Несущий огонь Корнуэлл Бернард

Глава седьмая

– Мы перебираемся во Фризию, – сообщил я Эдит.

Та только удивленно воззрилась на меня.

Я приехал на север, в Эофервик, где провел одну ночь, пируя с Сигтригром, моей дочерью, всем честным народом и новым архиепископом Хротвердом. Он и впрямь показался человеком достойным. Когда я рассказал ему о западне в Хорнкастре, он вздрогнул.

– Лорд Утред, похоже, Бог на твоей стороне, – пробормотал он негромко, – ты вырвал мир прямо из клыков войны.

– Какой бог? – поинтересовался я.

Он рассмеялся и спросил, как, по моему мнению, будут развиваться события в Беббанбурге. Я ответил так же, как и Финану: что приступ обойдется Константину слишком дорого, но ему вряд ли есть нужда бросать войска на крепостные стены, если голод проделает эту работу за него. Хротверд печально покачал головой.

– Получается, что если монастырь святого Кутберта отстроят, населять его будут шотландские монахи.

– Это огорчает тебя? – спросил я.

Он поразмыслил над ответом.

– Не должно, – произнес прелат наконец. – Они будут людьми благочестивыми, уверен в этом.

– Но ты лишишься денег от паломников, – заметил я.

Ему это возражение понравилось; вытянутое его лицо просияло, и он указал на меня гусиной ножкой:

– Лорд Утред, тебе нравится думать о нас плохо!

– Но я ведь прав, не так ли?

Он покачал головой:

– Линдисфарена – место святое. Молитвенный остров. Я буду рад назначить на него нового аббата, если Господь сподобит, но исключительно потому, что хочу быть уверен: этот человек достоин святыни и не посрамит Божью церковь. А человек достойный не может быть алчным, лорд Утред, какого бы мнения ты ни придерживался.

– Сдается мне, епископ Иеремия питает мечты стать этим новым аббатом, – напомнил я лукаво.

Хротверд рассмеялся:

– Бедолага! Как там его прозвали – чокнутым епископом? – Прелат хмыкнул. – Кое-кто уговаривает меня отлучить его, но какой от того прок? Он впал в прискорбное заблуждение, не сомневаюсь, но, в отличие от иных, кого я знаю, – тут он насмешливо покосился на меня, – поклоняется единому Богу. Думаю, он безобиден. Тяжко ошибается, конечно, но безобиден.

Мне он понравился. Как и отец Пирлиг, этот человек нес веру легко, при этом его набожность, доброта и честность были очевидны.

– Я буду молиться за тебя, – пообещал он на прощание, – нравится тебе это или нет.

За время краткого пребывания в столице я не пытался увидеться с Бергом, но дочь сообщила мне, что он купил три корабля и ремонтирует их на верфи неподалеку от таверны «Утка». Вернувшись в Дунхолм, Берг рассказал Эдит про эти суда и про мои планы добраться морем до Фризии. Была ночь, беседа шла в доме, построенном мной над главными воротами. При свете дня из дома открывался прекрасный вид на юг, но теперь видно было только зарево костров городка, лежавшего ниже крепости, да искры бессчетных звезд, рассеянных по небу. Дом представлял собой небывалую затею. В качестве опоры для него понадобились туннель с воротами, по бокам от туннеля располагались две палаты: одна использовалась для размещения слуг, другая – для охранявших ворота караульных. Из комнаты для слуг в наши личные покои вела лестница. Я гордился ею. Настоящая редкость! Разумеется, в каждом городе, где сохранились римские постройки, имелись лестницы на крепостные стены, но в жилых домах подобное встречалось нечасто. Во многих усадьбах имелся второй этаж – помосты, на которых мы обычно спали, и взобраться на них можно было по приставным лестницам, иногда по наклонным сходням. Меня всегда приводили в восторг лестницы в римских постройках, и я распорядился возвести такую же, хотя, надо сказать, в Дунхолме она была деревянная, а не из гладко обтесанного камня. Строительство нашего дома над туннелем ворот привело к тому, что над подходящей к ним дорогой пришлось возвести новую стену, и, поскольку на ее высоком парапете размещались часовые, я старался говорить тише. Но не настолько тихо, чтобы нас не могли подслушать.

– Фризия! – повторила Эдит.

– У побережья Фризии есть острова, – пояснил я. – Захватим один, возведем крепость и обоснуемся на нем.

На ее лице я читал смесь недоверия и разочарования.

– Фризия – страна христианская, – заверил ее я. Моя жена была христианка и, вопреки всем моим увещаниям, так и не обратилась к почитанию древних богов. – Ну, по большей части христианская, – уточнил я. – Она не покажется тебе чужой. Тамошний язык так похож на наш, что ты будешь все-все понимать!

– Но… – Она обвела рукой опочивальню, освещенную тонкими свечами, свет которых падал на тканые занавеси, на большой шерстяной ковер и кипу шкур, служившую нам постелью.

– Слишком много я наделал врагов, – признался я уныло. – Этельфлэд умирает, так что защитить меня будет некому. Западные саксы меня не любят, Этельхельм ненавидит, мой кузен расселся в Беббанбурге, как жирная жаба, а Константин только и мечтает прищелкнуть меня, словно вошь.

– Сигтригр… – заикнулась было она.

– Обречен, – отрезал я. – Саксы нападут если не в следующем году, так годом позже. Может, ему и удастся отбиваться пару месяцев, но дальше-то что? Они продолжат напирать, а Константин ухватился за шанс и приберет к рукам еще больше земель на севере Нортумбрии.

– Но Сигтригр рассчитывает на твою помощь! – возразила она.

– Ее-то я как раз и окажу, – отрезал я. – Мы создадим новую страну во Фризии. Ему всегда будут там рады!

– Сигтригр знает о твоих планах?

– Конечно знает.

Я услышал скребущий звук за окном, выходящим на дорогу. Видимо, его издал наконечник копья, задевший калитку на парапете. Я предположил, что кто-то прислушивается к нашему разговору.

Эдит снова обвела взглядом опочивальню со всеми ее удобствами.

– Я в Дунхолме уже прижилась, – с тоской протянула она.

– Отдам его Ситрику. Он Дунхолм знает, родился здесь и вырос, его отец когда-то владел им.

Ситрик был незаконнорожденным сыном ярла Кьяртана Жестокого, в детские мои годы бывшего злейшим моим врагом. Ситрик не унаследовал дурных наклонностей отца, зато в воинском таланте ему не уступал. Начав моим слугой, он стал теперь одним из моих самых доверенных военачальников.

– Некоторое количество воинов оставим с ним, – продолжил я. – Стариков по большей части, а он может подобрать и обучить новых. Все они будут христиане, ясное дело: как здесь установится власть саксов, места для язычников не останется.

– А как же Беббанбург? – поинтересовалась Эдит.

– Год назад я думал, что у меня появился шанс взять его, – безрадостно ответил я. – А теперь? Кузен удерживает крепость, Константин хочет ее захватить. С кузеном-то я как-нибудь справился бы, а вот разбить скоттов будет потруднее. Стар я стал, любовь моя, и не могу сражаться вечно. – Я помолчал и наполовину повернулся в сторону укреплений. – Только не говори никому. До поры.

Естественно, на следующий день весь Дунхолм знал о моих планах.

Нам предстояло плыть во Фризию.

* * *

Я доверял Эдит. Кое-кто считал это глупостью с моей стороны, поскольку некогда она была моим врагом, но теперь Эдит стала мне не тлько другом, но и женой, а как может любовь существовать без доверия? Поэтому позже ночью, убедившись, что нас не могут подслушать, я рассказал ей правду. Первый наш разговор предназначался для тех, кто мог уловить наши голоса, находясь снаружи, и я знал, что со временем его содержание донесут моему двоюродному брату.

Поначалу он наверняка не поверит, но эту историю будут передавать раз за разом, а свидетельств в пользу ее подлинности хватит с головой. Она не заставит его утратить бдительность, но посеет семена сомнения. И этого вполне достаточно. Если я ошибся и Эдит не стоило доверять, я избавлю его от сомнений. Он будет точно знать, что я иду.

Эдит была верна мне. Кто знает, сколько на моем пути встретилось предателей?

Кого-то я вычислил и повесил на ближайшем дереве. Но только после того, как скормил им ложь, которую они передали моим врагам. Тем не менее уверен, что многие другие остались нераскрытыми. Я, разумеется, смотрел в оба. Следил за теми, у кого завелось внезапно больше золота или серебра, чем им полагалось, или чьи жены вдруг начали щеголять в роскошных платьях с красивой вышивкой; за людьми, которые отводили взгляд или которые стояли уж очень близко, пока я болтал с Финаном или с сыном. Наблюдал за такими, кто выказывал слишком много внимания Эдит, чьи слуги чересчур дружески держались с Рориком, моим личным слугой.

Но я так и не выявил всех, кто предавал меня, как мои недруги не раскрыли всех, кто предавал их.

Я не жалел денег на своих лазутчиков, как и мои враги щедро платили золотом следившим за мной. На меня работали люди, что служили Эдуарду в Винтанкестере, а также виночерпий, клерк и кузнец из хозяйства Этельхельма. Но вот из служивших кузену у меня не было никого. Я пытался найти мужчину или женщину, кто извещал бы меня о событиях внутри Беббанбурга, однако все мои старания не принесли успеха. Зато я получал немало сведений о делах моего кузена от людей, обитавших в разных местах на восточном побережье и даже за морем, во Фризии. Из тех же портовых таверн мне приходилось черпать новости и о Шотландии, потому как при дворе Константина лазутчиками я тоже не обзавелся.

Двоюродный брат, в этом я был уверен, каким-то образом был в курсе моих дел. Быть может, кто-то из моих собственных людей? Или какой-нибудь поп в Эофервике? Или торговец из Дунхолма? Я не знал, кто они, но знал, что эти люди существуют. Был у него, как и у меня, народ, собиравший слухи. У христиан есть чудная привычка исповедоваться во всех своих дурных поступках своим колдунам, а многие из этих чародеев продавали полученные знания. Мой кузен не скупился на пожертвования монастырям и церковникам. Сомневаюсь, что Кутберт, мой слепой поп, брал от него деньги. Кутберт был предан и с удовольствием передавал мне обрывки того, что услышал на исповеди.

– Ты не поверишь, господин! Свитун и жена Видарра! Мне говорили, что она уродина.

– Не то чтобы уродина, но язва.

– Бедный мальчик, ему, видно, совсем приспичило.

Не все, кто доставлял мне сведения, были лазутчиками. Священники, монахи и монахини постоянно обменивались письмами, и многие из них охотно делились новостями, полученными из какого-нибудь отдаленного аббатства. Купцы тоже любили посплетничать. Впрочем, большая часть этих сообщений оказывалась ложной, и они почти всегда устаревали задолго до того, как добирались до Нортумбрии.

Однако теперь, в последующие за встречами в Хорнкастре дни, на меня стали работать и лазутчики Этельстана. Сами они об этом не догадывались. Вероятно, им казалось, что они снабжают сведениями юного принца, терпящего тяготы пребывания у меня в заложниках, но Этельстан обещал передавать мне большую часть их донесений. Принц, разумеется, был христианином, и его сопровождали три священника и шестеро слуг, четверо из которых совершенно очевидно были воинами, выдающими себя за прислугу.

– Ты им доверяешь? – поинтересовался я, пока мы охотились на оленя в холмах к северу от Дунхолма.

Дело было через неделю после моего приезда из Эофервика и, подтверждая слухи об отъезде во Фризию, я велел слугам начинать собирать наши пожитки.

– Я им свою жизнь доверяю, – отрезал Этельстан. – Все это мерсийские воины, им приказала меня защищать леди Этельфлэд.

– А попам?

– Свитреду не верю, а насчет остальных двоих… – Парень пожал плечами. – Они молоды и полны светлых идеалов. Это я попросил их стать моими священниками, мне их никто не навязывал.

Я улыбнулся. Этельстану в том году исполнилось двадцать два или двадцать три, он был не старше тех двух молодых священников.

– А отца Свитреда, выходит, тебе навязали?

– Мой отец. Быть может, он просто передает ему новости?

– Все посылаемые им письма будут читать королевские клерки, – напомнил я, – вполне возможно находящиеся на жалованье у Этельхельма.

– Это я допускаю, – согласился принц.

Свитред был человек немолодой, лет сорока, а то и пятидесяти, с лысой как яйцо головой, проницательными темными глазами и неизменной хмурой гримасой на лице. Ему не нравилось жить среди язычников, и он этого не скрывал.

– Обратил ли ты внимание, что добрая половина моих людей – христиане? – спросил я у него во время нашего путешествия на север.

– Христианин не может служить язычнику, – проворчал Свитред, а потом неохотно добавил «лорд».

– Хочешь сказать, что, служа мне, они перестают быть христианами?

– Я хочу сказать, что тем самым они ставят себя перед необходимостью покаяния.

– У них в Дунхолме есть церковь, – сообщил я ему. – И священник. Разве язычники в Уэссексе или в Мерсии имеют свои храмы?

– Ну конечно нет! – возмутился поп. Ехал он на высоком сером коне, славном животном, и в седле держался ловко. – Можно спросить? – поинтересовался он и, похоже, задумался, как задать свой вопрос.

– Спрашивай, – подтолкнул я.

– Сможете ли вы разместить принца Этельстана с подобающим комфортом?

Его, разумеется, волновал собственный комфорт, но я сделал вид, будто верю, что это забота исключительно о принце.

– Он ведь заложник, – напомнил я. – Поэтому, скорее всего, мы поместим его в загоне для скота или в свинарнике, скуем цепями лодыжки и будем держать на воде и хлебе.

Этельстан, слышавший наш разговор, захохотал:

– Отче, не верь ему!

– А если хоть один западный сакс пересечет границу, – не останавливался я, – я перережу ему глотку. И тебе заодно!

– Господин, это не смешно, – укорил меня отец Свитред.

– С ним будут обращаться как с принцем, каковым он и является, – заверил я попа. – Обеспечат почет, уважение и удобства.

Так все и было. Этельстан пировал с нами, охотился с нами, молился в маленькой церкви внутри дунхолмских стен. С возрастом он стал более набожным. Парень сохранил яростную жажду жизни, тягу к свершениям и обожал от души посмеяться, но теперь, подобно своему деду Альфреду, молился каждый день. И вникал в христианские тексты, внимая наставлениям двух приехавших вместе с ним в Дунхолм молодых священников.

– Почему ты изменился? – поинтересовался я, пока мы поджидали добычу с охотничьими луками на лесной опушке. Из меня стрелок всегда был никудышный, зато Этельстан успел убить двух отличных животных, уложив каждое с одной стрелы.

– Ты, – ответил принц.

– Я?

– Ты убедил меня стать королем, а чтобы я смог стать королем, необходимо Божье расположение.

В лесу громко зашумели листья, я вскинул бровь и наложил стрелу на тетиву, но зверь не появился, и шум утих.

– Чем плохо иметь на своей стороне Тора и Одина?

На это он усмехнулся:

– Я христианин. И стараюсь быть хорошим христианином.

В ответ я лишь буркнул ругательство.

– Господь не вознаградит меня, если я буду поступать плохо, – заявил Этельстан.

– Меня-то боги вознаграждают, – язвительно сказал я.

– Посылая тебя во Фризию?

– А что не так с Фризией?

– Она – не Беббанбург.

– Когда станешь королем, – проговорил я, глядя на деревья, – ты поймешь, что иные чаяния можно исполнить, а другие – нет. Самое важное – научиться отличать их друг от друга.

– Значит, ты не идешь на север, к Беббанбургу? – уточнил принц.

– Я ведь уже сказал, что плыву во Фризию.

– А когда приплывешь… во Фризию, – последнее слово он произнес, выдержав паузу и с нажимом, – то там будет война?

– Лорд принц, там всегда война.

– И сражение… во Фризии, – снова после небольшой заминки, – будет жестоким?

– А других не бывает.

– Тогда ты дозволишь мне сражаться рядом с тобой?

– Нет! – выпалил я более яростно, чем намеревался. – Эта война тебя не касается. Враги, с которыми мне предстоит иметь дело, – не твои враги. И ты мой заложник, поэтому мой долг – оберегать твою жизнь.

Этельстан смотрел на линию деревьев, поджидая добычу, и держал лук наполовину поднятым, хотя стрела по-прежнему была направлена в землю.

– Господин, я многим обязан тебе, – тихо сказал он. – Ты защищал меня, я знаю, и единственный способ отплатить тебе – это помочь в твоих битвах.

– А если ты погибнешь в одной из них, – резко заявил я, – то тем самым я окажу Этельхельму большую услугу.

Он кивнул, признавая справедливость моих слов.

– Лорд Этельхельм хотел поставить меня во главе отряда, посланного в Хорнкастр, – сообщил парень. – Он требовал от отца назначить меня, но тот предпочел Брунульфа.

– Урий Хеттеянин, – пробормотал я.

Он расхохотался:

– А ты хорошо образован!

– Благодаря леди Этельфлэд.

– Моя разумная тетушка, – одобрительно заметил юноша и снял руку с тетивы, чтобы перекреститься и наверняка вознести про себя молитву о скорейшем ее выздоровлении. – Да, Этельхельм полагал, что сможет устроить для меня смерть в битве.

Урий Хеттеянин служил воином у царя Давида, который, в свою очередь, считается героем у христиан. Я спросил про Хеттеянина у отца Кутберта, моего слепого попа и лучшего друга, и тот хмыкнул:

– Урия! Господин, вот так произносится его имя. Урия Хеттеянин. Несчастный был человек!

– Несчастный?

– Женился на красивой женщине, – печально поведал Кутберт. – Одной из тех девушек, на которых посмотришь и не можешь отвести глаз!

– Я знавал парочку таких, – вставил я.

– И был на них женат, – с усмешкой добавил поп. – Так вот. Давид возжелал разделить ложе с женой Урии, поэтому отправил сообщение командиру Урии, чтобы тот поставил беднягу в первый ряд в «стене щитов».

– И он погиб?

– Еще как, господин! Несчастного изрубили в куски!

– А Давид?

– Резвился с его красавицей-женой. От рассвета до заката и снова до рассвета, наверное. Везунчик.

Этельхельм пожелал такой же судьбы для Этельстана. Он хотел упрятать его поглубже в Нортумбрию в надежде, что мы убьем парня.

– Так что если ты воображаешь, будто я стану подвергать опасности твою жизнь в битве, то ты бредишь, – заявил я Этельстану. – Будешь держаться подальше от любых сражений.

– Во Фризии, – напомнил принц.

– Во Фризии, – повторил за ним я.

– Так когда ты отбываешь? – поинтересовался он.

На этот вопрос я ответить не мог. Ждал известий. Я хотел, чтобы мои лазутчики или осведомители Этельстана сообщили мне о намерениях врагов. Кое-кто ломал голову, почему я не иду прямиком под Беббанбург или, если слухи правдивы, не плыву во Фризию. Я же медлил в Дунхолме: охотился, упражнялся с мечом и пировал.

– Чего ты ждешь? – спросила меня как-то раз Эдит.

Мы вдвоем скакали по холмам к западу от Дунхолма, с соколами на запястьях, в сопровождении дюжины воинов, охранявших меня всегда, когда я покидал крепость. Ни один из дружинников не мог слышать наш разговор.

– Я и двух сотен воинов под Беббанбург не приведу, – напомнил я. – А у моего кузена за стенами сидит по меньшей мере столько же.

– Но ты ведь Утред, – преданно провозгласила жена.

Я улыбнулся.

– И кому, как не Утреду, знать мощь укреплений Беббанбурга, – заявил я. – У меня нет желания умирать под ними.

– Так что должно измениться?

– Кузена одолевает голод. Одна из его кладовых сгорела. Поэтому он постарается заручиться чьей-то помощью. Кого-то, кто может доставить ему еду. Только вот берег охраняют корабли Эйнара, и тот, кто повезет в Беббанбург провизию, должен иметь военный флот, чтобы проложить с боем дорогу к морским воротам.

Какое-то время я подозревал Хротверда, но дочь заверила меня, что архиепископ не скупает припасы и не нанимает кормчих, да и личная наша с ним встреча убедила меня, что этот человек говорит правду.

– И когда этот флот отплывет… – начала Эдит, потом остановилась, разгадав мой умысел. – Ах! Понимаю! Твой кузен будет ждать корабли!

– Именно.

– А все корабли похожи один на другой!

Умная она была женщина. Настолько же умная, насколько красивая.

– Но я не могу выйти в море, – пояснил я. – Пока не узнаю, где находится этот флот, кто им командует и когда он отплывает.

То было время ожидания новостей. Я неплохо знал, как обстоят дела в Беббанбурге благодаря разведчикам, посланным мной наблюдать за людьми Константина. Те доносили, что военачальник шотландцев Домналл пока довольствуется тем, что пытается взять крепость измором. Отряды скоттов заняли два форта в римской стене. Оба гарнизона были немногочисленны, поскольку Константину хватало других забот: на севере его страны обитали воинственные норманны, а на западе находилось еще более неуемное королевство Страт-Клота. Чтобы сдерживать оба, требовались войска, поэтому люди Константина и расположились на стене: нужно было придать вес его претензиям на земли Беббанбурга. Ну и затем, разумеется, чтобы предупредить его в случае, если мы двинем войска на север. Короля обеспокоит новость, что перемирие между саксами и Сигтригром продлено на год. Меня же тревожило, что Константин может отдать приказ идти на штурм Беббанбурга, желая опередить нас. Но его шпионы наверняка донесли ему о том, что Сигтригр укрепляет Линдкольн и Эофервик, готовясь к неизбежной после истечения перемирия войне. Нет ни малейшего намека на то, что мы собираемся атаковать отряд Константина. Здравый смысл убедит его в том, что Сигтригр не станет терять воинов в войне с шотландцами, когда ему предстоит куда более опасное столкновение с южными саксами. Константин не против подождать, зная, что крепость неизбежно падет. И быть может, даже поверит в мою легенду про отплытие во Фризию. Он наверняка рассматривает возможность штурма стен Беббанбурга, но осознает, какую огромную цену придется за него уплатить. А новости с юга наводят на мысль, что нет нужды класть десятки жизней ради добычи, которая со временем и так падет к его ногам при помощи голода.

Так что все мы в Британии ждали новостей. То было время слухов, распространяемых шепотом историй, которые выдумывались, чтобы ввести в заблуждение, но иногда оказывались правдой. Купец, торгующий кожами тонкой выделки, бил себя в грудь, что рив Мельдунсбурга, вотчинного города Этельсхельма в Вилтунскире, рассказал ему о планах олдермена вторгнуться в Нортумбрию без оглядки на короля Эдуарда. Священник из далекого Контварабурга сообщал, что Эдуард заключил союз с Константином: оба государя намерены завоевать Нортумбрию и поделить ее между собой. «Кровью самого Христа клянусь, – писал поп, – и уверяю тебя, что война начнется на праздник святого Гунтьерна». День святого Гунтьерна уже миновал, когда письмо дошло до архиепископа Хротверда в Эофервике, но один из его клерков переписал его и передал моей дочери, а та, в свою очередь, переслала мне.

В конце концов необходимые мне сведения поступили от Мереваля, командира ближней дружины Этельфлэд. Мереваль – старый мой друг и преданный сторонник Этельфлэд. Та, как следовало из его письма, велела известить меня, что значительные количества съестных припасов посылаются в восточноанглийский порт Дамнок, где собирается флот. «Она вызнала это благодаря отцу Кутвульфу, который служит мессу у лорда Этельхельма. Госпожа просит тебя не раскрывать его имени. Помимо прочего, отец Кутвульф сообщает ей, что, если соблаговолит Господь, флот лорда Этельхельма выйдет в море после Дня святой Энсвиды».

Звучало вполне достоверно. День памяти святой Энсвиды приходился на конец сбора урожая – период изобилия, и если кто-то намерен обеспечить осажденную крепость продовольствием на год вперед, то последние дни лета – самое подходящее время. И из всех людей в Британии, ненавидевших меня и желающих отомстить, Этельхельм был самым опасным. Я всегда считал его наиболее вероятным помощником моего кузена, но не был уверен, пока не пришло письмо Мереваля.

И вот, поручив удерживать Дунхолм Ситрику и гарнизону из восемнадцати человек, я двинулся со всеми своими соратниками, их женами, детьми, слугами и рабами в Эофервик. Я сообщил им, что наш путь лежит во Фризию, а затем взял с собой трех человек и отправился в Дамнок.

* * *

В спутники себе я выбрал трех саксов-христиан, потому как подозревал, что в Дамноке, городе в Восточной Англии, недавно завоеванном западными саксами, могут царить не самые благожелательные настроения по отношению к норманнам и язычникам. Я взял Сердика, пожилого воина, недалекого умом, зато безоглядно преданного. Осви был намного моложе и служил у меня с мальчишеских лет. Теперь он превратился в подвижного и яростного бойца. Третьим стал Свитун, западный сакс с ангельской внешностью, улыбчивый и смешливый, но при этом обладатель чутких инстинктов и проворных пальцев вора.

Вчетвером мы отплыли на западносаксонском судне, которое причалило в Эофервике с грузом изделий из франкского стекла. Теперь оно возвращалось в Лунден с трюмом, полным нортумбрийских кож и серебряных слитков. Его владелец Ренвальд обрадовался золоту, которым мы расплатились, и нашим длинным ножам, хотя и сомневался, что от меня будет большой толк в схватке.

– Но вы трое кажетесь парнями годными, – сказал он моим спутникам.

Свитун ухмыльнулся.

– Дедушка тоже сражаться может, – проговорил он. – Знаю, видок у него не слишком внушительный, но в драке это настоящий черт. Так ведь, дед? – обратился он ко мне. – Как дело дойдет до заварухи, ты спуску не дашь!

С момента, как до меня дошли новости про Дамнок, я перестал бриться. И не утруждался причесывать волосы. Облачился в самую ветхую и грязную одежонку, которую смог найти, а по прибытии в Эофервик учился ходить ссутулившись. Финан и Утред в один голос уверяли, что я болван и мне нет надобности ехать в Дамнок самому, что любой из них охотно занял бы мое место. Но устремления всей моей жизни зависели от того, что я обнаружу в том порту в Восточной Англии, и решил ехать сам и лично убедиться, не водят ли меня за нос.

– Вы учтите, – продолжал Ренвальд. – Если на нас нападет любой корабль побольше рыбачьей шаланды, от ваших ножей большого толку не будет.

Никто из нас не взял меча или сакса, только ножи, – я не хотел, чтобы люди в Дамноке узнали в нас воинов.