Волчья луна Макдональд Йен
Вушу взял свою музыку и всех детей на 12-й этаж, где они танцевали, пока не наступил вечер и не начались перебои с электричеством.
* * *
Шаттл обогнул Землю, двигаясь навстречу утру, и блеснул яркой серебристой иглой в солнечном свете. Он мчался к рассвету со скоростью двадцать восемь тысяч километров в час. Земля была синей и обильной, покрытой сгустками облаков; орбитальный транспорт на фоне огромного изгиба планеты выглядел крохотным осколком технологии. В тысяче километров за кормой на более высокой орбите вертелся конец космического кабеля, спрятанный в ослепительном сиянии солнца. Шаттл перешел в полностью освещенную зону. Короткоживущие тени, порожденные светом, льющимся сквозь окна и иллюминаторы, пробежали через многоместную кабину, уменьшаясь к зениту, нарастая к вечеру, который наступал через сорок пять минут. И вот он внезапно наступил. Космолет пересек Сахару с ее сумеречными красновато-коричневыми дюнами. Солнечные фермы в пятистах километрах внизу мигнули вслед заходящему солнцу и погасли. Впереди вдоль Нила горела египетская ночь, словно змея из двухсот миллионов огней. Ничто не могло более ясно заявить: Египет и есть Нил. Тьма пала на Каспийское море; паутины света раскинулись в Центральной Азии: города и трассы, заводы и линии электропередачи.
Сто километров до перехода. Космолет разблокировал транспортный модуль. Двигатели шаттла озарились безмолвными вспышками плазмы, приводя вектор его движения в соответствие с кабелем. Стрела крана выдвинула модуль из отсека челнока. Огни переключились на красный, кран внес последние небольшие поправки, пока кабель опускался. В момент перехода их относительные скорости на несколько минут станут равны нулю. Красные огни сменились зелеными. Конец кабеля соединился с магнитным захватом, и кран отпустил модуль. С нарастающей скоростью вертящийся кабель швырнул его прочь от космолета, чьи двигатели теперь горели синим пламенем – он разгонялся, удаляясь.
На пике цикла кабель отпустил транспортный модуль. Тот взлетел высоко над ликом Земли, навстречу восходящему Солнцу. В жаре восхода его ждала черная точка: циклер ВТО «Святые Петр и Павел». Кабель продолжил вращаться на орбите голубой планеты. Единственным средством передвижения транспортного челнока были сгруппированные маневровые двигатели. Если бы кабель швырнул его слишком сильно, он бы пролетел мимо циклера и отправился в космос, беспомощный. Слишком слабо – и он бы упал, чтобы прочертить на утреннем небе огненную линию, сгорая в плотных слоях атмосферы.
С расстояния в двадцать километров циклер обрел форму; центральная ось, кольца вокруг нее, жилые блоки и маневровые двигатели на одном конце, соцветие солнечных крыльев – на другом. Изысканный лунный цветок. От ускорения его панели и распорки сломались бы, точно веточки. Пять километров. Бросок кабеля был точным. За шестьдесят лет верчения на земной орбите он ни разу не промахнулся.
Опять включились двигатели Вернье, разворачивая транспортный модуль так, чтобы он смог состыковаться со шлюзом циклера. Два космических аппарата, словно нерешительные танцоры на свадьбе, вылетели из ночи в новый рассвет. В лучах зари логотипы ВТО на брюхе транспортного модуля заблистали золотом. Позиционирование: два аппарата сохраняли целомудренную дистанцию, пока шли последние проверки. Опять заработали маневровые. Относительная скорость модуля и циклера составила десять сантиметров в секунду. Над Японским морем они встретились, и произошла стыковка. Сработали захваты, выровнялось давление. В шлюзе циклера стояла наготове команда медиков ВТО.
В таких вещах спешка недопустима.
Открылся люк.
Медики бросились в космолет.
* * *
Через три дня после того, как циклер ВТО «Святые Петр и Павел» обогнул Землю и улетел к Луне, «Корта Агуа» разослала уведомления всем клиентам. Со сменой управления необходимо будет нанять инженеров, чтобы поддерживать высокое качество воды и бесперебойные поставки. К сожалению, это значает, что цены вырастут. Самую малость.
* * *
От кружения звезд ее мутило.
Обзорный пузырь был куполом из закаленного стекла на конце оси вращения «Святых Петра и Павла», и места в нем хватало, чтобы космосом любовались двое. Две молодые работницы ВТО в ярких и облегающих полетных комбинезонах привели ее в хаб и велели ждать. «Постойте! – крикнула Алексия им вслед, но обе уже уплывали, держась за протянутый в центре трос и отталкиваясь мягкими ластами. – Надо ли мне держаться вместе с кораблем или поворачиваться со звездами?» Если она хваталась за поручень обзорного пузыря, звезды проносились мимо так быстро, что кружилась голова. Если она отпускала перила, растопыривала конечности и, оттолкнувшись, сама начинала вращаться, ей все равно не удавалось догнать скорость вращения звезд, и явное движение корабля сбивало с толку, не давало сосредоточиться и приближало приступ рвоты.
У невесомости и Алексии Корты отношения складывались неудачно. Мышцы, которые Нортон усердно сформировал вокруг ее сущности, защитили Алексию от жестокого вертикального старта, но когда она пыталась двигаться при нулевой силе тяжести, они давали избыточную силу или их сводило судорогой. Ее ступни, ее кисти рук и, что ужаснее всего, ее лицо раздулись до предела. Кожа казалась натянутой и грязной, от низкого давления в циклере у нее все зудело. Она не могла взять под контроль волосы, они лезли в глаза и в рот, слепили ее, пока одна космическая жительница не подарила ей сетку. Когда она пыталась перемещаться, ее руки и ноги двигались, словно лапы плывущего щенка.
Алексия Корта схватилась за поручень и пробралась в купол. Тихонько ахнула. Она парила в космосе. Кружащиеся звезды короновали ее. Посмотрев вниз, она увидела солнечные панели, расположенные кругами, словно лепестки лунного цветка. Под ними находились вложенные кольца обиталищ, и если она подбиралась к самому краю купола, то видела край модулей связи и маневрирования. Она кружилась в космосе на стеклянном троне.
– Вот это, осмелюсь заметить, интересное зрелище.
Вид был такой захватывающий, что Алексия не заметила, как к ней кто-то приблизился. Незнакомец завис в метре от направляющего троса, прикрепленный к нему тросиком покороче с карабинами на концах.
– Что?
– У вас взгляд Корта. И дерзость Корта.
– Господин Воронцов…
Мужчина пожал плечами и поморщился. Она в мыслях назвала его «мужчиной»; на самом деле его тело было таким покоробленным, таким изнуренным и удлиненным, таким растянутым и утыканным трубками и кабелями, что гендерная идентификация проходила в самую последнюю очередь. Это что, мешки для колостомы?
– Я Алексия Корта.
Он снова поморщился и не взял ее протянутую руку. Но чуть изменил свое положение, чтобы находиться с ней в одной плоскости. Этикет невесомости. Алексия это запомнила.
– Вы инженер-гидротехник. Восхитительная профессия. Ведущая. Все происходит из воды и заканчивается водой.
– Спасибо, сэр.
– Мне сказали, он будет жить.
– У него была клиническая смерть продолжительностью семь минут, сэр. Ваша реанимационная бригада добралась до него вовремя. Тяжелый инфаркт миокарда.
– Я предупреждал, что Земля разобьет ему сердце. Выходит, вы последняя из Корта.
– Лукас в восстановительном отделении, сэр.
– Вы знаете, о чем я. Я пилотировал этот корабль, когда Адриана Корта отправилась на Луну. Пятьдесят лет – долгий срок, чтобы ждать, пока появится Корта.
– Пятьдесят лет – долгий срок, чтобы провести его в космосе, сэр.
Глаза Валерия Воронцова сверкнули.
– Больные чудаки. Инбредные идиоты, напичканные радиацией. ДНК прогнила изнутри. Не такие, как мы. Совсем не такие, как мы.
– Нет, сэр…
– Так о нас думают. На нас всегда смотрели свысока. Асамоа считают нас варварами. Маккензи думают, мы пьяные клоуны. Суни вовсе не считают за людей. Жаль. Я бы хотел сказать это Лукасу в лицо. Скажу вам вместо него.
– Сэр, я всего лишь…
– Последняя из Корта. Все в твоих руках.
Валерий Воронцов с трудом развернулся, держась за трос. Мешки с фекалиями и мочой, покачиваясь в невесомости, поплыли следом.
– Сэр!
Он остановился.
– Лукас мне кое-что дал. Код.
– Я слишком стар для запоздалых аргументов, – проговорил Валерий Воронцов. – Я попросту не выношу внезапных поворотов. Скажите мне то, что должны сказать.
– Это командный код. Я не знаю, что он делает.
– Что сказал Лукас?
– Он призывает молнию.
– Вот и ответ.
– Он сказал, если не сможет попросить меня о нем или каким-то образом дать согласие на его применение, я должна его задействовать.
Валерий Воронцов тяжело вздохнул и завершил маневр. Он стал продвигаться вдоль троса рывок за рывком, всякий раз скользя несколько метров. У шлюза лифта он заговорил, обращаясь к ней:
– А вам не кажется, что двум мирам пора узреть небольшую молнию?
* * *
И пока звезды кружились над головой Алексии Корты, она подняла секиру Шанго Справедливого к губам и поцеловала.
«Вы должны поверить, что если я сказала, что сделаю что-то, это значит – сделаю», – сказала она. Слово Мано ди Ферро.
Алексия прошептала слова силы, которым ее научил Лукас:
– Железный Ливень.
10: Скорпион 2105
Двести сорок. Так много цифр в голове у Луны Корты. Восемь. Один. Двадцать пять. Восемь. Тридцать. Три. И то число, что больше всех этих маленьких чисел: двести сорок.
Двести сорок. Столько секунд человеческий мозг может прожить без кислорода.
Восемь. Процент заряда, оставшийся в аккумуляторе жесткого скафандра Луны Корты.
Один. Градус Цельсия. До такой температуры под контролем Цзиньцзи остыла внутренняя среда пов-скафа Лукасинью Корты, когда у него закончился воздух.
Двадцать пять. Градусов Цельсия. Температура, при которой начинают действовать как человеческий нырятельный рефлекс, так и гипотермия, оберегая мозг от многих последствий гипоксии.
Восемь. Расстояние в километрах до ближайшего шлюза Жуан-ди-Деуса.
Тридцать: максимальная скорость безопасного бега жесткого скафандра двенадцатой модели, изготовленного ВТО.
– Луна: Лукасинью дал мне воздух, как отдать его обратно? – спрашивает Луна у своего фамильяра.
«Тебе не хватит воздуха, чтобы вы оба добрались до Жуан-ди-Деуса», – отвечает другая Луна.
– Я не иду в Жуан-ди-Деус, – говорит Луна Корта.
Три. Последнее число на внутреннем дисплее шлема Луны Корты. Расстояние в километрах до шлюза Боа-Виста.
«Тебе не хватит воздуха, чтобы вы оба добрались до Боа-Виста», – говорит Луна.
Двести сорок. Столько секунд человеческий мозг может прожить без кислорода. Три, поделенное на тридцать. Луна не может посчитать, сколько это, но столько времени ей понадобится, чтобы добежать на полной скорости до Боа-Виста, и это должно быть меньше, чем двести сорок секунд. Но у нее осталось всего восемь процентов заряда, и будет дополнительная масса, и позволит ли скафандр, чтобы девятилетняя девочка бежала в нем во весь опор?
«Предоставь числа мне, Луна».
Луна приказывает скафандру опуститься на колени. Его «руки» большие и неуклюжие, у Луны нет опыта обращения с тактильными системами, и она никогда не поднимала столь драгоценный предмет, какой пытается поднять сейчас.
– Ну же, – шепчет она и, ужасно боясь что-то сломать, просовывает рукавицы под тело Лукасинью. – Ох, пожалуйста, пусть все получится.
Она выпрямляет ноги, держа Лукасинью в руках.
– Ладно, скафандр, – командует она. – Побежали.
От ускорения она едва не летит кувырком внутри жесткого костюма. Луна кричит от боли, чувствуя, как суставы дергаются и рвутся. Ноги выворачиваются. Они не могут двигаться так быстро, ничто не может двигаться так быстро. Гироскопы скафандра ее выравнивают, помогают вновь обрести равновесие. Она едва не роняет Лукасинью. Луна Корта в красно-золотом скафандре несется через Море Изобилия. Она мчится от черного к серому, пересекая пограничную линию между Стеклянными землями и нетронутой грязью. Реголит летит от ее ног; позади остается след медленно оседающей пыли.
Сто девяносто. Это новое число, которое фамильяр Луны вывел на ее шлем. Количество секунд, которое понадобится, чтобы достичь главного шлюза Боа-Виста. Но оттуда она должна добраться до убежища. Шлюз должен открыться. Шлюз должен ее узнать. Сколько секунд это добавит к ста девяноста?
– Луна, – говорит она и поет песню, которую знала всю жизнь; одну из тех, которые пайзинью пел над ее кроваткой, когда каждый вечер приходил в детскую, к мадриньям. «Слушай мою песню, анжинью. Пой со мной». Песня запускает экстренные протоколы Боа-Виста.
Что, если машины сломались? Если нет электричества? Если из-за сотни разных причин шлюз не откроется? Если Боа-Виста не прислушается к ее песне?
В жестком скафандре, превозмогая мучительную боль в суставах и сведенных судорогой мышцах, Луна Корта затаивает дыхание.
«У меня есть подтверждение от Боа-Виста», – говорит Луна-фамильяр.
Теперь она видит, как оживают сигнальные огни – вращающиеся красные фонари на шестах, ведущие домой тех, кто заплутал и потерпел крушение на Луне. С кузеном в руках Луна бежит к клину, обозначенному маячками. Перед нею склон из обожженного реголита, ведущий к главному шлюзу, и вот впереди открывается щель во тьму.
Больно, больно, как больно. Она еще никогда не чувствовала такой боли. Цифры на внутреннем дисплее шлема становятся белыми. Белый – это значит вышел из игры. Белый – это смерть. Сантиметр за сантиметром щель расширяется, превращаясь в прямоугольник.
– Луна, покажи мне убежище.
На серо-черную картинку накладывается карта: схема Боа-Виста. Убежище – зеленый куб в десяти метрах за шлюзом. Луна сосредотачивается на нем, и ее фамильяр заполняет графическое изображение цифрами. Что Луна видит: немного воздуха, немного воды, немного медпомощи. Кое-какое укрытие, на время.
Она мчится под все еще поднимающуюся гильотину наружной двери шлюза во тьму.
«У меня недостаточно энергии для нашлемных огней», – извиняется фамильяр, но скафандр бежит куда надо, ориентируясь по воспоминаниям. Зеленое во тьме – светло-зеленый аварийный огонек, видимый сквозь круглое оконце. О, этот милый зеленый цвет…
Двести десять секунд.
– Сок гуавы, Лука, – говорит Луна. – Сок Гуавы из кафе «Коэльо». Очень холодный.
* * *
Лучи нашлемных фонарей прыгают по стволу туннеля, скользят по гладким стенам вдоль направляющей дорожки из синтера, покачиваются в такт телам. Они бегут, бегут со всей скоростью, на какую осмеливаются в этом опасном месте; прыгают, совершают великанские скачки длиной в несколько метров: Жени, Мо, Джамаль, Тор и Каликс. У них пов-скафы карнавальных цветов и оттенков: желтые и белые шевроны; нашивки и наклейки спортивных команд; мультяшные персонажи, нарисованные красным маркером от руки. Невозмутимый, комично-блаженный лик Вишну. Светящиеся пятна: кто-то движется в сбивающем с толку чужеродном танце сквозь темный туннель. Сжатые инструкции передаются со шлема на шлем. Тут мусор. Провал крыши. Провод под током. Брошенная автомотриса. Они быстро обозначают каждое препятствие ИИ-метками и мчатся дальше вприпрыжку. Это гонка.
«Десять метров».
«Есть метка».
«Тут!»
Фигура в пов-скафе с изображением Вишну снимает с плеча домкрат с силовым приводом и засовывает в щель между дверьми шлюза. Побывав здесь в последний раз, они усердно старались не оставить следов, не потревожить воспоминаний, и заново запечатывали каждый шлюз и каждые ворота. Но сейчас у них гонка. Как только щель становится достаточно широкой, чтобы сквозь нее прошел человек, они по одному проскальзывают внутрь: Жени, Мо, Джамаль и Каликс. Тор засовывает между открытыми дверьми шлюза упавшую распорку и закидывает домкрат на спину. Урбанисты проходят сквозь внутренний шлюз и спускаются по ступенькам в величественное запустение Боа-Виста.
«Одни боги знают, что там».
«Метка отключилась».
«Может, те твари уже идут сюда».
«Мо, метка отключилась».
Метка отключилась. После месяцев тишины. После того как интересы компании переключились на промышленную археологию и интригующие, почти скульптурные остовы гелиевых экстракторов, уничтоженных во время бомбардировки капсулами БАЛТРАНа, открывшей войну между Маккензи и Корта. После того как Лукасинью Корта, брызгая слюной от ярости в баре, загнал клин в самое сердце их доверия и любви к урбанизму. Метка отключилась. Они договорились не возвращаться в Боа-Виста: степень запустения была гнетущей, разрушения – слишком недавними, лики ориша – слишком осуждающими, угрызения совести из-за проникновения – слишком сильными. На Луне нет призраков, но у камней есть память. Прежде чем уйти, они засеяли мертвый дворец метками, реагирующими на движение. Они предполагали, что тут появятся мародеры, историки, другие урбанисты. Чьи-то богохульные ноги. Или воспоминания выйдут из камня.
Что-то двигалось в мавзолее Боа-Виста. Метка моргнула и послала уведомление Жени.
«А если это бот?»
Жени передала изображения фамильяру товарища по команде. Метка была маломощная, со слабым разрешением, и картинка получилась размытой, но все же достаточно красноречивой. Человек в жестком скафандре. С неким грузом в руках.
«Это не бот».
Нашлемные фонари пов-скафов недостаточно мощные, чтобы осветить огромную экосистему вроде Боа-Виста, и внутренность старой лавовой трубки полна опасностей вроде упавших стен, раскиданного мусора и льда. Жени, Мо, Джамаль, Тор и Каликс прокладывают курс между руинами павильонов, через предательские камни мгновенно замерзшей реки, руководствуясь сетью своих меток и схемами дополненной реальности на линзах, но большей частью их ведет бледно-зеленое свечение в северном конце обиталища, там, где находится главный шлюз.
«Надо было подвезти сюда ровер, потом спуститься прямо вниз через шлюз. Как два пальца об асфальт».
«Угу. А ты забыл про ботов, из-за которых так тревожился?»
«Твою мать…»
«Пойдем старым путем. Через трамвайный туннель».
Зеленое свечение – это аварийные огни убежища, в котором осталось мало энергии и ресурсов. Урбанисты мчатся по мертвым садам Боа-Виста, огибая препятствия, прибавляя скорости, сбиваясь в стайку. Жени, Мо, Джамаль, Тор и Каликс собираются возле светящегося зеленым круглого оконца в двери убежища. Сквозь потеки конденсата они с трудом могут разглядеть фигуру в жестком скафандре, которая сидит на полу, спиной к двери. Шлем снят. Это ребенок. В этой штуке гребаный ребенок.
– Каликс!
Нейтро подключает ранец пов-скафа к вспомогательному впускному отверстию и закачивает воздух.
Там есть еще одна фигура – в белом пов-скафе, на полу.
Жени втыкает свой кабель связи в разъем.
– Эй, ты меня слышишь? Это Жени, Мо, Джамаль, Тор и Каликс. Мы скоро вас оттуда вытащим.
* * *
Они внезапно падают с крыши мира – прыгают, кувыркаются, парят, крутят сальто. Электрические цвета, майки со слоганами, налобные повязки и напульсники, синие полосы на скулах, щеках и губах. Каскад тел, бегущих по перилам, прыгающих через трубы и кабели, летящих с опор, ныряющих меж кабельными трассами. Движения и трюки, которые Робсон Корта не в силах повторить – он может только завидовать. Он сумеет, если будет практиковаться. Бесконечно долго практиковаться. Он разбирает их фирменные движения, словно фокусы. Каждое строится на основе простого лексикона. Если его изучить, можно освоить и магию как таковую. Он ни разу не видел трюка, который не попытался разложить на составляющие и сделать своим.
Они забрались далеко, эти трейсеры из Меридиана, из всех трех квадр города, – они прокладывают маршруты через архитектуру городской крыши; бегут километры по верхотуре, мелькают силуэтами на фоне горящей солнечной линии.
«Золотой круг».
Сеть упала, поезда не ходят, БАЛТРАН не работает, Тве в осаде, боты, грейдеры и прочее падают с небес и слухи бродят по миру, цокая титановыми копытцами, но в квадре Антареса «Золотой круг», прямо на крыше проспекта Терешковой.
«Золотой круг» – это состязание, это вызов, который собирает всех трейсеров на верхотуру.
Меридиановская команда окружает Робсона Корту. Они старше, крупнее, сильнее. Круче. Они его знают. Он пацан, который упал с неба. Тринадцатилетка, который запорол свой первый бег. Который созвал «Золотой круг». Наклеил его, воспользовавшись флуоресцентным скотчем, на стыке труб на 112-й улице, выше того уровня, где все они стоят.
Никто не говорит. Все глядят на Робсона.
– Есть что-нибудь съедобное? – с запинкой спрашивает он.
Мальчик в пурпурных обтягивающих шортах бросает ему энергетический батончик. Робсон, позабыв про приличия и стыд, пожирает его. Прошло два дня после того, как он сбежал от Денни Маккензи в верхний город. Он не ел, пил только конденсат – слизывал с баков с водой. Он может упасть, пролететь три километра и уйти на своих двоих, но вот убегать у него не получается. Тогда-то он и понял, что не может сидеть на крыше города и ждать, пока меридиановские трейсеры появятся и спасут его. Он может их призвать.
– Ты устроил «Золотой круг», – говорит девушка в меланжево-серых облегающих шортах и синем топике, в тон раскраске лица. У каждого трейсера свой оттенок синего. Фишка Меридиана. Ему придется научиться тому, как делать это правильно. Должны быть какие-то инструкции на этот счет.
– Я знаю. Наверное, мне не следовало так поступать… – Он волновался и суетился полдня, пока искал в себе смелость украсть светящуюся ленту, которая требовалась для «Золотого круга».
– Нет, не следовало, – подтверждает парень в пурпурных шортах.
– Зачем ты нас позвал, Робсон Корта? – спрашивает девушка в синем.
– Мне нужна ваша помощь, – говорит Робсон. – Мне некуда идти.
– У тебя есть деньги, Робсон Корта, – возражает парень в пурпурном. – Ты же Корта.
– Я сбежал, – говорит Робсон, чувствуя леденящий холод, который приходит вместе с пониманием, что все может обернуться не так, как ему хочется. – Денни Маккензи…
Парень в пурпурных шортах перебивает:
– Хахана, даже не думай!
– Твоя команда, Робсон Корта, – говорит синяя девушка, Хахана. – Трейсеры из Царицы Южной. Те, которые научили тебя бегать. Ты с ними связывался?
– Я пытался, но не смог…
– А знаешь, почему у тебя не получилось, Робсон Корта? Потому что они мертвы, Робсон Корта.
У Робсона перехватывает дыхание. Голова идет кругом. Он очень высоко, падать целую вечность. Его рот издает звуки, которые он не в силах ни объяснить, ни взять под контроль.
– Знаешь, как они умерли, Робсон Корта? Рубаки Маккензи забрали их в Лансберг. Всех выставили в шлюз. Всех до одного.
Робсон трясет головой и пытается сказать «нет-нет-нет-нет», но в его легких закончился воздух.
– Ты ядовитый, Робсон Корта. И, как ты сказал, Денни Маккензи? Денни Маккензи?! Мы не можем тебе помочь. Даже это может оказаться чересчур. Мы не можем тебе помочь.
Хахана кивает, и трейсеры кидаются от него во все стороны, прыгают и бегут, делают сальто и скачут, совершают десять разных движений, десять разных троп прокладывают сквозь высокий город.
Баптист, который научил его движениям и тому, как они назывались. Нетсанет, которая тренировала его, пока эти движения не стали его частью. Рашми, которая открыла ему, на какие трюки способно его собственное тело. Лифен, который дал ему новые способы воспринимать физический мир. Заку, который сделал его трейсером.
Мертвы.
Роберт Маккензи пообещал, что не тронет команду Робсона. Но Роберт Маккензи мертв, и мир, который был таким понятным, который двигался по рельсам, расплавился, разбился, погрузился в вакуум.
Он их убил. Баптиста, Нетсанет, Рашми, Лифена и Заку.
Он совершенно одинок.
* * *
На второй день Зехра присоединяется к Вагнеру в ремонтном доке. Повреждения ровера обширные, но отремонтировать их легко. Вытащить модуль, заменить. Труд спокойный и монотонный, у него есть собственная скорость и ритм. Вагнер и Зехра работают, не говоря ни слова – слова им не нужны. Вагнером завладела напряженная сосредоточенность. Анелиза приходит в мастерскую, чтобы повидаться с ним. Может, он захочет пообедать? Сделать паузу? Она видит знакомую мрачную концентрацию, которая позволяет ему заниматься одним и тем же делом часами. Она спрашивает себя, каков светлый Вагнер. Удастся ли ей когда-нибудь увидеть его таким? Волк и его тень. Она уходит из мастерской, и Вагнер даже не замечает, что она там побывала.
Ипатия слишком маленькая, чтобы иметь свой трехсменный распорядок дня, и придерживается нормализированного времени Меридиана. В полночь третьего дня ремонт завершается, и Вагнер и Зехра отдыхают от своих трудов. Ровер блестит в лучах прожекторов. Для несведущего глаза это та же самая шестиколесная машина, которую усталая команда притащила на буксире в Ипатию и запихнула в ремонтный док. Этот глаз не заметит красоты новых модулей и моторов; свежих проводов и кабелей; частей, которые Вагнер разработал сам, отпечатанных на заказ и прилаженных руками Зехры.
– Когда ты уезжаешь? – спрашивает Зехра.
– Как только зарядятся аккумуляторы и я закончу проверку. – Вагнер обходит вокруг ровера. В его правом глазу мелькают диагностические графики. Линза, установленная взамен старой, оказалась хороша, но с каждой минутой он испытывает все более сильное отвращение к тупому и безликому базовому фамильяру. И ведь они едины, неделимы.
– Я поеду с тобой.
– Никуда ты не поедешь. Одним богам известно, что там, снаружи.
– Ты без меня не выедешь из шлюза, – заявляет Зехра.
– Я лаода…
– А я тайком дописала строчку кода в цепочке команд.
С самого начала Вагнер понял, что его отношения с цзюньши будут строиться не на управленческих способностях, но на уважении. Она была цзюньши первой бригады стекольщиков, которую он вывел из главного шлюза Меридиана, и при их первой встрече она сидела себе спокойно на ступеньке ровера, пока рабочие постарше и повульгарнее пытались запугать, застращать, сбить с толку и задавить авторитетом смазливого мальчишку-Корта. Когда они растратили боеприпасы, она забралась на свое сиденье с противоположной стороны ровера. Без единого слова. Случалось, бригады погибали из-за вражды между лаодой и цзюньши. Пока машина медленно ехала по пандусу в шлюзовую камеру, Зехра сказала по частному каналу: «Чего ты не знаешь, того не знаешь, молодой Корта. Но я на твоей стороне».
Батареи заряжены. С ровером все в порядке по двадцати разным параметрам. Команда одета и обута, их ранцы полны. Вагнер заполняет план отправления. Пока сиденье опускается и поднимается защитная дуга, Зехра касается его руки.
– У тебя десятиминутное окно. Ступай и попрощайся с ней.
Вагнеру не нужен дешевый и противный маленький фамильяр, чтобы узнать, что Анелиза в своей каморке. С другого конца переходного мостика он слышит жужжащую, звучную мелодия и волнующее басовитое гудение ситара. Она импровизирует: темная натура Вагнера перебирает ноты, находя особые последовательности и очередности. Он не ценитель музыки и никогда им не был, но понимает и страшится той силы, которая позволяет ей очаровывать и направлять разум, ее господство над временем, ее ритм. Лукас любил погружаться в изысканную сложность босановы, где на каждую ноту свой аккорд. Вагнер видел в восторге брата нечто схожее со стайной экатой, но это была единоличная, атомизированная радость. Таинство причастия.
Музыка обрывается на середине такта. Фамильяр предупредил ее, что он у дверей.
Ему нравится, как она прежде всего аккуратно помещает ситар в чехол.
– Неплохо смотришься в этом скафандре, джакару.
– Лучше, чем когда я сюда прибыл.
– Намного лучше.
Когда они размыкают объятия, она кладет в его руку в перчатке пакетик.
– Напечатала твои лекарства.
Он пытается сунуть их в ранец, но рука Анелизы не дает ему это сделать.
– Я все вижу, Лобинью. Прими их сейчас.
Лекарства действуют так сильно, так точно, что Вагнер едва не теряет равновесие. Он перепутал приступ депрессии с истощением после боя и напряженной сосредоточенностью, порожденной желанием добраться до Робсона в Меридиане. Он так не ошибался уже много лет. На поверхности это могло убить его и Зехру.
– Спасибо. Нет… это превыше слов.
– Возвращайся. Когда все закончится – как бы оно ни закончилось.
– Я постараюсь.
По пути к транспортному отсеку он опять слышит перебор струн ситара. У него осталось три минуты на выезд.
– Мне нужен тот код, – говорит он Зехре, когда они усаживаются спина к спине на сиденья для цзюньши и лаоды.
– Какой код?
На протяжении первых двадцати километров Зехра замыкается в себе, слушая музыку, и Вагнер рад, что его оставили наедине с полноценным восприятием эффекта медикаментов. Это словно поездка через поле битвы. Физический мир то делается четким, то расплывается. Внимание сосредотачивается на чем-то одном, а потом нечто другое кажется более привлекательным. Перед его мысленным взором встает изуродованное ухо Анелизы. Это не был несчастный случай. Несчастные случаи не оставляют таких аккуратных следов. Она заплатила за предательство. Рука, что держала нож, была милосердна. Обычная для Маккензи цена за предательство – палец. Это заставило бы яркий радостный ситар умолкнуть навсегда.
Как давно Зехра с ним разговаривает?
– Прошу прощения?
– Я сказала, что хотела бы услышать твой вопрос.
Поездка легка – они следуют в Меридиан вдоль Первой экваториальной, по стеклу. Радарная мачта ровера поднята. Шлем Вагнера показывает, что между ним и запасом ресурсов в Зилбершлаге врагов нет. Связь с Ипатией хорошая. Инженеры «Тайяна» восстанавливают сеть, штопают ее и латают. Железные дороги заработали: по крайней мере, одна линия – из Святой Ольги в Меридиан. Война закончилась, война проиграна, война завершилась победой, война продолжается, война стала чем-то совсем другим; Вагнер и Зехра едут сквозь неопределенность и слухи. Вагнер думает о том, что можно быть посреди войны и не знать об этом. И опять он отвлекается, и снова ему приходится извиняться.
– Какой еще вопрос?
– Ты отправился в Меридиан за Робсоном. Тебе не приходило в голову спросить, почему я еду с тобой?
Вагнер предполагал, что Зехра отправилась в путешествие с ним из личной верности, и когда он это понимает, то осознает, что ничего не знает о своей цзюньши.
– Не приходило. Это моя ошибка.
– У меня там кое-кто есть.
Он и не знал. Он даже не подумал.
– Мама, – говорит Зехра. – Она старая, она одна, и луна вокруг нее разваливается на части.
– Ох, – говорит Вагнер Корта.
– Вот так-то, – отвечает Зехра Аслан.
Они едут дальше по чистому и безупречному стеклу.
* * *
Вагнер включает двигатель на полную мощность, и ровер мчится во весь опор. Солнечный пояс – это его вотчина; здесь гладко, безопасно, спокойно и скучно-скучно-скучно.
Когда скучно, это хорошо. «Скучно» – значит, никаких потрясений и сюрпризов. Скучая в дороге, ты возвращаешься к людям, которых любишь.
Скука становится фоном для беседы. За сто пятнадцать километров Вагнер узнает о своей цзюньши больше, чем узнал за десять контрактов. У Зехры есть третье имя: Альтаир. Аслан – это ее биологическое имя, контрактное имя. Альтаир – это имя ее семьи, настоящей семьи. Номатемба, Джо Лунница из Йоханнесбурга – ее настоящая мать. Альтаиры – питающий поток. Никто никогда не рождался Альтаиром. Членами этой семьи становятся через усыновление или удочерение, опеку или партнерство. Номатемба удочерила Зехру, когда той было три месяца. У нее трое братьев и сестер и две матери. Номатемба вот уже год умирает от силикоза, ее легкие твердеют, превращаясь в лунный камень. Зехра в процессе усыновления маленького мальчика с Невидимой стороны: Адам Карл Йесперсон, так его зовут. Она до жути боится, но Альтаиры – сильные. Зехре нужно закончить усыновление и показать Номатембе новый пузырек в потоке, прежде чем ее дыхание станет камнем.
На внутреннем дисплее Вагнера загорается множество сигналов тревоги. Он резко тормозит. Тотчас же в его ухе звучит голос Зехры. Ровер останавливается. Час к западу от Ипатии. Он пересылает аномалию на ее визор. Вместе они забираются на крышу ровера, оба держатся за мачту комма и пялятся на то, что вызывает у них шок и изумление. В гладком черном горизонте появилась вмятина.
– Что-то ударило, – говорит Вагнер.
– И сильно, – соглашается Зехра.
Они осторожно подъезжают к месту удара, хотя радар показывает, что никакого движения там нет. На протяжении трех километров Вагнер потихоньку ведет ровер через район катастрофы – поле «слез» из черного стекла. «Слезы» дробятся между его колесами и черной солнечной матрицей. Последние десять метров они едут вверх по пологому гребню из стеклянных осколков. Вагнеру кажется, что посреди стекла он видит куски каких-то машин. Машин и чего-то еще. С вершины гребня перед ровером открывается вид на самый молодой кратер на Луне. Несколько метров до его края Вагнер и Зехра спускаются пешком. Визоры пов-скафов выдают им параметры: двести метров в поперечнике, двадцать в глубину. На новейшей спутниковой карте в окрестностях Фламмариона ничего такого нет.
– Я получаю от этого места серьезную тепловую сигнатуру, – сообщает Зехра. – Сейсмологический анализ показывает, что поверхность все еще гудит, как храмовый гонг.
– Наверное, это было что-то важное для ВТО, раз они рискнули ударить так близко к Первой экваториальной, – говорит Вагнер. – Шансы есть?
– Никаких, – отвечает Зехра.
– Маккензи, Асамоа?
– Люди с контрактами и обязательствами.
Они умерли, их тела слились с расплавленным силиконом, от которого все еще исходит инфракрасное излучение, но сильнее всего Вагнера оскорбляет и задевает другое преступление – дыра в чистом и безупречном стекле.
Первый перевернутый грейдер они встречают через пятьдесят километров к западу. Луна кишит мусором; устаревшее и поврежденное оборудование всегда бросали где попало. Гелиевые поля Моря Изобилия и Моря Кризисов, шахты Океана Бурь, где содрали двести метров реголита, усеяны экстракторами и плавильщиками, солнечными установками и грейдерами. Металл вездесущ и стоит гроши. Ценны только составляющие элементы живой материи. Нет ничего неожиданного в том, что они нашли брошенный грейдер. Но удивляет, что он так искорежен. Если судить по виду, его скинули с орбиты. Лежит на боку, панели вдавлены, вокруг «трупа» валяются куски внутренностей, подвеска треснула, колеса вывернуты под дикими углами. Бульдозерный отвал разломился надвое.
Через пять километров Вагнер и Зехра видят еще два грейдера; мертвые, разбитые, один перевернут, а отвал другого глубоко ушел в бок первой машины.
Читать бесплатно другие книги:
