалась классическая питерская коммуналка. Когда ей наконец открыли дверь, впуская в большой и захламленный общий коридор, Саша, щурясь на одинокую лампочку под потолком с выщербленной лепниной, ощутила, что ее буквально трясет.

А что, если она сейчас наткнется на Федю? Что именно она скажет? И все придуманные за эти дни гладкие фразы разом выскочили у нее из головы.

– Федька? – произнесла массивная женщина в фиолетовом халате и огромных желтых бигуди. – Давно не видела этого паршивца! Он тут, слава богу, не живет. Но бабка его, увы, все еще тут! Желаете эту стерву лицезреть?

Саша непременно желала. Ага, это и была та самая больная любимая бабушка Федора, о которой он так часто упоминал в разговорах и о которой так трогательно заботился.

Она точно должна знать, как найти ее внука.

Соседка провела ее к двери, грубо ударила в нее и прокричала:

– Захарова, по твою душу пришли, старая ты коза!

Да, формы обращения, конечно же, были весьма и весьма специфические.

Соседка же, окинув Сашу подозрительным взглядом, произнесла:

– Надеюсь, без водяры? Потому что она уж очень на это дело падкая. И так от этой старой козы житья нет, а если вы ей бухло притащили…

Ничего не понимая, Саша уверила, что нет, не притащила.

– Ну да, вид у вас интеллигентный, такие к старой козе не заходят.

Дверь комнаты распахнулась, и грубый старческий голос, насквозь пропитый и прокуренный, заявил:

– Ну, иди прочь, крашеная лахудра!

Соседка усмехнулась:

– Вот, оклемалась после попойки. Желаю вам приятного времяпрепровождения с этой старой козой!

Та, которую она нелестно именовала именно так, стояла в дверях и ничуть не соответствовала образу бабушки Феди, который сложился в голове у Саши.

Она-то воображала, что это пожилая, остроумная питерская интеллигентка, кандидат наук или даже доктор. И, конечно же, опрятно и с шиком Северной столицы одетая: седой волосок к волоску, брошь или камея на воротнике шелковой блузки, очки в золоченой оправе.

А перед ней стояла опустившаяся, взлохмаченная, в расстегнутом засаленном полосатом халате, кажется с чернильным штампом больницы, откуда в своем время он был наверняка украден, старуха. Из-под халата было видно то, чего Саша ну никак не желала видеть. В уголке морщинистого рта худой как жердь старухи с лицом многолетней алкоголички тлела вонючая цигарка.

– Ну, чего шабаш устроили, ироды? – спросила она, словно и не замечая Сашу и грозя кулаком в спину соседке с бигуди. – Спать нормальным людям не даете!

Саша поняла, что ошиблась: нет, это, если уж на то пошло, родственница какого-то Федора Захарова, по причине чего она выражала ему свои самые искренние соболезнования, но точно не бабушка ее Феди.

Та же, взглянув наконец на гостью, просипела, пуская ей в лицо едкий дым:

– Что надо, красавица? Может, в магазин сбегаешь, нам на опохмел принесешь? А то шары гудят, а мы все вылакали!

Нет, точно не бабушка ее Феди.

– Вы извините, я ошиблась… – пробормотала она, пятясь спиной и намереваясь ретироваться. И тут ее взгляд упал на стену комнаты, где висели несколько фотографий.

На одной из них был изображен Федор, ее Федор: пусть и школьником, но вполне себе узнаваемый.

Остановившись как вкопанная, Саша обомлела.

– А что, если не извиню, красавица, а сейчас тебе в твою рожицу грязными ногтями своими вцеплюсь? Я это умею, подтверди же!

Из комнаты донесся чей-то похожий на рык хрюк.

– Так что сбегай в магазин и купи на опохмел, будь добра. В долг, я тебе потом отдам!

Из комнаты кто-то прохрюкал:

– Брешет! Не отдаст!

Старуха, матерно выругавшись, перекинула сигаретку в морщинистом рту из угла в угол и повторила:

– Ну, если и не отдам, ты чего лезешь, стервец? Опохмелиться же хочешь, а тут нам сейчас испуганная красавица из магазина притащит. Ведь притащит? Иначе в лицо когтями вцеплюсь!

Нападения старухи Саша, ее угроз даже не услышавшая, уж точно не боялась, ее трясло от другого: выходило, это в самом деле была бабушка Федора.

Ее Федора.

Она еле выдавила из себя:

– Это ваш внук?

Ничуть не удивившись странному повороту их светской беседы, старуха, обернувшись, уставилась на фотографию улыбающегося прелестного мальчика в школьной форме и с пионерским галстуком.

– Ну да, мой Федька, он самый, стервец! А ты что, по его душу пришла? Ничего не скажу!

И захлопнула перед носом Саши дверь.

Та, осторожно постучав, спросила:

– Вам сколько бутылок водки принести?

Взирать на то, как с утра водочка льется в граненые стаканы, в потом отправляется в рот, было выше сил Саши, поэтому, сбегав в расположенный неподалеку магазин и притащив три бутылки водки, а также, по особому заказу того, кто валялся в грязных перинах и чьего лица она не видела (а лицезрела только черные заскорузлые пятки), и коньячку, девушка встала спиной к столу, усеянному огрызками и объедками, и принялась рассматривать фото на стене.

Ну да, это был Федор лет десяти, вот лет двенадцати, а вот, судя по всему, когда окончил школу.

– Что, моего внучка ищешь? – произнесла бабка, судорожно вливая в себя водку. – Ох, молодец, красавица, за такое я тебе все расскажу, всю правду!

– Брешет! Она всегда брешет! Даже когда брешет! – раздался голос знатока, кажется мужчины, из грязных перин.

– Значит, вы тогда всегда говорите правду, не так ли? – обронила рассеянно Саша, но сей логический силлогизм был для мозгов обитателей пропитанной алкоголическими парами комнаты в коммуналке уж слишком мудрен.

Рядом с фотографиями Федора она обнаружила и снимок красивой пары: запечатленный на фото мужчина был вылитый Федор, разве что только без усов по моде семидесятых.

– Этой мой зятек, он срок на зоне мотает, – произнесла, дыша ей в спину перегаром, старуха, снова закурив: вся комната была пропитана едким амбре никотина. – Повезло моей дочке, надо сказать, хороший был человек. Хоть и убивец. Но шлепнул по делу. Она сама серая мышка, как видишь, не такая красавица, как ты, а отхватила себе такой лакомый кусочек.

– Прямо как ты, старая! – заявил из перин обладатель черных заскорузлых пяток, столь ценящий магазинный коньяк.

– А они… погибли в автокатастрофе? – спросила осторожно Саша, уловив, что старуха говорит о родителях Федора в прошедшем времени. Ведь он поведал ей эту трагическую историю, хотя и без подробностей, потому как ему не хотелось об этом вести речь, хотя и много лет прошло: как же она его понимала!

Старуха едва не проглотила бычок.

– Это кто тебе такое наплел? А, понимаю, мой внучок! Ну да, он враль еще тот…

– Весь в бабулю! – пояснил голос с перин.

– Да замолчи же ты, уродец! Дай с человеком нормально поговорить! Так что, Федька тебе о катастрофе наплел?

Саша смущенно кивнула.

Бабуля, лихо откупоривая вторую бутылку водки (первая уже опустела), заявила:

– Ну, это он часто такое сочинял, чтобы не говорить, что моя дорогая дочурка по пьяни коньки отбросила, а мой зятек того, кто ей паленую водяру продал, мочканул. Ну и срок мотать отправился, само собой, – за мою дочку. Любовь у них была – райская! Семь лет уже отсидел, шесть еще осталось, если, конечно, по УДО не выйдет, что вряд ли – все-таки мокруха!

Саша никак не могла поверить – мать Федора умерла от паленой водки, а отец убил продавца этого пойла и получил за это, выходит, тринадцать лет, которые и отбывал в местах не столь отдаленных.

– Что, не ожидала? Ну, мой внучок умеет себя подавать, к тому же он парень знатный, ему девки на шею вешаются будь здоров!

– Говори спасибо, что не мужики! – снова подал голос тот, кто лежал под грязными перинами, и старуха, разозлившись, схватила поломанную выбивалку для ковра, висевшую среди прочего хлама, и стала стегать обладателя голоса и острого языка.

– Ты о моем Федьке так не говори! Он, может, и прохиндей, но он мой внучок!

Отбросив выбивалку, старуха выпила водки и, повалившись на стол, произнесла:

– Что-то сердце прихватило! И я, кажется, бычок в запале поглотила. Ой, как колет-то! Дай прикурить!

Методика борьбы с болью в сердце была более чем оригинальная. Саша предложила вызвать «скорую», на что голос из перин ответил:

– Сюда только из медвытрезвителя приезжают! Дай ей закурить, вмиг все снимет!

И действительно, когда старуха затянулась вонючими дешевыми сигаретами, лицо у нее порозовело.

– Врачи все твердят, что мне нельзя пить и курить, но если перестану, то сразу окочурюсь. Знаю, что если продолжу, то тоже, но попозже.

– Все мы окочуримся, с водкой и сигаретами или без! – проявил недюжинные философские познания тот, кто лежал в перинах. – И не надо было меня стегать, больно же, в самом деле!

– А ты моего внучка не оскорбляй! Он у меня хороший, хоть и плохой!

И, уставившись на Сашу, старуха вдруг спросила:

– Ты, часом, не из ментовки, красавица?

И сама же дала ответ:

– Нет, не из ментовки, там таких не держат. Ну, значит, мой внучок с тобой шуры-муры разводил, а потом бросил, а ты пришла, чтобы его найти и свою девственность ему подарить?

Саша судорожно кивнула. Выходило, что она была не первой посетительницей в этой каморке?

– Что мне тебе сказать? Со мной поганец не общается, хотя я его вырастила, когда мамашка померла, а папашка на зону загремел. И мать ему заменила, и отца…

– А он тебя просил? – произнес голос из перин, и старуха вздохнула.

– Ну да, перестаралась маленько. Надо было с ним строже, хотя я его драла и выбивалкой, и шлангом, когда у нас пылесос еще был…

Теперь, выходило, уже больше нет.

– Он же видел, к чему весь этот криминал приводит, ан нет, туда же подался! Связался с авторитетом одним…

– Авторитетом? – переспросила Саша, и голос из перин пояснил:

– Ну, «Крестного отца» видала?

Даже читала, причем в подлиннике, но упоминать об этом было бы вряд ли уместно.

– Вот с одним из питерских «крестных отцов» он и связался, вернее, ему продался: те ему жизнь хорошую, вне его бабки-алкашки и коммуналки обеспечивают, учебу на юриста оплачивают, а он их человеком становится.

Федя, ее Федя, был связан с питерским криминалом – да ни за что в жизни она не поверит этому!

– Что интеллигентскую рожу кривишь? Да, такой мой внучок, ищет где лучше. Ну, я не против, вольному воля. Я вот спиваюсь, но зато человек честный, всю жизнь на заводе оттрубила.

– Пока за пьянку не выгнали! – заявил голос из перин.

– Да заткнись же! Выгнали не за пьянку, а за то, что правду-матку в глаза начальству резанула. А Федька хитрый малый. С криминалом связался, но он слишком умный, чтобы самому в этом запачкаться. Но деньги и роскошь он любит, стервец. И ладно бы о бабке своей родимой заботился, так нет, бросил и не заглядывает!

– Не ври, недавно вот был! Даже водки притащил! – выдал ее голос из перин, и Саша в волнении переспросила:

– Он тут был? Где его найти?

Бабка ответила:

– Ну, был, даже денег дал. Видно сразу, что они и у него водятся. Даже обнял, поцеловал и сказал, что переезжает в Москву. Что у него тут все завершено. И что цыпа, которая у него была, дала ему все, что могла. Мол, Питер не для него, провинция, ему надо в столицу. А куда, к кому, зачем – не ведаю. Уж не знаю, увижу ли я еще до того, как помру, свою кровиночку, своего внучка любимого…

Старуха залилась горькими слезами, и Саша, как ни старалась, ничего больше от нее не добилась: ни адреса в Москве, ни хотя бы указания на то, к кому Федор туда поехал.

А попробуй найти его в столице нашей родины!

Оказавшись на улице, Саша первым делом вдохнула полной грудью: необходимо было провентилировать легкие, полные табачного яду.

А потом зашла в первую попавшуюся кондитерскую и, заказав себе кофе и эклер, размышляла о том, что узнала от бабушки Федора.

Ну да, многое было далеко не так, как она себе представляла – и как он ей рассказывал. Что ж, немудрено, мало кто пожелает поведать понравившейся девушке, что его мать отравилась паленкой, а отец – убийца, получивший тринадцать лет строгача.

Она бы тоже не стала об этом распространяться, выдумав историю об автокатастрофе.

Выходило, что она оправдывала его?

Выходило, что да.

За это она бы точно его не осудила, как и за то, что он скрывал существование бабушки-алкоголички, обитавшей в питерской коммуналке: о таком тоже не каждому расскажешь.

Хотя она считала, что была у Феди не каждой.

Смущало ее другое: слова бабушки, которой, несмотря на ее крайне вредный для здоровья образ жизни, причин не верить не было, о том, что у Федора было ой как много подружек. И не она первая, кто в коммуналку заявлялся, чтобы его найти.

И это было понятно: парень он видный и, в отличие от нее, к моменту их знакомства совсем даже не девственник.

Тут его тоже осуждать было сложно.

Но как-то слишком много презентовал он за время их короткого, но такого бурного знакомства лжи. И еще эта невнятная история о том, что Федя связан с питерским криминалом: говорила ли бабушка правду или нет?

И вообще, знала ли правду?

Похоже, что да – зачем старухе врать?

И вот еще эти слова о цыпе, которая дала ему все, что могла.

Неужели это он о ней самой?

Но что она ему дала – свою девственность? Свою любовь? Свое желание выйти за него замуж и завести с ним детей?

Если он этого не хотел, то мог бы так прямо и сказать, но ведь не говорил, более того, принимал участие в обсуждении их будущего.

Их совместного будущего. А потом взял и исчез.

Выйдя из кондитерской, Саша приняла решение: оставить все как есть. Федор в самом деле уехал в Москву, Федор в самом деле бросил ее, Федор в самом деле был не тем, за кого он себя выдавал.

Но разве любила она его от этого меньше?

Нет, конечно же, не меньше, и хотя пыталась все последующие дни убедить себя, что все, что ни делается, к лучшему, так и не смогла.

Если к лучшему, то отчего ей так плохо – даже ужасно?

Шло лето, а на душе у Саши была зима, причем ядерная. С сентября снова начиналась учеба, а ей вовсе не хотелось в университет: продлить академический отпуск, что ли?

Или вообще подать на отчисление?

Она все еще строила планы, как все-таки разыскать в Москве Федора. Ведь если кто и знал, где он в столице, так это «крестный отец», с которым он был якобы связан.

Хотя Саша не верила этому.

Не верила, но считала, что «крестный отец» может помочь. Если это как в романе и в фильме, то он должен войти в ее положение и сказать, где в Москве найти Федора.

Правда, после того, как она ему руку поцелует или что-то в этом духе.

Только вот к какому «крестному отцу» обращаться – их в Питере было много. Только что в «600 секундах» об одном сообщили: взорвали его в собственном бронированном «БМВ», и это всего лишь спустя несколько недель после того, как попытались ликвидировать при помощи киллера-снайпера.

Кто знает, может, это и был покровитель Федора, который унес теперь все свои криминальные тайны, причем и чужие тоже, в могилу.

А даже если другой, то что, ходить ко всем авторитетам и спрашивать, не знают ли они Федора Захарова и если да, то как его найти?

Вероятно, телохранители такого вот «крестного отца» прибьют ее еще до того, как она приблизится к их боссу.

Понимая, что это все иллюзорные прожекты, девушка все же не могла смириться с тем, что никогда больше не увидит Федора.

А если и увидит, то что скажет? Что его любит? Что хочет выйти за него замуж? Что намерена завести от него детей?

Он был в курсе и все равно бросил ее.

Он просто повторит то, что уже написал ей на открытке с видом питерского заката. Послание это Саша хранила на столе, каждый день перечитывая текст, который уже давно знала наизусть, по десять раз.

Самое меньшее по десять.

А он, выслушав ее, сухо повторит то, что уже написал ей. И что дальше? Она развернется и уедет из Москвы обратно в Питер?

Или сделает в Белокаменной то, что не осуществила в Северной столице: утопится, только не в Неве, а в Москве-реке?

Хуже всего будет, если она, разыскав его, увидит, что он выходит из автомобиля с ослепительно красивой женщиной, они оба смеются, а Федор целует свою спутницу – так же, как недавно целовал ее саму.

Впрочем, женщина может быть не ослепительно красивая и даже страшноватая, это что-то изменит?

Решительным счетом ничего, но отчего ей все равно хотелось рыдать?

Этим она и занималась, гуляя в одиночестве по городу, в том числе мимо того места, где хотела утопиться.

Слава рокерам, пузатым, бородатым и рогатым, не позволившим ей это сделать.

Ноги сами понесли ее как-то опять в андеграунд-заведение «Ваня Гог». Переступив порог, Саша увидела, что, по причине раннего часа, там еще практически никого нет.

Ей было здесь так хорошо с Федором и так плохо одной – так почему бы не сделать то, что во время своего последнего визита она так и не довела до конца: выпить безалкогольный коктейль.

Или даже алкогольный!

После третьего коктейля душевная боль несколько утихла, а после пятого Саша, уже мало что понимавшая, сочла, что жизнь прекрасна.

Ну, в большинстве своих аспектов.

Рядом с ней кто-то присел, она ощутила руки на своем теле и услышала жаркий шепот:

– Такая красивая и так безобразно пьяна! И совершенно одна, что еще хуже! Ты ведь поедешь со мной?

Плохо соображая и желая, чтобы этот некто тотчас убрал руки с ее груди, Саша, икнув, спросила:

– Ты кто?