Несущий огонь Корнуэлл Бернард
– И кто ты такой? – поинтересовался Вальдер у моего сына.
– Утред Беббанбургский, – ответил тот.
– Со щенками не дерусь. – Вальдер осклабился. Его конь, роскошный серый жеребец, дернул вдруг головой и пошел боком по скале. Седок успокоил его. – Если вы сдадитесь, – обратился Вальдер ко мне, но достаточно громко, чтобы его слышали мои люди, – твоим воинам сохранят жизнь. – Потом возвысил голос, чтобы его повторенное снова предложение дошло до всех: – Бросайте оружие! Кладите щиты, и останетесь в живых! Вам дадут беспрепятственно уйти на юг! Опускайте щиты и живите!
Позади меня раздался стук. Щит упал на камень. Я, похолодев, обернулся и увидел, как из строя выходит высокий человек в темно-синем плаще и тонкой работы серебряном шлеме. Нащечники на нем были закрыты, пряча лицо. Бросив щит, он направился к Вальдеру. Финан утверждал, что это Кеттил, молодой и щеголеватый дан.
– Кеттил! – рявкнул я.
– Да, господин! – отозвался у меня из-за спины голос. Я обернулся и увидел, что Кеттил в железном шлеме и без плаща. – Что? – озадаченно спросил он.
Я снова посмотрел на вышедшего. Его шлем, как я мог теперь разглядеть, украшал рисунок из пересекающихся христианских крестов. Еще один крест, золотой, висел на груди. Кеттил был язычник, и такие вещи никогда бы не надел. Я уже собирался приказать этому трусу подобрать треклятый щит и занять место в строю, но прежде, чем успел раскрыть рот, он вытащил длинный меч и направил его на Вальдера.
– С тобой сразится вот этот щенок, – заявил он. Щит свой он бросил не в знак сдачи, но потому что у Вальдера не было щита и высокий хотел сразиться с всадником на равных. – Если ты осмелишься принять мой вызов, – продолжил он. – В чем я сомневаюсь.
– Нет! – вскричал я.
Вальдер посмотрел на меня, озадаченный и заинтригованный моей реакцией на вызов длинного.
– Испугался, что прикончу твоего щенка? – Вальдер ухмыльнулся мне.
– Дерись со мной! – Я почти умолял. – Сражайся со мной, не с ним!
Он расхохотался. Вальдер не догадывался о причине моего неожиданного волнения, но сообразил, что я не хочу его схватки с высоким человеком, бросившим ему вызов. И разумеется, принял его.
– Подходи, щенок, – пригласил он, затем спрыгнул с седла и расстегнул фибулу плаща, чтобы тот упал и не мешал сражаться.
Я ухватил высокого воина за предплечье:
– Нет! Я запрещаю!
Темные глаза спокойно смотрели на меня из-под шлема.
– Я твой принц, – напомнил он. – Ты не можешь мне приказывать.
– Что ты тут делаешь? – прорычал я.
– Убиваю этого наглеца, – ответил Этельстан. – Что тут непонятного?
Я слышал шипение, с которым клинок Вальдера выполз из ножен, и крепче стиснул руку Этельстана:
– Ты не сможешь!
Он аккуратно высвободил руку.
– Лорд Утред, ты командуешь воинами, – произнес он. – И командуешь армиями. Принцами командовать ты не вправе. Я повинуюсь Богу, повинуюсь отцу, но тебе – нет. Больше нет. Ты обязан мне повиноваться, а потому позволь мне исполнить свой долг. Ты ведь спешишь выиграть эту битву, не так ли? Так зачем терять время?
Он тихонько оттолкнул меня и подошел к Вальдеру.
– Я Этельстан, принц Уэссекский, – объявил он. – Ты еще можешь положить меч и присягнуть мне на верность.
– Я выпотрошу тебя, как паршивого щенка, которым ты и являешься, – огрызнулся Вальдер.
Юноша держал меч опущенным, и Вальдер ринулся в атаку, намереваясь ударом сверху мгновенно окончить схватку.
Военачальник моего кузена был здоровенным детиной: высокий, широкий в плечах, плотный и мускулистый. Этельстан не уступал ему ростом, но сложением пошел в деда Альфреда. По сравнению с противником он выглядел хлипким. Но я знал, как обманчива эта его хрупкость. Парень был вынослив и проворен. Вальдер целился в шею Этельстана, и наблюдающим со стороны показалось, что меч неизбежно пронзит гортань молодого человека, но тот уклонился, причем даже не пытаясь отбить скользнувший по доспехам клинок. Лезвие, к счастью, не прорезало воротник кольчуги.
– Ну, теперь-то ты готов начать? – с издевкой бросил Этельстан.
Ответом стала вторая атака. Вальдер попытался своей массой пробить защиту Этельстана. Верзила перехватил меч обеими руками и, взревев как бык на бойне, нацелился принцу в живот. Он кинулся вперед, намереваясь нанизать юношу и опрокинуть на землю, чтобы затем изрубить в кровавое месиво. Вальдер весил вдвое больше противника и видел, что клинок идет куда намечено, его рев перешел в победный клич, но тут вдруг меч отклонился в сторону – Этельстан левой рукой парировал выпад. Подобный маневр мог стоить воину раны на руке, даже отрезанных пальцев, но парень носил рукавицы с нашитыми на кожу железными полосками.
– Этому приему научил меня Стеапа, – сообщил он мне потом.
И меч Вальдера бесполезно рассек воздух. А Этельстан впечатал рукоять своего в лицо противнику.
– А этому приему научил меня ты, – напомнил он позднее.
Впечатал с силой. Я слышал удар и видел кровь, хлынувшую из сломанного носа Вальдера. Мужчина пошатнулся – не потому, что потерял равновесие, а потому как ослеп. Яблоко меча Этельстана врезалось ему в левый глаз, выбив его, а от боли у противника помутилось и в правом. Здоровяк развернулся, отмахнувшись мечом, но удар получился слабым. Этельстан отбил его и в свою очередь издал победный клич, нанося единственный за всю схватку удар. Он рубанул справа налево по шее Вальдера, и лицо юноши исказилось от натуги, когда он потянул клинок на себя, прорезая кольчужный воротник, рассекая кожу и мышцы, большие сосуды и достав до хребта верзилы. Фонтан крови обдал нарядный шлем Этельстана. Люди, наблюдающие за схваткой из середины крепости, видели этот кровавый водопад. И лицезрели, как их поединщик падает.
Грохот мечей о щиты стих, когда Вальдер покачнулся. Выронив меч, верзила схватился обеими руками за шею и рухнул на колени. Мгновение он недоуменно смотрел на Этельстана, потом повалился лицом вперед и затрепыхался рядом с отброшенным плащом. Мои люди возликовали, когда Этельстан подошел к лошади убитого и вскочил в седло. Он проскакал несколько шагов в сторону противника, смакуя победу, потом вытер лезвие о гриву серого коня.
– Пора! – взревел я. – Копейщики во второй ряд! За мной!
Мы и без того потратили слишком много времени. Нам еще предстояло выиграть битву и захватить крепость. Я точно знал, как это сделать.
И мы пошли в атаку.
* * *
Атаковать я мог двумя способами. Первый – ударить в лоб по «стене щитов» моего кузена. Второй предполагал использование неровной рампы, ведущей к главному дому, – путь, которым мы прошли, едва проникнув в крепость. Достигнув конца рампы, нам предстояло сойтись с дружинниками Этельхельма, поджидавшими нас на вершине крутых каменных ступеней. Нелегкое предприятие. Атаковать снизу вверх всегда тяжело, и чем круче подъем, тем тяжелее задача. Возвращаясь к первому варианту, можно было напасть на длинный вражеский строй. Большая его часть состояла из трех шеренг, а «стену щитов» из двух или трех шеренг проломить значительно проще, чем из четырех, пяти или даже шести. Я хотел бы двинуться вперед не менее чем с четырьмя шеренгами, поэтому наш строй получится не широким. И хотя я был уверен, что мои свирепые волки прогрызут себе дорогу через центр более тонкого строя кузена, вид моего короткого строя побудит закаленных дружинников Этельхельма ударить по нам с макушки форта, и вражеские крылья охватят нас. Все силы врага окажутся стянуты в одно место и окружат нас. Хотя это еще не означает неизбежного поражения, бой будет долгим и кровавым и повлечет за собой больше потерь, чем при короткой и яростной атаке. По сути, выбора не было: оставался лишь трудный путь.
Предстояло атаковать людей Этельхельма на вершине рампы и сражаться с воинами, занимающими выгодную позицию, дающую им возможность обрушивать на наши головы мечи и секиры. Мой кузен увидит, что мы пошли на рампу, но не сможет оказать отряду Этельхельма действенную помощь, потому что на скалистой площадке между большим домом и церковью попросту слишком мало места. Ему, по моим прикидкам, останется только последовать за нами на рампу. Кузен передвинет своих людей туда, где сейчас стоим мы, потом ударит нам в тыл, а именно этого я и хотел – разделить силы неприятеля на две части. Мне удастся построить две «стены щитов»: передняя будет обращена вверх по склону против Этельхельма, а задняя станет сдерживать напирающего снизу кузена. Причем они займут всю ширину рампы, а значит, с флангов нас не обойти.
Враги снова принялись колотить мечами по щитам, но поначалу стук выходил вялым, и до меня доносились голоса командиров, призывающих бить сильнее. В глубине крепости выли собаки. На западе солнце почти коснулось земли. Я поднял щит, потом прикоснулся рукоятью Вздоха Змея к закрытым нащечникам. «Пребудь со мной», – молил я Тора.
– Сначала мы нападем на Этельхельма, – сообщил я воинам. – Затем покончим с другим ублюдком. Готовы?
Они заорали в знак согласия. Они были хороши, очень хороши – как псы, рвущиеся со сворки. И я повел их направо, к рампе.
– Теснее строй! – кричал я, хотя нужды в этом не было, они сами знали.
Построившись в девять рядов, мы решительно двигались к рампе – плотно сбитая масса людей в кольчугах и шлемах. Людей возбужденных, нервных, уверенных, испуганных и рьяных. Я мало чему мог поучить их по части «стен щитов» – слишком во многих доводилось им стоять. Хотя в этот вечер все было несколько иначе. Я повернулся ко второй шеренге. Воины в ней обычно держали щиты, закрывая передних, но на сей раз вторая шеренга щитов не имела. Вместо этого она была вооружена длинными и тяжелыми копьями.
– Держите копья низко, – предупредил я. – Прячьте их, пока можете.
Я заметил, что Этельстан до сих пор на коне и едет сразу за последней шеренгой.
– Как понимаю, это ты взял его, – обвинил я сына, бежавшего справа от меня. Они с Этельстаном были приятелями.
Утред усмехнулся:
– Он настоял.
– И ты его прятал?
– Не совсем. Ты просто не искал его.
– Ты придурок.
– Папочка, я постоянно слышу, что весь в тебя.
Мы одолели короткий пролет из трех каменных ступеней. Воины Этельхельма распевали и колотили по щитам. Я видел попа, воздевшего к небу руки в призыве к пригвожденному Богу уничтожить нас.
– Ты придурок, – повторил я сыну, – но, если не дашь ему погибнуть, я тебя прощу.
Потом я обернулся:
– Рорик!
– Господин?
– Дуй в рог! Два раза!
Сигнал эхом отразился от утеса впереди и вернулся к нам, когда прозвучал следующий. Финан наверняка ждал в полной готовности, потому как его люди появились немедленно и устремились от верхней калитки к подножию рампы. К этому моменту мы находились в сотне шагов, быть может чуть больше, от крутых ступеней, на которых нас поджидали дружинники Этельхельма. Первый их ряд состоял из пятнадцати человек: щиты заведены друг за друга, лица – металлические маски. Передовая шеренга уже не стучала мечами о щиты, но задние продолжали. Поп обернулся и плюнул в нашу сторону, и я увидел, что это отец Херефрит, мой враг из Хорнкастра. Его покрытое шрамами лицо было искажено гневом, из-под ворота священнической рясы выглядывала кольчуга. Он размахивал мечом. Выходит, Церковь не особо наказала его, раз он здесь вместе с Этельхельмом. Поп вопил, но я не слышал его ругательств и проклятий. Да и не заботился о них, потому что древние боги были со мной и отец Херефрит был обречен.
В тени холмов на дальнем берегу гавани за нами наблюдала толпа, состоящая по преимуществу из женщин и детей. Почти все глядели в нашу сторону, и это подсказало мне, что Домналл не атакует нижние ворота. Немногие, очень немногие ушли на север посмотреть на происходящее у морских ворот, но даже они наблюдали теперь за вершиной форта. Значит, Гербрухту и его людям ничто не угрожает, и битва состоится здесь, на каменной рампе, ведущей к макушке Беббанбурга, которую удерживали люди Этельхельма. Вид у них был устрашающий: стена из окованных железом ивовых щитов и острого металла. Смерть Вальдера наверняка потрясла их, и все же у Этельхельма имелись все основания питать уверенность в победе.
Мы атаковали снизу, последний отрезок представлял собой каменную лестницу, не уступавшую крутизной крепостному валу. Этельхельм наверняка полагал, что я совершил ошибку и веду своих людей в смертельную западню. Мой двоюродный брат, заметив наше движение, ударит нам в спину, и нам придется драться на крутом склоне, отражая нападение спереди и сзади. Посмотрев налево, я увидел, как мой кузен, все еще верхом, побуждает длинную шеренгу своих воинов двинуться вперед.
Дружинники Финана спешили догнать нас. Покинув морские ворота, ирландец давал кузену шанс атаковать, но теперь снаружи поджидали враги моего родича и отворить ворота означало наводнить крепость скоттами и норманнами. Так что распахивать морские ворота кузен не станет, пока не покончит со мной и не почувствует себя достаточно уверенным, чтобы напасть на тех, кто снаружи. И ему очень хочется уничтожить меня как можно скорее.
Мой двоюродный братец наверняка полагал, что бой закончится быстро. Кузен видел, как мал мой отряд, и это подтолкнуло его двинуть свою дружину. Но тут вдруг появился Финан с воинами, и враги пришли в замешательство. Ирландец орал, поторапливая людей строиться в шеренги позади моих дружинников.
– Не останавливаться! – надрывался тем временем кузен. – Не останавливаться! Бог даст нам победу! – Голос у него был пронзительный. Около двух сотен воинов спешило теперь взойти на рампу позади нас. – За святого Освальда и Беббанбург!
Я обратил внимание, что он держится где-то ближе к задним рядам, причем остался на коне, единственный всадник среди воинов, намеревавшихся ударить нам в тыл.
Итак, я получил битву, которой искал. Вместо того чтобы гоняться за гарнизоном в лабиринте беббанбургских строений, враги сплотились передо мной и собирались сзади. Нам оставалось только перебить их. Я проверил, низко ли несут копейщики свое оружие. Они не подвели.
– Слушайте! – обратился я к ним, но не слишком громко, чтобы неприятель впереди не подслушал. – Люди, сражающиеся на высоте, не станут держать щиты низко. Они будут драться как обычно и прикрывать щитами животы и яйца. А это значит, что их ноги открыты для вас. Метьте так высоко, как сможете. Цельтесь в бедра и калечьте ублюдков. Вы их раните, мы их перебьем.
– Бог и святой Освальд! – выкрикнул кто-то из шеренг моего кузена.
Большая часть дружины Беббанбурга располагалась теперь у нас за спиной, хотя горсть людей кузен направил в ряды Этельхельма. По моим прикидкам, на вершине лестницы собралось полторы сотни. Они выстроили перед фасадом церкви «стену щитов» в пять или шесть рядов глубиной. Позади нас воинов было еще больше, но теперь противник лишился шанса обойти нас с флангов. С пополнившими мой отряд людьми Финана наш строй насчитывал пятнадцать шеренг в глубину. Мы внушали ужас. Враги видели, как погиб их поединщик, и понимали, что сражаются против Утреда Беббанбургского. Многие воины Этельхельма воевали в армиях, которые возглавлял я. Эти люди знали меня и меньше всего на свете желали сражаться против моей волчьей стаи в тот летний вечер.
Одетые в красные плащи воины олдермена ждали, заведя щит за щит, и, как я предвидел, держали их высоко. Я уже ясно различал лица людей: они взирали на приближение смерти. Это были опытные бойцы. Они участвовали в долгой войне за изгнание данов из Мерсии и Восточной Англии, хотя мои дружинники дрались чаще и дольше. Мы были волчьей стаей, убийцами из Британии, мы рыскали от южного побережья Уэссекса до дебрей севера, от моря до океана и не ведали поражений. И наши противники знали об этом. Они видели, как солнце играет на лезвиях наших секир, видели мечи и нашу твердую поступь. Мы приближались к последнему пролету ступеней, держа щиты сомкнутыми, опустив клинки, шагая медленно, но верно. Одного из стоявших в переднем ряду строя Этельхельма вывернуло, его щит дрогнул.
– Пора! – взревел я. – Бей их!
Мы бросились вперед.
* * *
Даже если враг трусит, всегда найдется несколько воинов, жаждущих битвы, не испытывающих страха, таких, кто оживает в этом ужасе. Именно один из них сразил Свитуна, который, подобно всем нам в первом ряду, держал щит высоко и приседал за ним в ожидании неизбежного удара. Быть может, Свитун оступился или пригнулся слишком сильно, потому как секирщик погрузил лезвие ему в поясницу. Я не видел этого, но слышал, как Свитун взвыл. Я присел, держа щит над головой и сжимая Осиное Жало. Вздох Змея покоился в ножнах: он останется там, пока строй дружинников не рассыплется. Во время рукопашной свалки, когда ты чуешь последний вздох врага, нет оружия лучше, чем добрый сакс, этот короткий клинок.
Мы преодолели оставшиеся ступени бегом, воздев щиты, а неприятель молотил по этим щитам, издавая крики ярости и победные кличи. Свитун погиб, погиб Ульфар Датчанин и бедный Эдрик, бывший некогда моим слугой. Звенящий удар обрушился на мой щит, но он не был достаточно сильным, чтобы заставить меня опуститься на колени, и я понял, что его нанесли мечом. Будь Вальдер жив или знай Этельхельм дело как следует, он вооружил бы первый ряд тяжелыми секирами, под которыми мы падали бы, как скот во время осеннего забоя. Вместо этого саксы по большей части орудовали мечами, а меч не слишком подходит для того, чтобы крушить. Им можно зарубить или проткнуть, но чтобы превратить врага в месиво из переломанных костей, крови и истерзанной плоти, нет оружия, равного утяжеленной свинцом секире. Ударивший меня сделал зарубку на умбоне моего ивового щита, но это был последний нанесенный им на этой земле удар. Я уже распрямился и выбросил Осиное Жало вперед, чувствуя, как клинок пронзает кольчугу, как протыкает толстый слой мышц и входит в мягкие внутренности. Продолжая давить щитом, я провернул меч, чтобы тот не увяз у врага в брюхе. За спиной у меня появилось копье, пролезло между мной и сыном и уткнулось острием в верхнюю часть бедра неприятеля. Кровь хлынула у него из раны, воин пошатнулся и, пронзенный Осиным Жалом, упал. Шеренги позади меня давили, и хотя я не помню этого, мы издавали наш боевой клич.
Я достиг верхней ступени. Трупы мешали идти. Я перешагивал через них. Следующий удар по щиту был достаточно сильным, чтобы тот наклонился, но слева стоял Берг, и своим щитом он поддержал мой. Я сделал выпад Осиным Жалом, ощутил как острие уперлось в дерево, отдернул назад и ткнул пониже, на этот раз почувствовав кольчугу и плоть. Какой-то бородач орал на меня поверх обода моего щита, но его вопль перешел в безмолвную агонию, когда сакс Берга нашел его ребра. Справа от меня сын кричал, тыкая саксом между двух вражеских щитов. Воин, которого ранил Берг, повалился, и я перешагнул через него. Копейщик за мной прикончил упавшего, потом снова выбросил копье мимо меня, вонзив острие в пах противнику. Несчастный завизжал, уронил щит, склонился над залитым кровью камнем. Я ударил его Осиным Жалом по спине, перебив хребет, и он рухнул. Я наступил ему на голову, шагнул дальше. Две, возможно, три шеренги неприятеля были истреблены. Еще шаг вперед, крепко держа щит. Взгляд поверх края. Страх верещит где-то внутри. Не слушай! Держи щит крепче. В ноздри ударил запах дерьма. Дерьмо и кровь – вот аромат славы. Враг боится сильнее. Убивай его. Держи щит крепче. Бей.
Молодой парень с жидкой бороденкой замахнулся на меня мечом. Спасибо, поблагодарил его я, потому что при замахе он отвел щит в сторону и умер с Осиным Жалом в груди. Клинок прошел через кольчугу, как нож сквозь масло. Долгие часы упражнений обратились в смерть юнца. Мои люди орали. Клинок ударил мне по шлему, еще один попал в щит. Берг убил того, кто достал до моего шлема. В «стене щитов» не размахнешься, можно только колоть. Пусть боги всегда посылают мне противников, которые машут клинками. Воин, нанесший укол в мой щит, отступал, глаза его округлились от ужаса. Я споткнулся о тело, упал на колено и отразил нанесенный справа удар копья. Укол получился вялый – копейщик в это время пятился. Я встал и атаковал Осиным Жалом дружинника, молотившего по моему щиту, потом резко отвел щит в сторону и полоснул копейщика по глазам. Втянул клинок и обрушил на первого противника, дрожавшего от страха. Осиное Жало нашло его горло, и меня обдало кровью. Я хрипло клял врагов, которые узнали теперь, что значит драться с моими волками. Я опустил немного щит и увидел Этельхельма, который с расширенными глазами прижимался к стене церкви. Рядом с ним стояла дочь, бледная и хрупкая. Он обнимал ее одной рукой. Сердик оттеснил меня в сторону. Он бросил копье и подобрал секиру. Щита у него не было. Сердик просто кинулся на врага, здоровенный детина, охваченный боевой яростью, и ударом секиры располовинил его щит, потом стряхнул его и рубанул противника по лицу. Удар был так могуч, что лицо несчастного превратилось в кровавое месиво. Мы выдвинулись, прикрывая Сердика.
– Они поддаются! – крикнул мой сын.
Сердик рычал, размахивая тяжелой секирой и заставляя людей податься в стороны. Один из его ударов даже пришелся в мой щит, но Сердика в тот день было не остановить. Дружинник в красном плаще попытался достать его в выпаде мечом, но Осиное Жало проскользнуло ему в открытый рот, и я вдавил клинок глубже. Я орал на врагов, обещая им гибель. Я был Тором, я был Одином. Я был властелином войны.
Этельстан подвел коня к подножию усеянных трупами ступеней. Он открыл нащечники и поднялся в стременах, воздев над головой окровавленный меч.
– Я ваш принц! – провозгласил он. – Входите в церковь и останетесь жить!
Этельхельм вытаращился на него.
– Я ваш принц! – взывал Этельстан снова и снова. Его серый конь был покрыт пятнами крови. – Входите в церковь – и останетесь живы! Бросайте оружие! Входите в церковь!
Хротард шагнул вперед, закрывая Этельхельма. Хротард! Он ревел подобно мне, его меч был обагрен, щит иссечен, кровавая полоса растекалась поперек прыгающего оленя.
– Он мой! – крикнул я, но сын оттеснил меня в сторону и устремился на верзилу. Западный сакс выдвинул щит и сделал из-под него выпад, метя Утреду в ноги, но тот стремительно опустил свой щит, отразив укол, и нанес Хротарду рубящий удар. Тот парировал его, и клинки зазвенели, как колокол. Хротард сыпал проклятьями, мой сын улыбался. Люди замерли. Дружинники в красных плащах опустили оружие и подняли руки в знак того, что сдаются. Они глядели на мечи, мелькающие с такой скоростью, что невозможно было сосчитать удары. Два мастера вели поединок. Потом мой сын пошатнулся. Хротард заметил это и сделал выпад. Утред шагнул под него – его слабость была притворной – и оказался за спиной у Хротарда. Меч взлетел к глотке великана и чиркнул. Воздух затуманился кровью, и Хротард упал.
Отец Херефрит призывал дружинников Этельхельма сражаться.
– С вами Бог! Вы не можете проиграть! Бейте их! Убейте язычника! Христос за вас! Убейте язычника!
Он имел в виду меня.
Этельхельм и его дочь исчезли. Я не видел, как они убежали. Какой-то человек вполсилы нанес мне удар копьем. Я принял его на щит, шагнул вбок и далеко вперед выбросил Осиное Жало. Копейщик выдохнул мне в лицо, захныкал. Я проклял его и потянул клинок вверх, выпотрошив противника. Замычав, тот упал.
Херефрит заметил, что мой сакс засел в кишках трупа и напал на меня. Его остановил мой сын, щитом отбросив попа обратно к стене. Утред был христианином или считал себя таковым, и убийство священника обрекало его на адские муки, поэтому он ограничился тем, что просто оттеснил здоровяка-попа. Но я-то христианского ада не боялся. Бросив Осиное Жало, я поднял копье, которым так бестолково воспользовался умирающий.
– Херефрит! – вскричал я. – Тебе пора на встречу со своим Богом!
Опустив копье, я кинулся на него с разбега. Ему удалось отклонить мечом мое копье не больше чем на ширину ладони. Острие прошло через рясу и кольчугу, вонзилось в живот и вышло через спину, царапнув по каменной кладке церкви, по которой сбегали потоки крови. Я оставил копье в нем, бросив попа умирать.
– Они сломлены! – Мой сын стоял рядом. – Сломлены, отец!
– Но еще не разбиты, – огрызнулся я.
Я вытащил Осиное Жало из трупа и посмотрел на нижнюю часть рампы, где стоял мой кузен, наблюдая, но не сражаясь. Он видел, что «стена щитов» Финана готова встретить его атаку, а воины его союзника сломлены и бегут. Его люди прошли полпути до рампы и узрели нашу жестокость, и страх бился в них как птица в клетке.
– Лорд принц! – обратился я к Этельстану, все еще остававшемуся внизу, за парнями Финана.
– Лорд Утред?
– Возьми двадцать человек. – Мой голос был хриплым, я сорвал его от крика. – Охраняй это место. И останься живым, чтоб тебя! Живым!
Во мне клокотала ярость битвы. Я едва не проиграл этот бой. Вначале его я проявил беспечность, чуть не потерял морские ворота. Но мне повезло. Я стиснул рукоять Осиного Жала и возблагодарил богов за их милость. Теперь настал черед сделать то, в чем я поклялся много лет назад. Пора убить узурпатора.
– Финан!
– Господин?
– Мы идем убивать тех ублюдков!
Я взбежал на вершину рампы, верхняя ступенька которой покраснела от крови, как красно бывает небо на закате. Я закричал, чтобы люди кузена услышали меня:
– Мы идем напоить эту скалу кровью! Я Утред! Я хозяин здесь! Это моя скала! – Я спустился, протолкался через плотный строй парней Финана. – Это моя скала!
Потом передал Осиное Жало Рорику и вытащил Вздох Змея. Я знал, что этот длинный ряд дружинников не устоит. Начинается резня, и Вздох Змея жаждет крови.
Я стоял плечом к плечу с Финаном в ряду, который сначала был задним, а теперь стал передним. Мой двоюродный брат восседал на коне, в шестой или седьмой шеренге от меня. Он видел кровь на моей кольчуге, на моих руках. Я был человеком золота и крови, властелином войны, и меня наполняла ярость битвы. До врагов было десять шагов; пройдя пять из них, я стоял один, глядя на них.
– Это моя скала! – рявкнул я.
Никто не пошевелился. Я видел их страх, чуял его.
– Спокойно! – До меня донесся возглас Финана. – Спокойно!
Его воины рвались вперед, горя желанием убивать.
– Я Утред, – обратился я к врагам. – Утред Беббанбургский.
Они знали, кто я такой. Кузен в неприступной крепости многие годы насмехался надо мной, но эти люди внимали передаваемым шепотом рассказам о моих далеких битвах. Теперь я стоял перед ними, указывая мечом на двоюродного брата.
– Ты и я! – крикнул я. Он не ответил. – Ты и я! – вызвал я его снова. – Больше никто не умрет! Только ты и я!
Кузен таращился на меня. На гребне его шлема, как я заметил, был закреплен волчий хвост. На шее у него сияло золото, золотом горела и упряжь. Он был пухлым, живот туго распирал кольчугу. Облачившись, как властелин войны, двоюродный брат трусил. Ему не хватало даже смелости открыть рот и приказать воинам идти в атаку.
Поэтому я отдал приказ своим.
– Бей их! – взревел я, и мы бросились вперед.
Я твержу внукам, что уверенность выигрывает битвы. При этом не хочу, чтобы они сражались. И вовсе не прочь, чтобы мир Иеремии стал явью и мы жили в гармонии, но всегда найдется тот, кто с жадностью будет смотреть на наши поля, захочет отобрать наш дом, считая своего вонючего бога лучше наших. Он придет с огнем и сталью, чтобы отнять построенное нами и присвоить это. И если мы не будем готовы к бою, если не станем проводить утомительные часы, упражняясь во владении мечом, щитом, копьем и саксом, этот человек победит, а мы погибнем. Наши дети станут рабами, наши жены – шлюхами, а наш скот зарежут. Поэтому мы должны сражаться, а тот, кто сражается уверенно, побеждает. Некто по имени Ида пришел на этот берег почти четыреста лет назад. Он прибыл с моря, ведя корабли, полные суровых людей, и овладел крепостью, построенной на скале. Он перебил защитников, позабавился с их женами, обратил их детей в рабство. Я – потомок Иды. Его враги, сегодня их называют валлийцами, величали его Фламдуин, что значит Огненосец. На самом ли деле он выжег недругов с этой скалы? Быть может. Но правдива песнь про Иду или нет, одна истина неопровержима: Ида Огненосец поднялся на этот утес и обладал уверенностью, позволившей создать на этом древнем острове новое королевство.
Теперь я шел по следам Огненосца, чтобы вновь напитать скалу кровью. Я оказался прав. Воины моего кузена не выдержали. В них не было уверенности. Некоторые побросали мечи и щиты, и у таких остался шанс выжить, тогда как любой, оказавший сопротивление, получил что хотел. Я тоже бросил щит – он был мне не нужен, потому как враг пятился, отступал, а кое-где и бежал. Самые храбрые из дружинников моего кузена выстроились вокруг его коня, и мы напали на них. Я рубил щиты, забыв, что меч не способен взломать правильно построенную «стену щитов». Зато ярость способна. Вздох Змея рассек железный обод щита и расколол шлем человека, державшего этот щит. Он упал на колени. Кто-то ткнул в меня копьем. Оно пробило кольчугу и кольнуло меня в бок. Вздох Змея отнял у нападавшего глаз, а сын обогнал меня и прикончил мерзавца. Финан рубился с ледяной выдержкой. Берг ругался на родном норвежском, Сердик крошил секирой щиты. Каменные ступени были скользкими от крови. Мои люди вопили и выли, убивая, прорубая себе путь через разбитого врага. Мой кузен пытался увести лошадь в задние ряды, а Сердик подрубил ей копыто секирой. Визжащее животное повалилось, и Сердик погрузил лезвие ей в шею и вытащил кузена из богато украшенного седла. Его люди сдавались или пытались это делать. Какой-то поп кричал мне, требуя остановиться. Визжали женщины. Мой сын ухватил человека без шлема за волосы и насадил на сакс, провернув лезвие у него в кишках. Отшвырнул его в сторону и вонзил меч в живот другому противнику.
Потом запел рог.
Сигнал был долгий, чистый.
Солнце зашло, но небо еще оставалось светлым. На западе оно было красным, на востоке пурпурным, а звезды еще не показались. Рог запел снова, возвещая появление Этельстана, который свел коня вниз по длинной каменной рампе. Это он приказал Рорику дуть в рог, давая знак к окончанию бойни.
– Лорд Утред, все кончено, – произнес он, подъехав к нам. – Ты победил.
Воины стояли на коленях. Воины, обмочившие штаны. Воины, в ужасе взиравшие на нас. Воины плачущие, потому что пережили кошмар, и этим кошмаром были мы. Мы были стаей волков из Беббанбурга и теперь вернули то, чем некогда овладел Огненосец.
– Все кончено, – повторил Этельстан, на этот раз тише.
Над холмами кружили вороны. На верине у нас за спиной собаки лакали кровь. Все было кончено.
– Не совсем, – возразил я.
Мой кузен был еще жив. Он стоял, трясясь, под охраной Сердика. Меч его лежал на скале рядом с трупом лошади. Я поднял его и протянул кузену рукоятью вперед.
– Ты и я, – предложил я.
Он замотал головой. Его жирное лицо раскраснелось, в глазах застыл страх.
– Ты и я, – повторил я, и снова он замотал головой.
И тогда я убил его. Я зарубил его Вздохом Змея и продолжал рубить, и никто не пытался меня остановить. Прекратил, только когда его тело стало мешаниной из крови, одежды, расщепленных костей, изорванной кольчуги и истерзанной плоти. Я вытер Вздох Змея о его плащ.
– Отруби ему голову, – велел я Рорику. – Остальное могут сожрать собаки.
Я вернулся домой.
Эпилог
Эйнар и впрямь оказался невезучим. Сообща с командой «Трианайд» его люди уничтожили остатки сил Этельхельма перед морскими воротами, но Эйнар получил копье в живот и умер той же ночью. Скотты хотели было начать приступ на ворота, но несколько сброшенных парнями Гербрухта камней охладили их пыл. Да и норманны, предводитель которых был ранен, не пылали желанием начинать новый бой. Они разграбили корабли Этельхельма, прибрав к рукам золотое приданое, отправленное с Эльсвит на север, и остались вполне довольны такой победой.
Не напали шотландцы и на нижние ворота. Кузен оставил оборонять их тридцать человек, а тридцать человек вполне могли удерживать этот бастион, пока хаос не покончит с нашим светом. Поутру я открыл ворота и выехал вместе с сыном, Финаном и Этельстаном. Вчетвером стояли мы на узкой тропе, где Эйнар затеял строительство нового частокола, и наконец дождались Домналла. Шотландец выглядел, как всегда, внушительно: темноглазый, черноволосый, широкий в плечах, свободно держащийся в седле на могучем вороном жеребце. Он молча коротко кивнул в знак приветствия. Приехал он один.
– Передай своему хозяину, – заявил я, – что теперь тут властвует Утред Беббанбургский и границы моей земли будут такими же, как во времена моего отца.
Домналл смотрел мимо меня, на нижние ворота, украшенные черепами, которые мой кузен там поместил для устрашения захватчиков. Я к ним добавил две головы: искромсанные и окровавленные остатки черепа самого кузена и Вальдера.
– Не важно, кто здесь правит. – Шотландец выражался на удивление мягко, впрочем, этот воин был не из тех, кому нужно бросать оскорбления, чтобы внушить страх. – Мы просто продолжаем осаждать эту крепость.
Он посмотрел на меня.
– Нет, не продолжаете, – возразил я, повернувшись в седле так, чтобы умерить боль в боку от неглубокой раны. Не опасной была и царапина на бедре. – Я вам не мой кузен. Я не буду просто отсиживаться за этими стенами.
– Ты меня напугал, – процедил Домналл.
– Так что передай от меня привет королю Константину, – продолжил я, – и скажи: пусть довольствуется землями своего отца, а я буду владеть землями своего.
– И добавь еще кое-что. – Этельстан тронул коня и подвел его к моему. – Я Этельстан, принц Уэссекса, и эти земли под защитой моего отца.
Заявление это ничем не подкреплялось, и едва ли король Эдуард поддержал бы его, но Домналл спорить не стал. Помимо прочего, он знал, что Сигтригр с большим отрядом всадников находится в половине дневного перехода отсюда. Сам я в этом не был уверен, но шотландец знал. Он понимал, что гарнизон Беббанбурга получил значительное усиление и что с подходом Сигтригра его дружины уступят нам числом.
Поэтому с наступлением ночи шотландцы ушли, забрав с собой свою долю золота Этельхельма, весь беббанбургский скот и вообще все, что смогли утащить.
– Послезавтра, – сказал я сыну, – мы поведем на север шестьдесят всадников для проверки наших границ. И если найдем на нашей земле каких-нибудь шотландских воинов, убьем их.
Я хотел дать Домналлу и его господину понять, что отныне тут правит Утред Беббанбургский.
Сигтригр сдержал слово, как я сдержал свое. Я обещал, что ему не придется терять людей, потому что мне требуется лишь присутствие его армии в пределах Беббанбурга для угрозы скоттам. Домналл был бы вынужден отряжать воинов для наблюдения за этой армией, ослабляя тем самым осаждающие крепость силы. Я сомневался, что шотландец решился бы на приступ, но угроза со стороны Сигтригра делала эту угрозу еще менее вероятной, и тем вечером полторы с лишним сотни дружинников моего зятя прошли по узкому перешейку и, миновав ворота с черепами, оказались в Беббанбурге.
Этельхельм выжил. Подобно многим своим людям, он прислушался к призыву Этельстана и укрылся в церкви. Они сложили оружие и послали священника договариваться о сдаче. Мне хотелось убить олдермена, но Этельстан запретил. Он долго разговаривал с ним, потом пришел и объявил, что Этельхельм будет жить.
– Дурак ты, лорд принц, – проворчал я. – Твой отец убил бы его.
– Этельхельм поддержит моего отца, – заявил Этельстан.
– Он это обещал? И что позволяет тебе верить, что он сдержит обещание?
– То, что его дочь останется у тебя заложницей.
– Мне предстоит удерживать Эльсвит? – удивился я.
– Да, – ответил Этельстан, потом улыбнулся. – И твой сын скажет мне спасибо за это.
– Наплевать мне на желания сына, – отрезал я, предчувствуя, какую путаницу может создать этот брак. – Ты на самом деле считаешь, что Этельхельм не разменяет дочь на королевство?
Этельстан кивнул.
– Олдермен – человек могущественный, у него много сторонников, – напомнил принц. – Да, он может принести Эльсвит в жертву своим амбициям. Но если убить самого Этельхельма, его старший сын будет мстить. Ты просто поменяешь старого врага на молодого. А так Этельхельм должен мне.
– Должен? – Я фыркнул. – Думаешь, он будет благодарен? Да его ненависть станет только еще сильнее.
– Возможно. Но ты подержишь его тут до уплаты выкупа. – Этельстан улыбнулся. – Выкупа, причитающегося тебе. Человек он богатый, а ты изрядно потратился, добывая эту скалу. Предполагаю, что ко времени, когда олдермен уплатит весь выкуп, он перестанет быть таким богатым человеком.
Я крякнул, скрывая свою радость.
– Однажды я убью его, – пообещал я, неохотно уступая победу в споре.
– Быть может. Но не сегодня. И не прежде, чем он наполнит твои сундуки золотом.
Той ночью мы закатили пир. Пир небогатый: по большей части на столах были рыба, хлеб и сыр, зато эля имелось в достатке, и праздник удался. Те из людей кузена, кому мы могли доверять, по большей части из числа молодежи, пировали с нами. Остальных мы обрекли на существование изгоев в холмах. Уцелевших дружинников Этельхельма согнали во внутренний двор между нижними и верхними воротами. Поутру я намеревался отправить их на юг, дав каждому третьему оружие, чтобы обороняться на долгом пути домой. Сам Этельхельм восседал за высоким столом, как обязывал его ранг. Он излучал обычное радушие, только в глазах у него застыла тоска. Я видел, как мой сын наливает эль его дочери, такой бледной и хорошенькой. Вот она засмеялась, когда Утред прошептал ей что-то на ушко. Этельхельм тоже услышал ее смех и встретился со мной взглядом. С минуту мы смотрели друг на друга, по-прежнему враждебно, потом взрыв ликования за нижним столом дал повод отвести взор. Мне не хватало Эдит. Я решил поутру послать Берга с небольшой командой на одном из уцелевших кораблей Этельхельма на юг, чтобы доставить наши семьи в их новый дом.
Арфист моего кузена исполнял песню про Иду. Мои люди пели. Они плясали, хвастались своей доблестью, рассказывали истории про нашу битву и не признавались в пережитом страхе. Слишком много раненых лежало в соседнем доме. Мы собирали мох и паутину, разрывали знамена кузена на бинты и старались облегчить страдания бедняг. Но я видел, как один из попов моего двоюродного брата давал христианам последнее причастие. Другие покрепче сжимали рукоять меча или сакса. Иные привязывали их к руке, чтобы однажды встретиться со мной в Валгалле.
Той ночью мы с Финаном стояли на скале за главным домом. Над морем сияла луна. Ее отражение высвечивало на воде дорогу – ту самую, по которой пришел Ида Огненосец, чтобы обрести новый дом на чужом берегу. И слезы навернулись на мои глаза, застилая передо мной яркую длинную дорогу.
Я был дома.
Историческая справка
Историческая справка – это тот раздел, где я каюсь в грехах, признаваясь, что в моем романе является выдумкой или где я бессовестно исказил историю.
Однако «несущий огонь» содержит так много выдумки, что историческая справка к нему почти бесполезна. Не было переговоров между Эдуардом, Этельфлэд и Сигтригром, Не было столкновения в Хорнкастре, не было шотландского вторжения в Нортумбрию в лето от Рождества Христова 917-е.
* * *
Читатель может верить, что многие из действующих в книге лиц существовали на самом деле, а приписанные мной им амбиции и поступки вполне согласуются с их поведением и политическими устремлениями. Исключение в этом довольно слабом оправдании представляет олдермен Этельхельм. Это реальная личность, богатый и могущественный представитель знати западных саксов, но он, вероятнее всего, умер до 917 года, так что мне пришлось удлинить его жизнь, чтобы создать для Утреда сильного противника. Он, правда, был тестем короля Эдуарда и, легко можно допустить, мечтал, чтобы король лишил Этельстана признания и наследства в пользу своего второго сына Эльфверда, приходившегося Этельхельму внуком. Соперничество между Этельстаном и Эльфвердом приобретет со временем серьезное значение, но в период, описанный в романе «Несущий огонь», оно служит мотивом для козней Этельхельма.
Люди, подобно Этельхельму отрицавшие законность притязаний Этельстана, заявляли, что Эдуард не был женат на его матери, а потому Этельстан является бастардом. Исторические источники не проливают достаточного света на этот факт, и для своих романов я предпочел трактовать их в пользу легитимности Этельстана. Эдуард определенно заботился о безопасности юного Этельстана, когда отослал его к сестре Этельфлэд, правительнице Мерсии, и принц обрел защиту в этом королевстве. В романе высказывается также намек на охлаждение между Эдуардом и Эльфлэд, дочерью Этельхельма, и оно также выглядит весьма правдоподобным.
Основной темой романов об Утреде является история создания Англии, или Инглаланда, как ее называли тогда. Действие начинается в 870-х годах, когда Англии не существовало. Как не было Уэльса или Шотландии. Остров Британия разделялся на множество королевств, постоянно ссорившихся. Вторжение викингов оказалось вызовом, который привел к их объединению. Аналогичный процесс протекал в Уэльсе, по преимуществу под руководством Хивела Да, и в Шотландии при Константине. Это были два великих короля, заложивших основы объединения своих государств. Хотя я оболгал Константина, приписав ему неудачное вторжение в Нортумбрию в 917 году, идея не так уж беспочвенна: подобное вторжение он предпримет позже. Константин опасался растущего могущества саксов на юге и со временем попытался подорвать его.
Когда Утред родился, страна, которой предстояло стать Англией, была расколота на четыре королевства. Даны завоевали три из них и были в шаге от захвата последнего, Уэссекса, на юге. История создания Англии – это повесть о том, как Уэссекс постепенно отвоевывал земли на севере. Мечта о единой Англии по праву принадлежит Альфреду Великому, королю Уэссекса, который умер в 899 году и чьим достижением является укрепление самого Уэссекса. Без этого процесс последующего объединения не мог состояться. Альфред также внедрил систему бургов, или боро, представлявших собой укрепленные города. Даны, при всей их свирепости, не имели оснащения для осадной войны, и появление хорошо укрепленных населенных пунктов с многочисленными гарнизонами остановило их. Подобная тактика использовалась и в Мерсии, где супруг Этельфлэд правил большей частью юга этой страны. После его смерти Этельфлэд, признанная правительницей Мерсии, отодвинула границы Мерсии на север, на территории данов, и подкрепила захват строительством новых бургов. Ее брат Эдуард, царствовавший в Уэссексе, делал то же самое в Восточной Англии. В итоге к 917 году датчане лишились большинства своих земель, за исключением Нортумбрии. Древнее королевство Восточная Англия не было возрождено, его просто поглотил Уэссекс, но Мерсия еще сохраняла определенную автономию. Западные саксы хотели включить ее в свое королевство, но в Мерсии существовала серьезная оппозиция идее стать еще одной частью могущественного Уэссекса, и Этельфлэд, в пику правящему в Уэссексе брату, отстаивала сохранение независимости. Тем не менее к 917 году Мерсия находилась в серьезной зависимости от монархии западных саксов. Англия еще не родилась, но представление о единой стране перестало казаться несбыточной мечтой, как это было во времена Альфреда. Оставалось только завоевать Нортумбрию, управляемую Сигтригром. Тут я создал привычную для исторических романистов дилемму, женив его на Стиорре, персонаже вымышленном.
Крепость Беббанбург существовала. Она существует и сейчас, только носит название Бамбург-касл. Величественная и в значительной степени отреставрированная средневековая крепость стоит на месте, где некогда располагался древний форт. Ида, которого британские недруги прозвали Идой Огненосцем, приплыл из континентальной Европы и примерно в середине VI века н. э. захватил скалу и форт на ней. Здесь он основал крохотное королевство Берниция, размещавшееся на территории нынешнего Нортумберленда и Южной Шотландии. Я упорно называю говорящие по-английски племена саксами, но, разумеется, в их числе были также англы и юты. И как ни странно, англичане назвали страну в честь англов, а не доминировавших на юге саксов. Англский род Иды стоял во главе Беббанбурга до XI века, и многие из его потомков носили имя Утред. Мой Утред – герой вымышленный, и его борьба за обладание Беббанбургом (названным так в честь королевы Берниции Беббы, супруги внука Иды) тоже является вымыслом. Но заслуживает удивления то, что этой династии удалось остаться во главе большой крепости в период датского правления, будучи саксонским и христианским анклавом в стране викингов и язычников. Я предполагаю, что они нашли с захватчиками некие точки соприкосновения, да и выстроенная ими крепость, без сомнения, была внушительной – одной из самых неприступных твердынь Британии в период до норманнского завоевания. Современные посетители замка могут спросить, где находятся гавань и ведущий в нее канал, но эту мелкую якорную стоянку и вход в нее за прошедшие века затянуло илом, и они прекратили свое существование. А вот род, использующий имя Утред, есть до сих пор, и различные его варианты употребляются во входящих в него фамилиях, хотя в Бамбурге они больше не живут. Я тоже потомок этого рода, что подвигает меня на определенные вольности с его примечательной историей.
Итак, в моем вымышленном мире Утред вновь стал законным правителем и владельцем Беббанбурга. Главное его стремление – вернуть отцовскую крепость – исполнилось, но стремление более высокое, связанное с созданием единой страны для всех говорящих на английском языке, еще остается недостижимым. А это означает, что, вопреки мнению, которого придерживается сам Утред, его история не закончена.
Читать бесплатно другие книги:
