Фиалок в Ницце больше нет Леонтьев Антон

– И наверняка все нарисованы вашим мужем! Понимаю, молчите, потому что у вас есть право не свидетельствовать против себя и против мужа. Но химическая экспертиза вас на чистую воду выведет.

Саша мило улыбнулась.

– Да, безусловно. Нет в этом мире ничего тайного, что не стало бы явным.

Несколько обескураженная ее реакцией, прокурорша спросила:

– Откуда эти картины? Какой у них провенанс?

– О, вы и в этом разбираетесь? Весьма похвально. Это все полотна из коллекции Хорста Келлерманна-старшего!

Прокурорша потерла руки.

– Из той, которой в природе не существует?

– Отнюдь, – ответила Саша, протягивая ей пачку документов. – Все чин чином и юридически безупречно. Месье Келлерманн в течение многих лет собирал разбросанную по миру коллекцию своего деда и завещал ее нам с мужем. Уверяю вас, все это подлинники!

Ну да, в мастерской были полотна из настоящей коллекции Хорста Келлерманна, а поддельные Саша весь вечер и всю ночь выносила из дома и на велосипеде (дабы не привлекать внимания) отвозила к побережью, где спрятала в тамошних малодоступных пещерах.

Пусть попытаются найти.

– А это что? – спросила раздраженным тоном прокурорша, крайне озадаченная ее спокойной реакцией. Она подняла полотно, под которым была скрыта картина, стоявшая на мольберте. – Последнее творение вашего супруга?

– А вы посмотрите, – предложила Саша.

Та сдернула полотно, и перед глазами собравшихся предстала картина Пикассо «Девочка в матросском костюмчике и с леденцом».

Подлинная, конечно же.

Картины все равно конфисковали, но Саша знала: вернут. Потому что все они оригиналы. А подделки ведь: тю-тю.

Ну, не совсем. Они ждали своего часа в пещерах, но долго их там держать было нельзя.

Но что с ними делать?

Саша знала что.

Вспомнив об одном знакомом Хорста, она не без труда отыскала его адрес и наведалась к нему в Париже на рю Верон.

– Хорст велел вам передать, – вручила она ему пятьдесят тысяч евро.

Малоприятный субъект облизнулся и, пересчитав деньги, сказал:

– Хороший был мужик. И спасибочки, что занесли. Люблю честных людей.

И осклабился, потому что сам был вором-рецидивистом.

– Хорст просил об одолжении, не могли бы вы его оказать?

Не просил, но какая разница!

– Надо что-то стырить? Это я могу.

Саша была рада, что так быстро нашла с ним общий язык.

– Не стырить, а, наоборот, добавить. Вы сможете?

Так несколько завершенных и незавершенных картин Ильи (жаль, конечно, но оставлять их было опасно) обрели новую хозяйку: Николь.

Пока та отрывалась на чужие деньги в Монте-Карло, картины благодаря рецидивисту перекочевали в ее жилище, где были надежно спрятаны – но не слишком уж, чтобы полиция при обыске их не нашла.

А затем прокурорше поступил анонимный звонок. Придушенный бесполый голос с сильным арабским акцентом произнес:

– Вы дочку-то Келлерманна проверьте, она за всем стоит. Откуда у нее деньга на веселую жизнь в Монте-Карло? Она нигде не работает, ничего не делает. Вместе с папашей своим и занималась подделкой картин. Вы разве не знали, что у нее художественное образование?

Кто бы мог подумать, что оно у Николь действительно было!

Николь задержали в тот момент, когда она, как всегда подшофе, вернулась в Париж. Обыск у нее дал результаты, о которых сообщили все ведущие французские газеты день спустя: поддельные картины, которые были надежно спрятаны в ее квартире, попали в руки полиции.

Николь Саше жаль уже не было: она сосала кровь из Хорста, намеревалась сосать и из них. Вряд ли что-то удастся доказать, но все сочтут ее причастной к афере века, за которой стоял то ли покойный Хорст, то ли еще кто-то.

Самой Саше нервы тоже портили – еще бы, она была правой рукой Хорста и помогала сбывать картины, но она, мило улыбаясь, сообщила прокурорше, что, конечно же, не сомневалась в подлинности картин, которые она помогала продавать месье Келлерманну.

– Ведь те, что вы нашли у меня, оригиналы? А проданные были из их числа! А если и подделки, то я ничего не знаю. И вы уверены, что оригиналы не заменили на подделки уже после покупки, а теперь морочат и вам, и страховым обществам голову?

Скандал был необычайно громкий, но в центре его оказалась колоритная фигура Николь, которая к тому же все-таки попала в тюрьму: во время обыска она прокусила одному полицейскому руку, другого лягнула, а на третьего пошла с шлангом от пылесоса.

Тот факт, что Николь получала от нее деньги, Саша отрицала, зная: если эта бездельница, отсидев свои полгода в комфортной каталажке, заявится к ней и снова потребует мзды, она поступит так, как должна была сделать с самого начала: возьмет сковороду потяжелее, огреет ею Николь по голове, а потом выставит прочь.

– Значит, мы не на подозрении? – спросил Илья, когда его в июле наконец выписали из клиники. Все обошлось, однако он несколько сдал, и Саша, держа мужа за руку, думала: кто знает, сколько им осталось, надо пользоваться моментом и просто жить.

А они и будут просто жить – друг с другом, с внуками, которые, возможно, скоро пойдут, с фондом, который продолжал работать: все картины ей в итоге с извинениями вернули.

Это же были подлинники, к тому же принадлежавшие им вполне легально.

– Нет, отчего же, прокуратура, не удовлетворенная результатами, роет землю, и это будет продолжаться и преследовать нас долго, возможно до конца жизни. Но доказать они ничего не могут. А по обывательской версии, за всем стоят Хорст и Николь. Хорст умер, мир его праху, Николь теперь работает в супермаркете кассиром.

Не такой уж плохой итог. Хорст сам разрешил им валить все на него, мудро предвидя, что сколько веревочке ни виться…

– Они будут за нами следить?

– Какое-то время да, но не вечно же: налогоплательщикам такое не нравится.

– Значит, я пока что не смогу ничего рисовать?

– Пока нет, но тебе надо подумать о здоровье.

– А как долго?

– Илюша, не капризничай.

– Саша, и все же, как долго?

– Ну, полгода?

– Уф, хорошо, так и быть, потерплю.

В сентябре (незадолго до свадьбы Ивана Ильича и Саш) состоялось открытие частной галереи Федора Захарова на респектабельной рю де Савиньи.

Недалеко от музея Пикассо.

Федяка, конечно, был взбудоражен скандалом, но Саша его успокоила: все, что принадлежит ему, – самые что ни на есть оригиналы.

Он ей поверил – как всегда.

Значит, они квиты. Она ведь тоже тогда ему поверила – когда Федор и его сообщники украли картины из коллекции дедушки и убили его самого.

Обходя с Ильей галерею, Саша понимала, что не меньше половины, если даже не три четверти всех выставленных там полотен, – подделки.

И того, кто создал их, она держала за руку.

– Он не узнает? – прошептал Илья, косясь на Федора, который, как всегда притягательный и сексуальный, в компании своей новой подружки принимал восторженные комплименты от именитых гостей.

– Он не хочет знать, – ответила уверенно Саша. – Как и все те, что роятся вокруг него. Потому как что такое копия, что оригинал? Они сами копии, так зачем им оригиналы?

– Гм, – сказал Илья. – Гм…

Саша не знала, что уготовило им будущее. Может, все будет хорошо, может, очень плохо. Вероятно, нечто посередине.

Сын женится и получит в следующем году на свое двадцатилетие завещанную ему герцогиней-бамулей (и русским прадедулей) «Девочку в матросском костюмчике и с леденцом»: пусть делает с ней что хочет. Ее Репин будет украшать сексодром Федяки (ну, пусть хоть так). Они с Илюшей будут жить на своем старом маяке: он – рисуя, пусть и тайно, она – продавая картины из коллекции Хорста и занимаясь фондом помощи больным детям.

Французские правоохранительные органы будут за ними приглядывать, но покуда на рынке не появятся новые подделки, никто их не тронет.

Илюша даже нарисует только для нее продолжение столь любимого ею «Перед балом-маскарадом» Макса Бекмана, называющееся, конечно, «После бала-маскарада».

Федор, старея и растрачивая свой миллиард, полтора или даже два, продолжит менять подружек, Саша будет консультировать его, рекомендуя покупать те или иные полотна (на этот раз оригиналы – хотя кто его знает), в его галерее будет до скончания века висеть и вызывать у публики восхищение масса подделок.

Она породнится с человеком, который причастен к смерти ее дедушки, и они будут воспитывать общих внуков. Простить не простит, забыть не забудет, но попытается не вспоминать.

Или если вспоминать, то не так часто.

В общем, жизнь пойдет своим обычным чередом.

Илья сжал руку Саши, поцеловал, щекоча седеющей бородой (хотя целовать на публике не любил), и вдруг с дрожью в голосе произнес:

– Саш, а Саш, а знаешь что?

Она погладила мужа по руке. И как она могла думать о ком-то другом? Сколько им вместе пришлось пережить – и сколько еще предстоит.

«Будьте счастливы и готовы к безумствам. Жизнь слишком коротка, чтобы не попытаться совершить их».

Что ни говори, как же она его любит!

– Саша, а Саш, я ведь так тебя люблю!