Фиалок в Ницце больше нет Леонтьев Антон

– Прямо кухонная демократия! – возликовал кто-то.

– Теперь и управлять, и заправлять всем будете именно вы. А мы с Сашкой, когда вернемся, с удовольствием к вам зайдем в гости.

Это Саша предложила поделить ответственность на всех, а не выбирать преемника и кронпринца, который мог оказаться последней сволочью.

Как Федя, ее Федя – нет, к счастью, давно уже не ее.

– Ну что, кто-то против?

Таковых среди притихшего и явно проникшегося уважением к словам уходящего шефа не нашлось.

– А если все «за», то уладим бумажные формальности. Но сначала… сначала мы отпразднуем нашу свадебку! На французский манер, раз мы в Ниццу едем, а-ля фуршет. Итак, шампанское для всех за счет заведения!

В последнюю ночь перед вылетом в Париж (откуда шла пересадка на Ниццу) Саша спала плохо. Нет, она ничего не боялась и знала, что поступает верно.

Единственно верно.

Причем не ради себя, а ради Илюши – ее Илюши, который в кои-то веки спал без кошмаров и холодного пота.

Нет, как же она его все-таки любила!

А двух других?

О первом и воспоминать без слез не хотелось, а о втором хотелось, но отчего-то накатывали слезы.

И почему так вышло? Она понятия не имела. Кто-то вышел, кто-то вошел. Ванечку она любила, несмотря ни на что, однако быть с ним вместе, даже если бы он тогда не умер, ни за что бы не смогла.

А что касается Федора… Ну да, его она тоже любила, первого мужчину в своей жизни, лишившего ее девственности.

А также двух квартир и двух картин. Не считая двух или трех сотен из дедушкиной коллекции.

Ненавидела ли она его? Нет. Но любила ли все еще? Тоже нет.

И пусть первый жив, а второй умер (хотя, если честно, должно было быть ровно наоборот), третий, сделавший ей в третий раз предложение, которое она приняла, и стал главным мужчиной ее жизни.

Вот только что ждало их в Ницце?

В Ницце их, несмотря на середину января, встречали яркое солнце, вечнозеленые кипарисы, затейливой формы средиземноморские сосны и пинии, распускающаяся верба и мимоза, непривычные запахи и семнадцать градусов тепла: даже по меркам Лазурного Берега для этого времени города многовато.

А помимо этого, сверкающее Средиземное море, горы, покрытые зеленью, среди которой вился серпантин, обжигающий терпкий кофе в уличных кафе под шуршащими тентами и вилла Арсон на холме Сен-Бартелеми, похожая на сказочное королевство, ворота в которое вдруг распахнулись перед ними.

Вернее, перед Ильей, конечно: она была сбоку припека: в медицинских целях, как гласила запись на пунктирах официального формуляра.

Вилла, принадлежавшая когда-то одноименной семье и сохранившая это название, когда перешла в собственность Французской Республики, была задумана как центр современного искусства для молодых и малоизвестных деятелей культуры.

Не только французских, но со всего света, в том числе и по особым грантам поддержки дарований, по которому в Ниццу приехал и Илья.

Вместе с Сашей.

Отчего-то она представляла себе виллу именно как импозантное здание в стиле классицизма, быть может рококо или барокко, эдакий небольшой (ну или большой, кто их там разберет) замок, наподобие тех, которые раскиданы по реке Луаре и привлекают своей помпезной архитектурой и уникальной обстановкой миллионы туристов.

Вилла Арсон, спрятавшаяся на холме на окраине Ниццы, была похожа на древнеримскую усадьбу – только завораживающего красно-бордового цвета. Хоть и выстроенная по старинным образцам, вилла была построена из бетона одним известным французским архитектором всего лишь двадцать лет назад.

К древнеримской бетонной вилле примыкал сад, полный кипарисов, средиземноморских кустарников и пальм, однако не выпестованный садовниками, строго за всем следящими и нещадно все подрезающими. Это был сад – произведение искусства, само себя генерирующее.

Занимающий почти двадцать гектаров, сад походил на лабиринт из причудливых растительных композиций, тропок, ведущих в никуда, и запрятанных в самых неожиданных местах произведений современного искусства. Внезапно взору открывался то гигантский синий куб, из одной стороны которого торчала розовая стрела, то группка шахматных фигур в виде людей, но без лиц, вместо которых виднелись внушавшие трепет черные и желтые точки, то просто копия Венеры Милосской, но выкрашенная в кричащие цвета и с руками, с наушниками на голове, с баночкой известного американского напитка и с пластиковой трубочкой, тянущейся к губам в карминной помаде.

Эта небывалая, на первый взгляд противоречивая, но на второй и третий единственно верная арт-микстура из бетона, камня, щебня, стекла, средиземноморской флоры и буйства современного поп-арта помещалась на зеленом холме, с которого открывался завораживающий вид на крыши Ниццы.

Микстура, которая являлась своего рода взбадривающим средством для молодых (ну или не очень) художников, скульпторов, инсталляторов и ивент-перфоманс-мейкеров, которые обучались и обучали, творили группами и в полном одиночестве, обменивались идеями и опытом или намеренно ни с кем не общались и, живя каждый в своем творческом мире, черпали вдохновение, образы, образцы для подражания и негативный опыт у себе подобных, собравшихся на вилле из трех, если не из всех четырех десятков стран.

На самой вилле, превращенной в семинар-центр, где везде проходили мини-выставки, зачастую мегаобъектов, не жили: стипендиаты и гости виллы Арсон обитали в Ницце и ее предместьях.

Илью и Сашу разместили в небольшой квартирке в узкой улочке неподалеку от виллы: оттуда рукой было подать до центра современного искусства.

Илья сразу же почувствовал себя как рыба в воде, воспрял духом и, на глазах совершенствуя английский и с ходу уча французский, с головой погрузился в семинары, лекции, диспуты, вернисажи, экскурсии, выставки…

И хотя при таких мероприятиях алкоголь, хотя бы и легкий (ну кто же устоит против бокала нежного розового вина в теньке?), был даже не нормой, а просто неизбежным спутником, он и думать забыл о спиртном – потому что теперь у него были свобода, возможность творить, среда себе подобных.

Он уже через пару недель заполнил их квартирку законченными и незаконченными новыми полотнами и, как поняла с первого же дня Саша, был счастлив – вероятно, как никогда в своей жизни.

А вот она сама – была ли она счастлива?

Саша также имела полный доступ на виллу и ко всему на ней происходящему, и сначала ей было жутко интересно: еще бы, ведь все то волнительное, яркое и уникальное, что происходило тут, так резко отличалось от теоретической и занудной учебы в Питере.

А потом она поняла, что учеба в Питере не была такой уж занудной, а всяких заумных теорий и концепций хватало и на вилле Арсон.

Все дело в том, что, в отличие от Ильи и всех этих говоривших на разных языках, таких непохожих и нестандартных стипендиатов, гостей и прибывавших на виллу «звезд» культурной сцены, она была тут чужая.

И вовсе не потому, что не выставляла свои работы, которых у нее попросту не было, не презентовала свою арт-концепцию, которую не успела развить, и не делилась гениальными (или не очень) мыслями относительно того или иного современного или давно умершего деятеля культуры.

Просто у нее не было таланта. Ну, ни капельки не было – просто вообще.

Да, она разбиралась, причем, как считала, неплохо, в истории живописи и генезисе костюма – в отличие от очень многих, с кем она сталкивалась на вилле Арсон. Она обожала подлинных предшественников Рафаэля и ненавидела вычурных поздневикторианских прерафаэлитов, имела некоторое представление, чем Моне отличался от Мане, могла поддержать серьезную беседу о Марке Шагале или о Джеффе Кунсе (ну и, само собой, о Пикассо и Петрове-Водкине) – на вилле были и те, для кого эти имена были пустым звуком. Она быстро находила общий язык буквально со всеми, и некоторые из новых друзей обращались к ней за советом или именно ей первой показывали свое новое арт-детище.

Но даже от самого невежественного, малообразованного и плохо воспитанного стипендиата или гостя виллы Арсон ее отличало одно: они могли творить, а она, как ни пыжилась, как ни ломала голову, как ни пыталась что-то выдавить из себя – нет.

А вот Илья творил, да еще как: вдохновение как накрыло его, будто волной, так и не отпускало. Саша в волнении рассматривала работы мужа, в которых тот переплетал темы и стили известных мастеров, насыщая их новыми деталями и неожиданными реалиями современного дня.

Вот это и был талант, вот это и был гений.

А она… Ну да, ценить гениальность она была в состоянии, а вот сама являлась заурядным потребителем искусства: впрочем, как и миллиарды прочих людей на планете Земля.

Она утешала себя тем, что не всем можно и даже нужно родиться творцами, кто-то должен восхищаться (или критиковать) этих самых творцов.

Вот она была из их числа.

Как-то (накатывало терпкое средиземноморское лето) она, вернувшись в их квартирку, вдруг увидела, что Илья пакует свои картины.

– Неужели их купили? – возликовала Саша.

Ну да, плох тот солдат, который не желает стать генералом, – и тот художник, который не хочет продать свои работы.

Илья отрицательно качнул головой, и Саша в недоумении спросила:

– У тебя будет выставка?

Илья, в руке которого вдруг мелькнул нож, всадил его в центр одной из своих картин и с резким звуком разрезал полотно сверху вниз, а потом еще резче снизу вверх.

И только после этого Саша увидела, что все картины уже бесповоротно погублены их создателем.

– Что ты делаешь? – воскликнула она, бросаясь к мужу и стараясь удержать его руку с ножом.

– Уничтожаю мусор, – ответил тот и продолжил кромсать свои картины.

Саша оторопело произнесла, беспомощно наблюдая за тем, как он уничтожает то, над чем трудился несколько последних месяцев:

– Но это не мусор, это же гениально, я чувствую это!

Илья, хмыкнув, ответил:

– Я тоже чувствовал, но это самообман. Да, работы неплохие, но вся проблема в том, что они и не хорошие. Так, серединка на половинку: все это давно было, все это сделали до меня, я не в состоянии привнести ничего нового – в отличие от ребят, которые на вилле творят подлинное, новое, сбивающее с ног и лишающее разума искусство. А это разве искусство? Это всего лишь ширпотреб, к тому же никому не нужный!

И он принялся за другую картину.

Оттащив полотно от мужа, который с зажатым в руке ножом, тяжело дыша, стоял напротив нее, Саша воскликнула:

– Ты пил? Скажи, ты пил?

Илья заявил:

– Ну, совсем немного! Но если думаешь, что я напился и стал кромсать свои же гениальные работы… Я напился и стал кромсать свои же бесталанные работы, вот и все.

Пряча картину за спину, Саша сказала:

– Ван Гог, как ты прекрасно знаешь, при жизни продал одну-единственную картину. А если бы он, как ты, все уничтожил, то чем бы теперь человечество восхищалось?

– Ван Гог себе ухо отрезал, потому что был псих, но одновременно гений. А я даже если и отрежу что, то рисовать, как он, не смогу!

Илья поднес нож к уху, и Саша метнулась к мужу. Тот, вздохнув, бросил нож на пол:

– Я хоть и напился, но не до такой степени, чтобы ухо себе оттяпывать. Даже в этом я не Ван Гог. Хотя вот в этом и проблема: я могу рисовать как он, я могу копировать его, я могу написать то, что он мог бы, но не создал, – но это все равно будет его, а не мое!

Саша упорно заявила:

– Ну, не все же ван гоги! Если бы все рисовали как он, тогда бы все быстро вышло в тираж.

Илья горько произнес:

– А я вышел в тираж, даже не рисуя как он. Я могу копировать или домысливать других, но на свои оригинальные собственные идеи я не способен. А если что и получается, так вот эта третьесортная мазня, которую так любят вешать себе в гостиную почтенные буржуа, почитающие себя великими знатоками искусства.

Топнув ногой, Саша заявила:

– Неправда! «Коней на водопое в желтом пруду» ты создал не просто как Петров-Водкин, а даже лучше его!

– Но без Петрова-Водкина я бы сам до такого не допер, это-то понятно? И без Ван Гога, и без всех, кто, живой или уже мертвый, творит. Я же могу только копировать.

– А что копия и что оригинал? Вот ты же слышал эту байку на вилле, что даже «Мона Лиза» в Лувре – всего лишь копия, а оригинал невесть где и у кого. И ведь все равно ею восхищаются миллионы и миллиарды уже какой век подряд – ею, не исключено, копией, которая для всех единственно возможный оригинал!

Илья, все же изловчившись подойти сбоку, быстро поднял с пола нож и вонзил в картину, которую пыталась спасти от него Саша.

– Но это же, согласись, не «Мона Лиза»!

И, уничтожив все, что так бешено создавал, удовлетворенно заявил:

– Вот теперь можно начать.

– Что начать? – спросила встревоженно Саша: не хватало, чтобы депрессивное состояние к мужу вернулось и он снова впал в уныние. Но, судя по его сияющему виду, это было далеко не так.

– Разработку собственной концепции: не попытку копировать или комбинировать уже имеющееся, а способ создать свое собственное, уникальное и оригинальное!

Но с этим, как показало время, были проблемы: все, что Илья, резко снизивший темпы работы, переносил на холст или бумагу, было всего лишь очередной вариацией его предыдущих работ.

Но он не унывал, усилил и без того плотное общение с обитателями виллы Арсон и пытался нащупать свою стезю.

Саша же чувствовала: даже эта изнурительная и, кто знает, может, в итоге и бесплодная работа по поиску своего эксклюзивного пути в мире искусства ей недоступна, ведь у нее вообще не было никакого пути.

Но это, как ни странно, ее не угнетало и не печалило.

Тусуясь со всеми на вилле, она очень расширила свой кругозор, многое узнала, многое пересмотрела.

Пусть они творят, а она станет гениальным критиком: для этого тоже талант нужен!

В августе на вилле были каникулы, как и по всей Франции, и Саша и Илья на взятом напрокат автомобильчике с откидным верхом отправились в путешествие: особой цели не имелось, в их распоряжении были целых пять недель, и они хотели познакомиться с Францией поближе.

Увидели на своем пути они многое (порт Марселя, папский дворец в Авиньоне, акведук в Монпелье, Смерть с Косой на кладбище в Бордо, Музей изящных искусств в Нанте), но более всего поразил Сашу дикий пляж в Бретани, в окрестностях Лармор-Плаж, со стороны Бискайского залива. Погода в тот вечер была ветреная, пасмурная, хотя дождя и не было, в лицо били соленые брызги, вода, переваливаясь и шипя, походила на расплавленное темное стекло.

Подставив лицо ветру и океану, Саша, стоя на заросшем, диком берегу с Ильей и крепко держа его за руку, поняла, что с этой необузданной стихией, неукротимой, зловещей и внушающей трепет, ничто не может сравниться: ни лазурное теплое море в Ницце, ни живописные деревушки Жеводана, ни мощь и нарочитая, несколько приторная романтика Парижа.

Эти волны, которые могли бы, будь ветер сильнее, попросту смыть их, да так, что никто и никогда бы не нашел их тела, были подобны вдохновению и таланту: накатывая, они терзали камни прошлого, каждый раз образуя уникальный пенистый узор будущего.

Может, поэтому и Илью, и ее саму так тянуло к этим сумрачным водам?

А потом здесь же, на берегу, они занимались любовью – столь же дикой и необузданной, как и стихия, бушевавшая вокруг них.

В сентябре все пошло своим чередом, а в октябре Илья сказал:

– Знаешь, мне ведь поступило предложение.

– Какое? – спросила с бьющимся сердцем Саша, и муж ответил:

– Мне предлагают двухгодичный контракт в качестве модератора семинаров и ассистента по организационным вопросам на вилле.

Предложение было лестное, тем более что оно позволяло им остаться в Ницце на два последующих года.

Питер Саша любила, причем очень, но с ним было связано так много трагических и неприятных воспоминаний…

Да и не возвращаться же им в «Ваню Гога», который к тому же больше Илье и не принадлежал.

Ницца была как мечта: о прорыве в искусстве, о гениальной идее, о шедевре, которым удастся восхитить весь мир.

Конечно, не о ее прорыве, идее и шедевре, а о прорыве, идее и шедевре Илюши.

Но что-то ни прорыв, ни идея, ни тем более шедевр пока что не появились.

– Гм, неплохо, конечно, но я думала, что у тебя будет своя персональная выставка или…

Илья, обняв ее, ответил:

– Я уже дал согласие. Потому что никакой персональной выставки у меня, естественно, никогда не будет. Лучше бы у меня вовсе не было таланта, а то есть, но немного и вообще не в той сфере!

Ну да, не будь и вовсе, тогда бы Илюша был как она – и его бы точно не пригласили на виллу Арсон.

– А вот с местной публикой работать у меня получается, и мне это нравится. Может, от них чего-то и почерпну. Так что пойду в преподы и ассистенты по организационным вопросам, то есть стану «мальчиком на побегушках», раз нового Петрова-Водкина из меня не получилось!

– Может, еще получится? – спросила Саша, однако в душе у нее было неспокойно: муж, кажется, как всегда, был прав.

Приступ резкой боли где-то внизу живота случился у нее ночью в середине октября, и Илья, переполошившийся не на шутку, сам отвез ее в госпиталь. К тому моменту боль прошла, и Саша уверяла, что это было несварение желудка или что-то такое.

Оказалось, что нет.

– Вы беременны! Поздравляю! – провозгласил пожилой темнокожий доктор, входя в палату и демонстрируя результаты экспресс-анализа.

Илья, явно расчувствовавшись, обнял доктора, а в мозгу у Саши, которая была еще не в состоянии привыкнуть к мысли о том, что станет матерью, потому что это отнюдь ими не планировалось, вдруг вспыхнула сценка их неистовой любви на безлюдном диком пляже, около разъяренных вод Бискайского залива.

Она не сомневалась: их малыш именно там и был зачат.

Интересно, будет мальчик или девочка?

Оказалось, что мальчик. Илья уже знал, какое имя он получит.

– Иван, конечно! В честь моего покойного брата!

Иван Ильич? В голову Саше вдруг полезли ассоциации с философской повестью Толстого «Смерть Ивана Ильича» и жутковато-чарующий надгробный памятник в виде Смерти с Косой на Картезианском кладбище в Бордо.

Но при чем тут смерть, если они ожидают рождения нового человечка – их человечка.

Их Ванюши.

Приступ повторился в конце ноября, причем было так больно, что Саша даже потеряла сознание. Но до того, как это произошло, думала только об одном.

Неужели она потеряет их Ивана Ильича?

Доктор в госпитале, на этот раз молодая дама, но уже профессор, после ряда обследований поставила их в известность:

– К сожалению, с вашим плодом имеются кое-какие проблемы…

С ее плодом? Это не плод, а их сын – Иван Ильич!

Словно в прострации, Саша слушала юную профессоршу, сыпавшую медицинскими терминами, но все куда-то проваливалось, так до конца и не осмысленное.

У Ивана Ильича, их Ивана Ильича, был тяжелый порок сердца, и, вероятно, она даже не сможет выносить – нет, не плод, а их малыша, потому что у нее случится выкидыш.

А если не случится, то ребенок родится нежизнеспособный.

А если и будет жить, то станет инвалидом и протянет от силы пять лет.

А если…

Слушать все эти кошмарные «а если» было выше ее сил. Но когда юная профессорша заговорила о прерывании беременности, Саша вскочила и, держась за живот, яростно закричала:

– Убить моего сына? Ни за что!

У нее снова возникли боли.

Илья, держа ее за руку, произнес:

– Ты же мучаешься.

– Нет.

– И врачи советуют, чтобы…

– Я же сказала: нет!

– Но так будет лучше и тебе, и ему…

– Нет, нет, нет!

– А если я потеряю не только его, но и тебя? Как я должен после этого жить?

Он уткнулся бородатым лицом ей в живот, и Саша ощутила, что ее больничный хитон промок от его слез.

– Аборта не будет. Если мне суждено умереть, значит, так и будет. Убивать Ивана Ильича я не стану.

Подняв на нее заплаканные глаза, муж заикнулся:

– И все же, быть может?..

Саша откинулась на подушку.

– Нет!

Роды случились почти на три месяца раньше: в начале марта вместо конца мая – новый приступ едва не стоил им обоим жизни, и Ивана Ильича извлекали при помощи кесарева сечения.

И ей предлагали убить вот это крошечное, красное, сморщенное, но такое любимое существо, которое, закутанное в трогательные одежки, лежало в специальном инкубаторе в отделении для родившихся раньше срока грудничков.

Первый раз Саша увидела Ивана Ильича, их Ивана Ильича, через стекло специализированной палаты, а когда ей наконец позволили прижать его к себе и даже дать грудь, она ощутила, с каким остервенением их малыш впился в ее сосок.

А что, если смерть заберет-таки их Ивана Ильича – как и героя из повести Льва Николаевича?

Но он не умер ни до, ни после рождения, оказавшись крайне крепким и охочим до жизни малым, выцеживал из нее молоко будь здоров, даже начал удивительно быстро набирать вес.

Однако когда их ознакомили с вердиктом консилиума врачей, то Илья и Саша, не просто надеявшиеся на чудо, но уверенные, что оно уже произошло и ребенок оказался здоровым, несмотря на все панические диагнозы, поняли: нет, смерть не отступила, она шла за их Иваном Ильичом по пятам.

– Вашему сыну требуется ряд комплексных операций, вот примерный план. И то, конечно же, никто не может гарантировать, что он достигнет взрослого возраста, но если операций не будет, то он умрет в возрасте от трех до шести лет.

От трех до шести?

– И когда будет первая операция? – спросила с вызовом Саша: врачи ведь уже со многими вещами ошиблись, отчего она должна верить им сейчас?

Доктор, на этот раз пожилой лысый профессор с брежневскими бровями, кашлянул и пододвинул к ним с Ильей прозрачную папку.

– Первую лучше провести в возрасте до года. Ваш малыш удивляет всех нас своими витальными показателями, и это хороший признак. Однако кое-какие анализы дают повод для беспокойства. И пока не произошло ухудшения, надо использовать этот временной интервал. Так что лучше всего прямо сейчас!

Даже не читая документы, Саша заявила:

– Так чего вы ждете? Вам нужно наше согласие?

Профессор снова кашлянул и повел бровями в сторону прозрачной папки.

Илья, хоть уже и прилично болтавший на французском, все же не успевал за темпом их беседы, весьма напряженной. Он шепнул Саше на ухо по-русски:

– Они сделают это хоть сейчас, но операция платная. Не забывай, мы же граждане чужой страны, наша медицинская страховка таких операций не покрывает.

Ах, дело всего лишь в деньгах, как же все просто в мире капитализма!

Небрежно взяв прозрачную папку, Саша пролистнула документы, и ее взор упал на конечную цифру примерных расходов.

И это только на первую из ряда операций.

Сто сорок тысяч франков.

Господи, она нули верно посчитала?

– А в рассрочку… – произнесла она сипло, сама удивляясь, как жалко звучит ее голос, – …в рассрочку можно?

Профессор уверил ее, что юристы клиники разработают для них оптимальную программу оплаты, причем как можно быстрее.

Ну да, разработали за день: первый взнос составлял семьдесят тысяч франков, а вторые семьдесят можно было выплачивать под грабительский процент в течение пяти лет.

– Даже если не семьдесят, а пятьдесят или двадцать – откуда у нас такие деньги? – повторял Илья, когда они снова оказались в их квартирке.

Нет, не их, а выделенной им виллой Арсон.

Все их знакомые собрали им на более чем солидный запас подгузников, приобрели детскую ванночку, коляску, одежду для их сына.

Милые ребята, но зачем все это Ивану Ильичу, если он не жилец?

Ну да, она не работала, он до недавнего времени был на правах стипендиата, получая немного наличности на карманные расходы, правда работая теперь на вилле Арсон (им даже разрешили, с учетом обстоятельств, остаться жить, не внося квартплату, на старой квартире, предназначенной вообще-то для новых стипендиатов) по двухлетнему договору.

В качестве «мальчика на побегушках» Илья зарабатывает теперь столько, что втроем они смогут не протянуть ноги – но оплатить операцию Ивану Ильичу…

Это было исключено.

Причем не одну операцию, а в течение нескольких лет жизни как минимум четыре…

И если каждая стоила по сто сорок тысяч франков (а вдруг дороже?), то им требовалось около шестисот тысяч франков.

Может, сразу для уверенности в завтрашнем дне миллион?

Взглянув на мирно спящего в особом коробе для младенцев Ивана Ильича, их Ивана Ильича, Саша дала себе слово, что не позволит смерти забрать у них сына.

По крайней мере, в ближайшие восемьдесят лет!

Ну или хотя бы в два или три года.

Только весь вопрос был в том, как.

Требовался сущий пустяк: не менее полумиллиона франков, вернее, для начала хотя бы эти чертовы сто двадцать тысяч.

– Вернуться в Питер? В России все же операции бесплатные.

– Я узнавал: такие – нет. На бумаге да, а фактически нет. Тебя поставят в очередь на бесплатную операцию, но наш сын умрет раньше, чем она подойдет. И специалистов нужного профиля в России меньше, чем на Западе, да и они сами предпочитают работать за валюту здесь, а не оперировать за более чем скромную зарплату российского врача там.

Значит, и этот вариант не подойдет.

– Я читал, что в Южной Америке люди в подобных случаях продают свою почку, – произнес грустно Илья. – Жаль, что я диабетик и моя никому и даром не нужна!

– Я свою продам! – заявила Саша, и муж, нахмурившись, явно устроил бы ей головомойку, но не рискнул, боясь разбудить Ивана Ильича.

– Ну да, еще чего! Это не ты почку продавать должна, а я свои картины! Помнишь Энрике из Уругвая? Так вот, он продал сразу шесть картин через престижную парижскую галерею. И каждую за сто тысяч или даже больше!

– Как раз шестьсот тысяч, нам бы хватило на все операции разом, – подсчитала Саша.

Муж продолжал:

– Да, на все! А Кристина из Польши выставляется в Америке, а Андреас из Австрии в Лондоне. Наверняка тоже в итоге продадут свои картины и получат кучу денег. Нет, я не завидую, они все крутые ребята, но почему у тебя муж такой бездарь, что не может нарисовать картину, продав которую мы бы смогли оплатить необходимые ему операции?