Несущий огонь Корнуэлл Бернард
– Тут есть пираты? – прошамкал я.
– Чего он сказал?
– Деда, говори громче! – крикнул Свитун.
– Тут есть пираты? – повторил я, позаботившись о том, чтобы на щетину на подбородке стекла струйка слюны.
– Хочет узнать, есть ли тут пираты, – пояснил Свитун кормщику.
– Пираты везде есть, – подтвердил Ренвальд. – Но в наши дни они ходят по большей части на мелких судах. Со времен, как король Эдуард захватил оставшуюся часть Восточной Англии, я ни одного драккара данов не видел. Слава Всевышнему.
– Слава Всевышнему, – благочестиво подхватил я и перекрестился.
Ради этого путешествия и своего дела я решил изображать христианина, даже распятие на шею надел вместо молота. А еще я притворялся, будто Свитун мой внук – в нем эта идея вызвала чрезмерный энтузиазм.
Ренвальд, естественно, желал знать, откуда мы держим путь и какова цель нашего путешествия, и Свитун наплел ему с три короба про то, как нас изгнали с нашей земли к северу от стены.
– Это все скотты, – заявил он, сплюнув за борт.
– Слыхал я, что эти обдиралы пришли на юг, – заметил корабельщик. – Вы, значит, арендаторы из Беббанбурга?
– Дедушка платил ренту старому лорду Утреду, – сообщил Свитун, имея в виду моего отца. Он на этой земле всю жизнь работал, но у его тестя есть надел в Восточной Англии, так что мы надеемся обустроиться там.
Ренвальд сомневался, что кому-то из саксов удалось сохранить владения в Восточной Англии в последние годы правления данов.
– Но как знать? – воскликнул он. – Некоторые могли удержаться.
– Хочу быть похоронен там, – прошамкал я.
– Что он сказал?
– Что хочет быть похоронен среди своих родичей, – перевел Свитун. Потом добавил: – Старый дурень.
– Это я понимаю! – возразил Ренвальд. – В Судный день лучше восстать из мертвых среди своих, чем среди чужих.
– Аминь, – буркнул я.
История удовлетворила Ренвальда. Да и не подозрительным он был, просто любопытным. Мы спустились по Узу, позволяя течению тащить нас и лишь одним-двумя ударами весла удерживая судно на курсе. Назывался корабль «Ренснэгл».
– Это потому, что он тихоходен, как улитка, – жизнерадостно пояснил Ренвальд. – Не быстр, зато крепок.
Команда у него была из шести моряков – многовато для купца, но Ренвальд часто перевозил ценный груз и считал, что лишние руки не помешают, когда придется иметь дело с лодками, нападающими на проходящие суда. Хозяин налегал на рулевое весло, удерживая «Ренснэгл» посередине реки, где течение было самым сильным.
– Скоро будет чем поживиться, – зло изрек он.
– Будет чем поживиться? – переспросил Сердик.
– Народ уезжает. – Корабельщик посмотрел на небо, оценивая ветер. – Дни язычников в Британии сочтены.
– Слава Господу! – пробормотал я.
– Даже Утред Беббанбургский! – Ренвальд казался удивленным. – Кто бы мог подумать, что этот-то уедет. Но он купил в Эофервике корабли и переселил в город свои семейства.
– Я слышал, что корабли он приобрел для похода на Беббанбург, – ввернул Свитун.
– Никто не пойдет на войну с домочадцами, – пренебрежительно отмахнулся Ренвальд. – Нет, он уносит отсюда ноги! Уплывает во Фризию, как говорят. – Он указал вперед. – Вот там мы войдем в Хамбр. Теперь до моря остался короткий переход!
Мой исход из Дунхолма и решение взять с собой женщин, детей и часть скотины и домашних пожитков дали почву слухам о нашем переселении во Фризию. Мои люди прибыли в Эофервик вместе с пятнадцатью запряженными волами повозками, груженными кроватями и вертелами, котлами и граблями, серпами и жерновами – по большому счету со всем скарбом, какой могли увезти. Ренвальд, разумеется, был прав: никто не идет воевать на кораблях, полных женщин и детей, не говоря уж о пожитках. И вскоре до моего кузена наверняка дойдут слухи о том, что я покинул безопасный Дунхолм со всем своим имуществом. Ему, однако, захочется знать больше – хватает ли нам кораблей, чтобы перевезти всех людей, животных и вещи во Фризию.
Поэтому перед отъездом из Эофервика я отдал сыну еще часть из моего поредевшего запаса золотых монет и велел купить или нанять столько больших купеческих судов, сколько он сочтет необходимым.
– Оборудуй в трюмах деревянные стойла, – сказал я ему. – Из расчета на две сотни коней. И работу эту проделай в Гримесби.
– В Гримесби? – удивился Утред.
Гримесби был рыболовецким портом в устье Хамбра, вниз по реке от Эофервика. Захудалый, продуваемый всеми ветрами городишко, куда менее удобный, чем Эофервик, зато расположенный гораздо ближе к морю. Я по-прежнему не знал, как захватить Беббанбург, но в чем был уверен, так это в том, что мой двоюродный брат договаривается насчет вспомогательного флота. И если послание Мереваля правдиво, то флот этот собирается в Дамноке. Теперь мне необходимо было выяснить, когда он отплывает и сколько кораблей насчитывает. Предавший Этельхельма поп сообщил, что флот не выйдет в море прежде Дня святой Энсвиды, а до него оставалось еще несколько недель, так что у меня было время разведать порт в Восточной Англии и придумать план, как заменить суда Этельхельма моими. И те суда будут стоять в Гримесби, готовые выйти в море, совершить плавание и превратить ночные кошмары моего кузена в реальность.
Я не сомневался, что кузен прознает про наши новые корабли и про присутствие на них семей и тогда, надеялся я, поверит в историю про Фризию. Он сочтет, что даже мне не под силу вести войну сразу против Беббанбурга и против Константина, что я отказался от мечты. Ему все равно захочется выяснить, где я, и он будет озадачен, почему я не отправился в Гримесби вместе с остальными. Но Сигтригр и моя дочь объявили, что я захворал и прикован к одру болезни в их доме.
Когда бурлят слухи, когда из уст в уста переходят лживые басни, будь тем, кто их рассказывает.
Мой путь лежал в Дамнок.
* * *
Мне доводилось бывать в Дамноке прежде, давным-давно, и я угодил там в ловушку в «Гусе», самой большой из тамошних таверн. Мне не оставалось тогда иного выбора, как устроить пожар. В городе началась паника, а окружившие здание враги рассеялись. Пожар распространился, и в итоге город почти весь выгорел. Уцелела лишь горсть домов на окраине да шаткая вышка, с которой местные высматривали вражеские суда, крадущиеся среди предательских мелей речного устья. Я полагал, что Ренвальд удвоит бдительность, подойдя к этим печально известным мелям, но тот без колебаний направил «Ренснэгл» в створ между торчащими из воды вехами, обозначающими фарватер.
– Ложные вешки убрали, – объяснил он.
– Ложные? – удивился Сердик.
– Много лет вехи здесь ставили для того, чтобы тебя запутать. Теперь они обозначают настоящий фарватер. Навались, ребята!
Его моряки налегли на весла, стараясь благополучно провести «Ренснэгл» через внешние банки и опередить ухудшающуюся погоду. Ветер завывал и гнал через отмели белопенные волны. Небо на западе почернело, солнце спряталось, предвещая бурю.
– Мой отец видел пятидесятивесельный драккар, целиком выскочивший на эту мель, – продолжил рассказ Ренвальд, кивнув головой в ту сторону, где белые гребешки перекатывались через скрытые пески. – Бедолаги налетели на нее на высшей точке прилива. Да еще весеннего. Шли по ложным вехам, да к тому же гребли так, будто сам дьявол наступал им на пятки. Ублюдки две недели пытались спустить посудину на воду, но так и не смогли. Все сгинули: кто утонул, кто от голода помер, а горожане просто смотрели, как они умирают. Человек девять или десять ухитрились доплыть до берега, и тамошний рив разрешил бабам прикончить их. – Корабельщик налег на рулевое весло, направляя «Ренснэгл» в главное русло. – Понятное дело, это случилось до того, как даны захватили город.
– Теперь он снова у саксов, – заметил я.
– Что он сказал? – спросил Ренвальд.
– Говори громче, дедуля, – проревел Свитун. – Не бормочи!
– Теперь он снова у саксов! – крикнул я.
– Бог даст, так и останется, – заявил Ренвальд.
Гребцы не жалели сил. Начался отлив, резкий юго-западный ветер бил судну прямо в нос. Невысокие волны были крутыми, и я не завидовал тем, кого этот ветер застал дальше в море. Ночь обещала быть холодной и бурной. Ренвальд, похоже, думал так же, потому как скосил глаз в сторону гонимых ветром облаков, вырванных из темной пелены туч на западе.
– Видно, придется задержаться тут на денек-другой, – пробормотал он. – Пусть погода переменится. Место тут не самое худшее, чтобы переждать бурю.
Город выглядел точь-в-точь таким же, каким был до того, как я спалил его. По-прежнему над ним возвышалась церковь с увенчанной крестом колокольней. В те годы королем Восточной Англии был Гутрум, который, даром что дан, обратился в христианство. Дым плыл от двух десятков костров на илистом берегу: это либо коптили сельдь, либо вываривали в мелких широких чанах соль. Ближайшие дома стояли на деревянных сваях, и зеленая слизь на толстых бревнах говорила о том, что в прилив вода доходит почти до нижнего этажа. Берег реки скрывали из виду длинная пристань и два пирса, в свою очередь скрытые корпусами многочисленных судов.
– Прям как в Лундене! – в изумлении воскликнул Ренвальд.
– От непогоды укрылись? – предположил я.
– Большая часть из них была тут уже два месяца назад, – сообщил корабельщик. – Корабли доставили припасы для армии короля Эдуарда, но я думал, что они давным-давно вернулись в Уэссекс. Ого!
Это восклицание он издал, заметив пустое местечко в длинной пристани, протянувшейся вдоль южного берега реки. Ренвальд налег на валек рулевого весла, и «Ренснэгл» медленно повернула нос к прогалу. Но тут с одного из двух пирсов раздался оклик:
– Не сюда! Не сюда! Отваливай, черт тебя дери! Отваливай!
В конце концов мы пришвартовались к борту фризского «купца», стоящего у западного пирса. Человек, прогнавший нас из удобного местечка, поднялся на палубу и потребовал уплатить пристанную пошлину. Над головой летали чайки, перекрикиваясь и кружа на крепнущем ветру.
– Это пространство для королевского судна, – пояснил чиновник, пересчитывая данное Ренвальдом серебро.
– Король приезжает? – удивился Ренвальд.
– Нам приказано оставить на пристани свободное место на случай его прибытия. Пока этого не произошло, но кто знает. Ангел тоже может спуститься и подтереть моей жене задницу, хотя и этого пока не произошло. Теперь, раз вы уплатили пристанную пошлину, перейдем к таможенным сборам. Какой груз везете?
Бросив Ренвальда пререкаться с чиновником, я повел свою троицу на берег. «Гусь» оставался самым большим из стоящих на берегу строений и очень походил на старую таверну, которую я спалил. Новое заведение было построено по образцу прежнего, а его бревна были выбелены солнцем, покрылись серебристым налетом соли и выглядели как старые. Вывеска на столбе, с изображением разозленного гуся, поворачивалась и скрипела на ветру. Мы вошли через дверь в переполненный зал, но сумели разыскать две свободные скамейки с бочкой вместо столика у окна, ставни которого открывались на пристань. До заката оставалось часа два, но в таверне было уже множество полупьяных мужчин.
– Кто это такие? – удивился Сердик.
– Люди лорда Этельхельма, – ответил я.
Пару я узнал, а у остальных были приметные красные плащи дружинников Этельхельма. Они меня тоже узнали бы, не накинь я предусмотрительно на голову грубой работы капюшон, не спусти на лицо волосы и если бы не шел, сутулясь и прихрамывая. Вдобавок сел я в тени оконного ставня. Едва мы расположились, я закрыл ставни и запер их, но посетители заорали, требуя снова открыть.
– Зачем они все здесь? – спросил Сердик.
– Довершили завоевание Восточной Англии. И ждут, когда корабли отвезут их на родину.
Последнее наверняка было неправдой, но эту историю, без сомнения, распространили в близлежащих городках, и Сердика она устроила.
– Деньги у вас есть? – раздался грубый голос.
Свитун выложил немного серебра на бочку.
– Эль найдется? – осведомился он у человека, подошедшего к нам. Я не поднял головы.
– Эль, жратва и девки, ребята. Вам чего?
Шлюхи работали на чердаке, куда попадали по лестнице из середины зала. Группа шумных постояльцев занимала столик прямо под лестницей. Они одобрительно орали и стучали по столу, когда очередная девчонка спускалась или поднималась.
– Внимание, – предупредил я своих людей, – эти парни ищут ссоры. Не позволяйте им зацепить вас.
– А если они спросят, кто мы такие? – Осви нервничал.
– Мы – слуги архиепископа Эофервикского, – напомнил я. – Едем в Лунден прикупить шелков.
Я решил, что легенда, рассказанная Ренвальду, на берегу не сработает. Люди станут расспрашивать, где живет родня моей жены, а убедительного ответа у меня не имелось. Лучше было представиться чужаками, и Осви нервничал не зря. Народ в «Гусе» вел себя с уверенностью воинов, хорошо знающих друг друга, любящих покрасоваться и презирающих чужаков. А еще они были либо пьяны, либо успешно приближались к этому состоянию. Скоро начнутся драки, но я надеялся, что дружинники не станут задирать слуг Церкви.
Раздались громкие крики – приветствовали спускающегося по лестнице человека. Это был крупный, широкоплечий мужчина с коротко стриженными светлыми волосами. Он спрыгнул со ступени на ближайший стол и поклонился обществу сначала в одном направлении, затем в другом.
– Его зовут Хротард, – пробормотал я.
– Господин, ты его знаешь? – Сердик был впечатлен.
– Не называй меня господином! – рявкнул я. – Да, знаю. Это один из псов Этельхельма.
Меня удивило, что Хротарда не оказалось вместе с Брайсом в Нортумбрии. Я его знал, потому что он был помощником Брайса, когда тот предпринял попытку убить молодого Этельстана в Сирренкастре. Попытку, провалившуюся благодаря моему вмешательству. Хротард был таким же, как Брайс: свирепый боец, исполняющий веления хозяина без малейших угрызений совести.
Хротард ухмыльнулся товарищам.
– Двух красоток я измотал, парни! – объявил он. – Но для вас созрела маленькая датская слива!
Снова зал наполнили приветственные вопли.
– Когда станет потише, – обратился я к Свитуну, но замолчал, едва загнанная служанка принесла чашки и кувшин с элем. Выждав, когда она удалится, лавируя между лавками и уклоняясь от шлепков, я продолжил: – Стихнет гвалт, и тогда ты поднимешься к девкам. – (Свитун осклабился, но промолчал.) – Выуди из девчонок, что им известно. Действуй осторожно. Не дай им понять, что заинтересован, просто разговори их.
Ради этого мы сюда и пришли – с целью вызнать, что зреет в этом далеком портовом городке на восточном краю Британии. Едва ли шлюхам многое известно, но нам могли пригодиться любые крохи сведений. Уже просто прибыв сюда, я кое-что выяснил. Город полон воинов, которым давно пора было вернуться домой. Вехи в коварном русле обозначают настоящий фарватер, а не призваны завлекать вражеские корабли на мель. Это значит, что новые правители порта ожидают подхода еще большего количества судов и не хотят подвергать их риску. А настоящим правителем города является – в этом я не сомневался – Этельхельм. И Этельхельм спит и видит, как отомстит мне.
И я знал, в чем заключается его месть.
Не представлял только, как именно он намерен ее осуществить.
– Господи, да вы поглядите! – воскликнул Сердик.
Он смотрел в окно, и это зрелище привлекло внимание и других посетителей, высыпавших в двери и уставившихся на реку.
На ней появился корабль.
Никогда я не видел такого корабля. Он был белым! Доски его корпуса либо выбелило солнце, либо, что более вероятно, они были окрашены известью. На ватерлинии белый цвет стал тускло-зеленым: похоже, известь смыло штормовыми волнами. Судно было длинное и красивое, датской постройки, но явно находилось в руках саксов, потому как на высоком штевне установили отливающий серебром крест. Парус был подтянут к рее, но даже так было видно, что он соткан из белого полотна. Флаг обернулся вокруг снасти, поэтому бессильно свисал, но когда рулевой направил корабль к свободному месту у пристани, стяг сам размотался и гордо заполоскал, указывая на восток. На темном фоне полотнища был изображен белый олень в прыжке.
– Лорд Этельхельм, – пробормотал Свитун.
– А ну, затихли! – Хротард подошел к двери, увидел корабль и рявкнул, обращаясь к хмельным посетителям, вышедшим из таверны поглазеть: – Выкажите уважение!
Я встал на скамью, чтобы наблюдать поверх голов за прибытием «гостя». Кое-кто, стоило судну замедлить ход, срывал с голов шапки. Корабль, поймал я себя на мысли, был прекрасен. Словно призрак вплывая в неподвижную воду между двумя пирсами, он оставлял за кормой лишь едва заметный след. Обводы его были идеальны, доски обшивки корабелы скроили так, что судно словно покоилось на воде, а не взрезало ее. Весла взмахнули в последний раз, после чего их втянули через порты внутрь корпуса, а рулевой мастерски вписал корабль в зияющий проем. На причал полетели концы, судно подтянули и аккуратно пришвартовали.
– «Эльфсвон», – восхищенно произнес кто-то.
Белая лебедь то есть. Хорошее название. Гребцы, ссутулившись, сидели на банках. Они изрядно потрудились, чтобы гнать свою «лебедь» встречь усиливающемуся ветру и яростным волнам, вливающимся в речное устье. За ними, на корме, я заметил группу воинов в шлемах, кольчуги которых скрывали бордовые плащи. Они попрыгали на причал, с корабля им подали щиты. Воинов было шестеро. Есть ли в их числе Этельхельм?
Два раба притащили деревянные сходни и перекинули их через узкий прогал между кораблем и пирсом. В середине палубы возвышалась груда ящиков и бочек, отчасти скрывающая пассажиров, готовящихся сойти на берег. Затем появились два священника и прошли по сходням. За ними – группа женщин, у всех лица были закрыты капюшонами. Женщины и попы в ожидании остановились на пристани.
Высокий мужчина в шлеме с черным конским хвостом на гребне и в черном плаще решительным шагом прошел по сходне. Не Этельхельм, поскольку был выше ростом. Я заметил блеск золота на шее, когда он обернулся, чтобы помочь последнему пассажиру. То оказалась девушка. Она была в белом платье и без головного убора, так что длинные светлые волосы трепались на крепнущем ветру. Девица была статная, но явно пугливая: достигнув середины сходни, она пошатнулась. На удар сердца мне показалось, что ее ждет падение в воду, но воин в шлеме с конским хвостом схватил ее за руку и благополучно свел на пристань.
Толпившийся у таверны народ выразил свое одобрение, хлопая в ладоши и топая ногами. Шум, похоже, удивил девушку. Она повернулась, и при виде ее лица у меня перехватило дыхание. Она была молода, с голубыми глазами, бледная, с чистой кожей, широким ртом, красивая и бесконечно несчастная. По моей прикидке, ей исполнилось тринадцать или четырнадцать – явно еще не замужем, иначе не распускала бы волосы. Две женщины завернули ее хрупкую фигурку в подбитый мехом плащ, затем одна из них накинула на длинные волосы девицы капюшон. Высокий взял красотку под руку и повел прочь от пристани. Попы и женщины потянулись следом, всю эту процессию охраняли шесть воинов-копейщиков. Склонив голову, девушка пошла в направлении таверны.
– Скажите, Христа ради, это кто такая? – спросил Свитун.
– Да это же Эльсвит! – отозвался один из людей за окном, услышавший вопрос.
Высокий мужчина с конским хвостом на шлеме шел рядом с Эльсвит, возвышаясь над ней по меньшей мере на голову. Он бросил взгляд в нашу сторону, и я инстинктивно отпрянул в тень. Он меня не заметил, но я его узнал.
– А кто такая Эльсвит? – продолжал любопытствовать Свитун, пожирая глазами закутанную в плащ фигурку. Подобно всем собравшимся у причала, он был заворожен ею.
– Ты откуда свалился-то? – спросил местный.
– Из Нортумбрии.
– Это младшая дочь лорда Этельхельма. И вам, северным крысам, пора к ней привыкать.
– Мне к такой привыкнуть труда не составит, – восторженно пробормотал Свитун.
– Потому что бедной девочке предстоит жить в вашей вонючей стране.
Человеком, сопровождавшим Эльсвит, был Вальдер, военачальник моего кузена.
У моего кузена не было жены.
Этельхельм разработал очень тонкий план мести. Он собрался прибрать к рукам Беббанбург.
Глава восьмая
Спать мы устроились на куче гнилой соломы в пустующем стойле конюшни «Гуся», разделив это зловонное пространство еще с шестью посетителями. Чешуйка рубленого серебра обеспечила нам завтрак из твердого как камень хлеба, кислого сыра и жидкого эля. Раскаты грома заставили меня посмотреть на небо, но, хотя ветер оставался сильным, а серые тучи ползли низко, дождя не было, как и признаков бури. Тут я сообразил, что принял за гром звук, производимый пустыми бочками. Их перекатывали по улице за двором таверны. Я подошел к калитке и увидел людей, толкающих с полдюжины здоровенных бочек прочь от пристани. За ними шел человек, который вел цепочку мулов, груженных мешками с солью.
Подозвав Свитуна, я дал ему серебро.
– Проведешь день здесь, – велел я, имея в виду «Гуся». – В драку не лезь. Не напивайся. Никакой похвальбы. И держи ухо востро.
– Да, го… – Он успел вовремя остановиться, не произнеся слово «господин».
Свитуну нравилось называть меня дедушкой на людях, но, когда мы оставались одни, для него оказалось почти невозможным не обращаться ко мне «лорд» или «господин». А в тот момент во дворе, кроме нас, топталось еще десятка два людей. Кто-то умывался из конской поилки, другие пользовались уборной, примыкающей к восточной стене. Уборная представляла собой просто глубокую канаву с деревянной скамьей наверху. Предполагалось, что дерьмо из канавы будет смываться водами потока. Вонь стояла жуткая.
– Пусть девки болтают, а ты слушай!
– Хорошо, го… И вот еще… – Он помялся и опустил взгляд на серебряные шиллинги. Моя щедрость явно изумила его. – А будет правильно, если я…
– Они ничего не скажут тебе, пока ты им не заплатишь. А платишь ты им не за беседу, так ведь?
– Так, го…
– Тогда исполняй свой долг.
Я сильно сомневался, что кто-то из девок уже проснулся, но Свитун едва не бегом помчался в главный зал таверны.
Осви выглядел обиженным:
– Я бы мог тоже…
– Сможешь еще, – перебил его я. – Вечером наступит твоя очередь. К тому времени Свитун выдохнется. А теперь давай уберемся подальше от этого смрада.
Меня интересовало, куда катили те бочки. Ответ нашелся быстро. Выйдя со двора таверны через заднюю калитку, мы не сделали и тридцати шагов, как услышали визг. На широкой улице, ведущей на восток, в поля, группа мясников забивала свиней. Двое орудовали топорами, остальные ножами и пилами. Животные верещали, предугадывая свою судьбу. Взлетали топоры, фонтаны крови били в стены домов, стекая в уличные канавы. Облизывались собаки, вороны расселись на крышах, женщины старались собрать свежую кровь в горшки и котлы, чтобы потом смешать с овсом. Мясники работали грубо, отсекая лопатки, окорока, подчеревки и выпуская потроха. Отрубленные куски швыряли людям, которые укладывали их в бочки слоями, пересыпая солью. Кидали и рульки, а заодно почки, но большую часть туши оставляли. Головы, кишки, легкие и сердце выбрасывались, и собаки грызлись за них, женщины старались перехватить, что можно. А визжащих свиней все гнали и гнали, чтобы обрушить им на череп удар тупого лезвия. То, что головы и сердца выбрасывались, свидетельствовало о спешке.
– Неправильно это, – пробормотал Сердик.
– Выкидывать головы? – спросил я.
– Свиньи, они умные, лорд… – Он осекся. – Прошу прощения. Мой отец держал свиней и всегда говорил, что они умные. Свиньи знают! Когда хочешь забить свинью, ее надо взять врасплох. Так будет по-честному.
– Да это всего лишь свиньи! – презрительно бросил Осви.
– Неправильно это! Они знают, что происходит.
Я не мешал им спорить. Мне вспомнились слова лазутчика Этельфлэд, отца Кутвульфа, который утверждал, что флот выйдет в море не раньше праздника святой Энсвиды, а до него оставалось еще несколько недель. Но если я распространяю легенды, чтобы сбить с толку врагов, то почему так не может поступить Этельхельм? В этом безумном забое есть хоть какой-то смысл, только если корабли выйдут в море значительно раньше праздника святой Энсвиды. Быть может, через несколько дней? А то и сегодня! Зачем еще приплыла Эльсвит? Едва ли отец станет неделями томить ее в этом затрапезном городишке в Восточной Англии. Как и держать так долго без дела своих воинов.
– Идем в гавань, – сообщил я Осви и Сердику.
В куче хвороста у таверны я подыскал себе корявую палку и прохромал мимо «Гуся», опираясь на нее и старательно сутулясь. Это замедляло наше продвижение, ясное дело, но я надеялся, что так никто не заподозрит в колченогом старике с согбенной спиной Утреда Властелина Войны. Перебираясь через неровную щель между берегом и причалом, я позволил Сердику поддержать меня под локоть. Палка стукнула по доскам, а когда Сердик отпустил меня, я слегка пошатнулся. Здесь ветер ощущался сильнее, он гудел в корабельных снастях и гнал по поверхности реки белые барашки.
Длинная пристань тянулась вдоль берега реки, а два пирса уходили от нее. То были шаткие конструкции, так переполненные судами, что большинство пришвартовали борт к борту, а местами три корабля вообще соединили – становившиеся с внешней стороны швартовались к борту того судна, что стояло ближе к причалу. «Эльфсвон» оказалась посередине пристани, с командой из дюжины человек, ночевавших, как я понимал, на борту. В городе места было не найти – все таверны забиты. Если Этельхельм, или кто уж там командует этими войсками, не даст вскоре приказа выступать, не миновать беды. Праздные люди опасны, особенно если эти праздные люди имеют эль, шлюх и оружие.
Большая часть кораблей была, по моим прикидкам, торговыми судами. Их отличали пузатый трюм и более низкие, чем у боевых, нос и корма. Некоторые выглядели покинутыми. Одну из посудин наполовину залило водой, ее неухоженные доски почернели. На ее рее не было паруса, оторвавшуюся снасть трепало ветром, но тем не менее к ней было причалено еще одно судно. Другие «купцы» были нагружены бочками и ящиками, аккуратно сложенными в середине, и на каждом таком судне на борту присутствовало человека три или четыре. Я насчитал четырнадцать «торговцев», готовых выйти в море. Стояли тут и боевые корабли: длинные и узкие, грозные на вид. У большинства, как у «Эльфсвон», на штевне возвышались кресты. Таких, считая «Эльфсвон», насчитывалось восемь, все с командой на борту и по преимуществу с чистой ватерлинией. Я помедлил у одного из таких, вглядываясь в пенную воду, и заметил, что корабль недавно вытаскивали на берег и скоблили, удалив с днища нарост из водорослей. Чистое днище помогает кораблю развивать высокую скорость, а скорость выигрывает сражения на море.
– Чего таращишься, калека? – спросил меня моряк.
– Благослови тебя Господь! – отозвался я. – Благослови тебя Господь!
– Отваливай и сдохни, – буркнул матрос и перекрестился.
Встреча с калекой предвещает несчастье. Ни один мореход не пойдет по доброй воле в море с калекой на борту, и даже если такой просто приблизится к судну, это может разбудить злого духа.
Первую часть приказа я исполнил, заковыляв дальше по пирсу. На корабле я насчитал шестнадцать пар банок, что означало тридцать два гребца. «Эльфсвон» и два корабля, пришвартованных спереди и сзади от него, были еще больше. Допустим, по пятьдесят человек на борту у каждого. Получается восемь боевых кораблей Этельхельма способны нести четыреста воинов, а еще их можно разместить и на торговых судах. Целая армия.
И я не сомневался, куда нацелена эта армия. На Беббанбург. Кузен мой был вдовцом, вот Этельхельм и подыскал ему невесту. Мой кузен подыхает с голоду, вот Этельхельм и везет ему еду. У кузена не хватает людей для защиты стен Беббанбурга, вот Этельхельм и посылает ему воинов.
Но что желает олдермен получить взамен? Он становится господином Северной Нортумбрии, и его прославляют как героя, изгнавшего скоттов с саксонской земли. Он получает надежную крепость, откуда можно напасть на королевство Сигтригра с севера. Эта атака заставит моего зятя разделить войска, когда Эдуард вторгнется в страну с юга. А еще в руках олдермена оказывается твердыня столь мощная, что он будет способен открыто противостоять и самому Эдуарду Уэссекскому. Может потребовать лишить Этельстана права наследования, или же вся Северная Англия поднимется против Уэссекса. И, что для него, наверное, особенно сладко, Этельхельм отомстит мне.
– Доброе утречко! – окликнул нас дружеский голос. Я увидел Ренвальда, мочащегося с края пирса. – Погода все еще поганая!
Он со своей командой ночевал на борту «Ренснэгл», пришвартованной к фризскому «купцу». На корме «Ренснэгл» натянули кусок парусины, чтобы обеспечить команде защиту от ветра.
– Простоишь тут пару дней? – осведомился я.
– А ты хромаешь! – заметил он, нахмурившись.
– Просто что-то в бедро вступило.
Корабельщик посмотрел на низкие тучи:
– Простоим, пока погода не переменится. Пройдет дождь, ветер уляжется, и мы двинемся дальше. Нашел своих родных?
– Не уверен, что они тут еще обитают.
– Буду молиться, чтобы ты их разыскал, – щедро пообещал Ренвальд.
– Если мне придется возвращаться назад, на север, ты нас возьмешь? – спросил я. – Я заплачу.
Он хмыкнул:
– Я иду в Лунден! Но в отправляющихся на север кораблях недостатка нет! – Моряк снова поглядел на тучи. – К завтрашнему дню их, скорее всего, снесет. Так что мы уйдем завтра поутру с отливом. Дадим погоде время устояться.
– Я тебе хорошо заплачу. – Во мне зарождалось опасение, что вернуться к Хамбру мне потребуется раньше, чем я рассчитывал, а Ренвальду я привык доверять.
Корабельщик не ответил, потому что пристально вглядывался в море.
– Господь милосердный! – воскликнул он.
Я повернулся и увидел, что в реку входит корабль.
– У бедолаги явно была не самая приятная ночка, – пробормотал Ренвальд, осеняя себя крестом.
Под темным небом приближающийся корабль казался черным. Он был военный, длинный и низкий, с подобранным к рее парусом, и поднимался вверх по течению на веслах. Корабль выглядел потрепанным: с клочьями парусины и рваными снастями, развевающимися на ветру. Высокий нос венчал крест, на котором полоскал длинный черный вымпел. Судно повернуло к пирсу, короткие волны с белой пеной разбивались о его нос, а усталые гребцы сражались против ветра, течения и отлива.
Рулевой направлял черный корабль на «Эльфсвон», и я ожидал, что команда последней посоветует чужаку отвернуть, но, к своему удивлению, обнаружил, что матросы готовят причальные концы. Концы были приняты, весла убрали, вновь прибывшего подтянули к борту более крупного белого судна.
– Важные гости, – пробормотал Ренвальд с завистью, затем покачал головой. – Прости, но я иду в Лунден! А ты найдешь корабль, отправляющийся на север.
– Надеюсь, – отозвался я и побрел по пирсу поглядеть, кого только что доставил темный корабль.
– Господь да благословит вас всех! – раздался резкий голос, достаточно сильный, чтобы перекрыть вой ветра и крики чаек. – Во имя Отца, Сына Его и еще одного, благословляю вас!
В Дамнок прибыл Иеремия.
Иеремия, чокнутый епископ, который был вовсе не епископ, и не исключено, что даже не чокнутый, мой вассал, плативший мне дань как властелину Дунхолма. Тот самый, который принес мне пятнадцать серебряных шиллингов, а затем помочился на них. Настоящее его имя было Дагфинр Гундарсон, но ярл Дагфинр Датчанин обратился в епископа Иеремию из Гируума и вот теперь, когда его замызганный корабль причалил к борту нарядной «Эльфсвон», он появился на палубе в епископском облачении и с епископским посохом. Обычно такой посох представляет собой не более чем загнутую палку пастуха, но у посоха Иеремии крюк был серебряным.
– Бог даст вам здоровья! – вещал он, а ветер трепал его длинные белые волосы. – Бог даст вам крепких сыновей и плодовитых жен! Бог даст вам много зерна и сочных плодов! Да умножит Господь ваши стада и отары! – Иеремия воздел руки к мрачным небесам. – Молю тебя об этом, Господи! Ниспошли благословение свое на этот народ, и пусть великая милость твоя мочой прольется на их врагов!
Пошел дождь.
Меня удивляло, что его не было так долго, и вот он начался. Сперва посыпались крупные капли, но они быстро перешли в яростный ливень. Иеремия закудахтал, потом заметил меня. Узнать не узнал, разумеется, ведь я нахлобучил капюшон, а смотреть ему приходилось через струи дождя. Он видел только стоящего на пирсе согбенного калеку и тут же указал посохом на меня:
– Исцели его, Боже! Пролей благодать твою на этого бедолагу! – Его голос прорывался даже через шум ливня. – Распрями его, Господи! Сними с него проклятие! Прошу тебя о сем во имя Отца, Сына Его и еще одного!
– «Гудс Модер», – пробормотал я.
– Что, господин? – не понял Сердик.
– Так называется его корабль, – сказал я. – «Матерь Божья». И не зови меня господином.
– Прости.
Мне рассказывали, что «Гудс Модер» представляет собой развалину, наполовину сгнивший корабль с разошедшимися швами и гнилым такелажем, и что она затонет даже от ряби на реке. Но судно не выдержало бы плавания в такую погоду, не будь оно отремонтировано. Иеремия просто желал, чтобы оно имело вид потрепанного и неухоженного. На мачте болтались порванные снасти, но под ними я видел исправный и устойчивый корабль. Боевой корабль. Отвернувшись от меня, Иеремия перебрался на палубу «Эльфсвон», сопровождаемый четверкой своих дружинников, все в кольчугах и в шлемах. Прокладывая путь по пристани, он продолжал молиться или проповедовать, но я его больше не слышал. Мы двинулись за ним.
Дождь лил страшенный, потоки стекали с крытых соломой крыш домов и запружали улицы. Иеремия не обращал внимания и разглагольствовал на ходу. Двое дружинников Этельхельма встретили его и провели мимо «Гуся». У таверны он остановился и принялся кричать в открытую дверь.
– Алкатели вина и потаскух! – ревел чокнутый епископ. – Писание возбраняет и то и другое! Покайтесь, презренные сыны Вельзевула! Вы, жрущие вино и трахающие шлюх! Покайтесь!
Посетители в изумлении таращились через дверь «Гуся» на тощего, вымокшего до нитки епископа в его парадном облачении и укоряющего их.
– «У кого вой? У кого стон?.. У тех, которые долго сидят за вином!»[7] Таково слово Божье, мерзкие алкающие пропойцы! «Глаза твои будут смотреть на чужих жен!»[8] Это в Писании сказано! Поверьте мне: я смотрел на чужих жен, но милостью Божьей раскаялся! Был очищен! Спасен от чужих жен!
– Ублюдок спятил, – буркнул Сердик.
Я не был так уверен. Этому спятившему ублюдку удалось каким-то образом пережить правление Бриды в Нортумбрии. Она христиан люто ненавидела, но Иеремия уцелел в ходе ее кровопролитной кампании против его Бога. У него имелся в Гирууме форт, но он ему так и не пригодился. Возможно, думал я, Брида распознала в нем собрата-безумца, а быть может, почуяла, что религиозность Иеремии не более чем уловка.
Один из дружинников Этельхельма взял Иеремию под локоть и повел куда-то мечущего молнии пророка. Видимо, в дом с горящим очагом. Следуя за ними, мы миновали улицу, где дождь смыл со стен свиную кровь, и вышли на окраину, где стоял на возвышении крепкой постройки главный дом. Вполне добротный, с крутой крышей и толстой кровлей, и достаточно большой, по моим прикидкам, чтобы вместить сотни две пирующих. Рядом с ним располагались конюшни, хранилища и амбар. Эти здания образовывали внутренний двор. На воротах стояли два копейщика в бордовых плащах Этельхельма. Иеремию проводили внутрь. Я сомневался, что нас пустят, да и не желал входить из риска быть узнанным. Зато под крытым соломой навесом у амбара пряталась от ливня группа нищих, и я присоединился к ним. Осви я отослал в «Гуся», а Сердика оставил при себе.
Мы ждали. Сидели на корточках среди скопления безногих, слепых, лопочущих нищих. Одна из женщин, лицо которой сплошь покрывали сочащиеся язвы, подползла к дверям дома, но один из стражей пинком вернул ее назад.
– Вам сказано ждать здесь! – рявкнул копейщик. – Будьте благодарны, что его светлость вам это позволил.
Его светлость? Неужели Этельхельм здесь? Если так, мой приезд в Дамнок – страшная ошибка: не потому, что он может меня узнать, просто его прибытие в город – верный знак скорого отплытия флота, и пока я буду добираться до своих кораблей и воинов, он уже попадет в Беббанбург. Я дрожал от переживаний и ждал.
Дождь стих только за полдень. Ветер еще налетал порывами, но утратил большую часть силы. Из дома вышли две собаки, пошлепали по грязи и лужам, потом задрали лапы у столба. Девушка вынесла двум стражам кружки с элем, поболтала и посмеялась с ними. Поверх намокших крыш домов я видел, как плывет рыбачья шаланда, парус ее туго надувал пронзительный ветер. В далеких волнах отразилось бледное солнце. Погода улучшалась, а значит, флот Этельхельма может выйти в море.
– На колени, эрслинги! – заорал вдруг на нас караульный. – Если у вас есть коленки, понятное дело! А если нет, склоняйтесь, кто как умеет! И постройтесь в линию!
Из дома появилась многочисленная группа. Тут были воины в красных плащах, два попа. А потом я увидел Этельхельма, дородного и добродушного. Он обнимал одной рукой дочь, которая подбирала подол белого платья, чтобы не выпачкать его в грязи. Вид у нее по-прежнему был несчастный, хотя даже это не могло испортить ее нежной красоты. Эльсвит была бледна, лицо без кровинки, а из-за худобы казалась хрупкой, вопреки высокому росту. С другой стороны от нее шел Вальдер, воин моего двоюродного брата. На широкие плечи он набросил черный плащ, под которым скрывалась кольчуга. Шлема не было. За спиной Вальдера топал Хротард, этот пес Этельхельма, и ржал над какой-то отпущенной только что олдерменом остротой. Последним появился Иеремия во всем блеске своего намокшего епископского облачения. Я набрал пригоршню грязи и втер в лицо, потом позаботился поглубже надвинуть на глаза капюшон.
– Подавать нищим – наша обязанность, – услышал я слова подходящего к нам Этельхельма. – Если мы хотим снискать милость Божью, нам следует выказывать милость по отношению к самым обделенным его детям. Когда станешь властительницей Севера, милая, не забывай о милосердии.
– Не забуду, отец, – безжизненно отозвалась Эльсвит.
Я боялся поднять взгляд. Видел сапоги Этельхельма из мягкой кожи, украшенные серебром и перепачканные грязью, видел матерчатые туфли его дочери, прекрасное шитье которых покрывали черные пятна.
– Да благословит тебя Бог, – проговорил Этельхельм, роняя серебряный шиллинг в ладонь моего соседа.
Я выставил обе руки, держа голову склоненной.
– От чего ты страдаешь? – спросил олдермен. Он стоял прямо передо мной.
Я молчал.
– Отвечай его светлости! – рявкнул Хротард.
– Он… он… он… – забормотал Сердик, располагавшийся рядом.
Читать бесплатно другие книги:
