Яма Акунин Борис

Бузург был хороший кандидат в преемники. Он не стал тратить время на изъявление благодарности, просто сел на подушки и приготовился слушать.

– Истина первая, с которой всё начинается, такова: быть хорошим государем и быть хорошим человеком – совсем разные вещи. Более того, хороший человек никогда не станет хорошим государем, а хороший государь не опустится до того, чтобы быть хорошим человеком. У Аллаха для государей составлены особые хадисы, не предназначенные для остальных. Есть качества, считающиеся у обычных людей плохими, но для государя они хорошие. И наоборот. Попробуй назвать три необходимых качества, без которых государь ни на что не годен.

Ученик надолго задумался. Хасан его не торопил.

– Неколебимость – окружающие ее всегда чувствуют. Храбрость – все боятся, а ты нет. Предвидение – способность видеть дальше. Есть и другие важные качества, но если только три, то, наверное, эти.

– Ты руководствуешься опытом укротителя барсов. Для того, чтобы править людьми, потребны совсем иные таланты. Забудь про неколебимость. Государь должен быть гибок, как змея. Это главное. Второе качество, без которого государь ничего не стоит, – целеустремленность. Третье – понимание людей. Каждое из этих умений представляет собой целую науку. Ты должен будешь постичь все три в совершенстве. К трем наукам присовокупляются мастерства, без владения которыми государь уязвим. Они тоже потребуют обучения, хоть и менее обстоятельного. Мастерство первое: научись ни к кому и ни к чему не привязываться сердцем, это для государя слабость. Иначе в решительный миг ты сделаешь неправильный выбор. Цени не человека, а его полезность. Второе: будь умен, но не будь мудр. Мудрец никогда ничего не добьется, мудрость помешает ему действовать. Третье: не будь храбр, а будь бесстрашен. Это значит: в минуту необходимости без колебаний рискуй жизнью, но никогда не рискуй собой без нужды. Четвертое: не истребляй в себе страсти, не пытайся заледенеть изнутри. Держи страсти глубоко-глубоко, как земля таит огненную лаву. Следи, чтобы лава никогда не выплеснулась наружу. Ты не вулкан, ты – государь. Однако без внутреннего пламени ты мертвый камень. Лелей свой огонь, согревайся им. Вот семь дисциплин – три главных и четыре вспомогательных – которым ты будешь обучаться. Лишь поднявшись на все семь ступеней, ты будешь готов занять мое место. Тебе всё понятно?

Бузург кивнул.

– Тогда приступаем к учебе. Начнем с гибкости…

Но в этот день учебе начаться было не суждено. Вошел глава лазутчиков Джафар, пошептал Имаму на ухо, и тот сомкнул очи.

Новость была великая. В Аль-Кудсе объявилось Око Шайтана.

Велев Джафару задержаться, а наследника отослав, Старец долго и истово молился, чтобы известие не оказалось ложным.

Про Око Шайтана написано в тайных трактатах, известных очень немногим посвященным. Это идеально круглый розовый алмаз весом 64 кирата, в котором, согласно преданию, заключена великая сила – сила Зла. Владеющий Камнем властвует над миром, ибо ведает все помыслы Шайтана и может обращать их себе на пользу.

Где обретается Око, неведомо никому. Известно лишь, что оно с древних времен сомкнуто и почивает мертвенным сном. А известно это по Туманному Зеркалу, поверхность которого окутана дымкой. Когда она прояснится, это будет означать, что Око вернулось в этот мир.

Туманное Зеркало прежде хранилось в сокровищнице багдадских калифов и считалось одним из самых драгоценных достояний мусульманского мира. Но Хасан отправил к калифу посланца: «Отдай Зеркало, или умрешь» – и калиф прислал Старцу Горы заветную реликвию, потому что боялся смерти.

Хасан повесил Зеркало у себя в молельне. Пока Око Шайтана было сомкнуто, он мог считать себя самым могущественным человеком Божьего мира.

Но три месяца назад, совершая намаз, Имам уловил краем глаза некое странное сияние, повернул голову и увидел, что Туманное Зеркало более не туманно. Оно светилось на стене, словно в нем отражалось солнце, хотя день был пасмурный.

Хасан подошел и замер. Никогда еще он не видел своего лица таким испуганным и жалким.

Око Шайтана открылось! Вернулось в этот мир! Если оно попадет в руки к кому-то другому, этот человек станет могущественнейшим из смертных, а Хасан ибн Ас-Саббах обратится в ничтожество.

Три тысячи лазутчиков были разосланы по всему исламскому миру, от Магриба до Самарканда, выискивать, высматривать, вынюхивать – не мелькнет ли где-нибудь Розовый Камень.

И вот Джафар пришел и сказал:

– Око Шайтана видели в Аль-Кудсе.

Аль-Кудс, который неверные кяфиры называют Иерусалимом, а кривоверные яхуды Ерушалаимом, находился в 400 фарсангах от Аламута. Пешему это два месяца пути, конному – три недели. Но Хасан послал почтового сокола, который за день долетел до Багдада, а еще через день второй сокол влетел в окно лавки близ Иродовых ворот и сел на плечо Шарафу аль-Хатибу, иерусалимскому рафику Братства Горы.

Прочитав послание, написанное на шелковой ленточке секретными письменами, Шараф благоговейно поцеловал легкую ткань, которой касалась рука Имама, и стал думать, как выполнить задание.

Как и все остальные шестьдесят рафиков Братства, Шараф все последние месяцы искал священную реликвию. Это его люди вышли на след Камня и отправили донесение главе лазутчиков, так что аль-Хатиб уже знал всё, что следовало знать.

Несколько месяцев назад рыцарь Тео фон Дорн, маленький военачальник, командовавший отрядом крестоносных лучников, копал со своими людьми колодец неподалеку от городских стен и нашел круглый камешек размером с небольшую сливу, излучавший золотисто-розовое сияние. Кяфир – человек обстоятельный. Он стал ходить по ювелирам и купцам, пытаясь понять цену своей находки, боялся продешевить. Сириец Массум, знаток драгоценностей, определил, что это алмаз, и предложил тысячу золотых, но Дорн не дурак и стал расспрашивать дальше. Теперь генуэзский торговый дом Кьямпи дает уже десять тысяч, но рыцарь по-прежнему думает.

В своем донесении Шараф предложил заплатить пятнадцать или двадцать тысяч. Похитить камень, конечно, легко, но это противоречило бы кодексу Братства. Злые методы позволительны лишь против злодеев и преступников, а немецкий франк (или франкский немец, один дьявол их, неверных, разберет) ничего плохого не сделал – наоборот, вернул миру великое сокровище.

Но приказ, записанный на шелковой ленте, предписывал изъять алмаз силой и с елико возможно большим коварством, ибо Оком Шайтана можно завладеть лишь шайтанскими способами, иначе оно не дастся в руки.

Об этом Шараф аль-Хатиб и размышлял. По части коварства он был великий мастер. Как лучше порадовать Шайтана, чтобы не чинил препятствий?

Мессир Аршамбо де Сент-Эньян стоял на коленях, благоговейно сложив руки. Его очи были полны слез, губы беззвучно шептали молитву. Хозяин дома, ошарашенный визитом столь значительной персоны, переминался с ноги на ногу, поскребывал пятерней волчью щетину на подбородке. Рыцарь фон Дорн вообще напоминал матерого волка: ходил на кривоватых ногах мягко, желтоватые глаза смотрели настороженно и немигающе, движения были скупы и обманчиво неспешны.

Великого воина Дорн видел вблизи впервые. Сент-Эньян, самый доблестный витязь крестоносного войска, покрывший себя вечной славой при взятии священного города, явился в глинобитный сарай, где Тео жил со своими лучниками, без предупреждения и с изысканной учтивостью попросил показать камень, о котором столько говорят.

Дорн вынул из мешочка, висевшего на груди, под рубахой, замотанный в три слоя замши кругляш. Укутывать камень было необходимо. Очень уж он был холодный, прямо кусок льда.

– Это оно, оно! – прошептал Сент-Эньян. Тогда-то он и пал на колени, залился слезами.

Дорн не торопил большого человека, он был терпелив.

Лишь когда Аршамбо поднялся, хозяин переспросил:

– «Оно»?

– Райское яблоко, – сияя счастливой улыбкой, ответил гость. – То самое, сорванное с Древа Познания происками Сатаны. Ты величайший муж всех времен, Тео. Ты вернул пропажу. Теперь всё в мире наладится! Добро одержит победу над Злом, и на земле воцарится Царство Божие. Мне было знамение. Явился архангел и повелел идти в поход к Гробу Господню, ибо там, у возрожденного Храма, воссияет свет. Ныне можно приступать к великому делу.

– Какому делу? – насупил брови Тео. Он был человек приземленный, высоких слов не любил и им не доверял.

– Мы с тобой восстановим Храм Господень и украсим его алтарь Райским Яблоком! Мы соберем благородных соратников и создадим рыцарский орден, Орден Храмовников! Мечом и крестом – и более крестом, чем мечом – мы понесем во все земли Христову Правду, а Райское Яблоко сделает нас непобедимыми! Мы с тобой обретем величие и вечную славу!

Дорн хмыкнул.

– Не хочу я ни величия, ни славы. Я хочу построить хороший дом, который станет моей крепостью, завести семью, прожить жизнь в довольстве и счастье, а потом улечься под пол церкви, как подобает уважаемому человеку. Купи у меня алмаз, и делай с ним что захочешь. А я вернусь на родину, построю собственный замок и женюсь.

Аршамбо несказанно удивился. Долго смотрел на собеседника, качал головой.

– Воистину неисповедимы пути Господни. Почему Он выбрал своим инструментом тебя, тусклый человек?

– Сам ты тусклый, – огрызнулся Тео, кладя руку на эфес. Он ни перед кем не пасовал, пусть даже перед таким грозным воином.

– Проще всего было бы убить тебя и забрать камень, – задумчиво молвил Сент-Эньян.

– Посмотрим, кто кого убьет!

Тео обнажил меч, приготовился к схватке.

– …Но Райское Яблоко нельзя добывать через грех, – продолжил благородный витязь. – Хорошо, сударь. Герцог Годфруа наградил меня за штурм ста штуками индийского шелка. Я собирался пожертвовать драгоценную ткань на нужды будущего ордена, но готов отдать шелк тебе. Ты продашь его в Германии за двадцать тысяч монет, этого хватит на хороший замок. Если же алчность не позволит тебе удовлетвориться этой платой, я вызову тебя на Божий поединок, честь по чести, и зарублю. Это будет грех простительный.

С этими словами Аршамбо ушел, еще раз поклонившись камню, но не его хозяину.

Тео вздохнул с облегчением. Он знал, что, если бы дело дошло до схватки, ему бы нипочем не совладать с таким рубакой.

Угрозы поединка Дорн, однако, не испугался. Подумал, что скажет генуэзцам про шелк, и те предложат больше.

Рыцарь выпил вина и запел швабскую песню. Он тосковал по своей зеленой родине.

Скоро в ворота опять постучали. Лучник доложил, что пришел старик, прикатил тачку, в которой сидит очень красивая девушка.

Дорну стало любопытно. Он вышел во двор. Девушка действительно была красивая, похожая на мраморную статую, только очень худая и бледная. Бедно одетый, сгорбленный старик всхлипнул и заговорил на ломаном греческом, языке всего восточного Средиземноморья. За время похода через византийские земли худо-бедно научился этому квохтающему наречию и Дорн.

– О, милосердный господин! Добрые люди рассказали, что ты владеешь волшебным камнем, способным исцелять болезни. Вот моя дочь Мириам, ей всего семнадцать лет, но ее источил недуг, она скоро умрет. Позволь ей коснуться камня! Вдруг он ее вылечит. Я потратил все свои сбережения на лекарей, у меня осталась только вот эта серебряная цепочка, память о покойной жене. Я знаю, стоимость цепочки невелика, но больше у меня ничего нет. Возьми и позволь моей Мириам коснуться чудесного камня!

Девушка ничего не говорила, просто смотрела на рыцаря огромными прекрасными глазами.

Тео взял цепочку. Вещь была хоть и недорогая, но хорошая, тонкой работы.

Сердце у Дорна было суровое, иначе он не выжил бы в долгой тяжелой войне. Но в сердце что-то шевельнулось.

Тео сказал:

– Я дам твоей дочери посмотреть на камень, а цепочку оставь себе. За погляд денег не берут. Идем в дом.

Старик помог больной выбраться из тачки, обхватил, повел внутрь.

Дорн вынул из ладанки сверток, а из свертка алмаз, засиявший красками заката.

– Одним пальцем, бережно! – предупредил он девушку. – Руки-то чистые?

Райское яблоко лежало на шероховатом дубовом столе, между руками Дорна, почти такими же темными, как дерево. Рыцарь зорко оберегал свое сокровище.

– У тебя доброе и доверчивое сердце, – молвила девушка нежным голосом. – Шайтан любит добрых и доверчивых. Его любимое злодейство – коварно их обманывать.

– Что? – удивился Тео, не уверенный, что правильно понял.

А девушка выпростала из широких рукавов руки, в каждой длинная игла, и с хрустом пришпилила обе кисти фон Дорна к столу. Это была питомица Шарафа аль-Хатиба, лучшая из лучших.

– Теперь он твой, господин, – сказала она рафику.

Шараф распрямил согбенные плечи, приблизился к глупому кяфиру и первым делом закрыл ему ладонью уста, чтобы тот не позвал на помощь воинов.

– Забираю Око Шайтана посредством шайтанской уловки, – торжественно провозгласил рафик. И вынул нож – перерезать дураку горло.

В опасности Тео утрачивал обычную медлительность, действовал и двигался стремительно, не рассуждая, по-волчьи. Острыми кривыми зубами он вцепился лже-старику в ладонь, а когда тот отдернул руку, наклонился и схватил губами Райское Яблоко. Уперся в стол, с ревом отодрал приколотые кисти – брызнули красные капли. Увернулся от кинжала, ринулся к окну и прыгнул головой вперед. Вышиб раму, упал наземь, осыпанный слюдяными осколками. К командиру уже бежали воины. Из-за камня во рту, он не мог ничего сказать, только мычал, тыкал окровавленной рукой на окно.

Когда лучники ворвались в комнату, там уже никого не было.

Шараф и его помощница ушли через крышу.

– Ничего, – говорил девушке рафик. – Я придумаю что-нибудь другое. Камень все равно будет наш.

Тео фон Дорн смотрел на свои обмотанные тряпками руки и сосредоточенно думал. Ум у него был невысокий, но цепкий.

«Это ассасины, больше некому, – сказал себе рыцарь. – В следующий раз они меня прикончат». И больше думать ни о чем не стал, всё и так было ясно. Сто штук шелка – неплохая плата. Хватит и на замок, и на тысячу арпанов пахотной земли. Можно было бы выторговать и больше, да видно не судьба.

– Эй! – крикнул он своим людям. – Я отправляюсь к мессиру Аршамбо де Сент-Эньяну. Все со мной. Мечи держать обнаженными, глядеть в оба!

Так Райское Яблоко досталось будущему создателю Ордена Тамплиеров, а Тео фон Дорн вместо ослепительно-белой или кромешно-черной судьбы выбрал обыкновенную, скучно-серую».

Диалог

– Как вам мои п-писательские способности? Кроме вас я зачитывал новеллу только одной особе, но она, увы, не ценительница литературы. Я имею в виду даму, известную вам под именем «Корделия Эрмин».

– К-Корделия?! Где она? Что с ней?

Смех.

– Ну вот мы и заговорили. Стена гордого молчания т-треснула. Сердечные привязанности, Фандорин, это слабость, точка уязвимости.

– Что вы сделали с Корделией?!

Шум, грохот, звук ударов.

– П-полежите, Фандорин, успокойтесь. Вам пора бы уже понять, что застать меня врасплох невозможно. Главное, чему меня обучили во время тренировок – умению ускорять время. Великие мастера боевых искусств способны двигаться втрое быстрее самого ловкого из обычных людей. Я – вдвое. То, что для вас одна секунда, для меня – две. Я успеваю сделать вдвое больше. Хотите, расскажу про вашу пассию? За это вы дадите слово больше на меня не кидаться.

– …Слово. Без п-предупреждения не буду.

Смех.

– Какой же вы потешный с вашими п-правилами благородного мужа цзюнцзы. Хотя, конечно, мы с вами вообще комичная парочка. Два заики с седыми висками. У меня впечатление, что я разговариваю с зеркалом. Вы, кстати, заика от рождения? Я-то начал заикаться, когда посидел один в темной пещере. Потом мог вылечиться, но не стал. Слова звучат с особой весомостью, когда произносятся с натугой. Признаюсь вам в одном из моих маленьких тайных удовольствий. В некоторые моменты я заикаюсь нарочно. Смотрю на человека, ждущего решения своей судьбы, и говорю: «Ну что ж, пожалуй, нужно тебя п-п-п…» А он дрожит: простить или прикончить?

– Перестаньте болтать! Что с Корделией?

– Вот это мне тоже доставит удовольствие. Сюань-Нюй – моя помощница, непревзойденный знаток душ. Когда я заинтересовался человеком, который принадлежит к роду Дорнов и, возможно, даже является особенным Дорном, я командировал мою дорогую подругу в Париж. Она продиагностировала вас и вашего помощника, вызвала для подкрепления чрезвычайно способную б-барышню, которой я велел назваться Эммой, и дальше вас вели, как бычков на веревочке. Наркотиком, Фандорин, вас напоила Сюань-Нюй. Ах, какая гамма чувств на непроницаемой физиономии! Что вам еще рассказать про Сюань-Нюй?

– …Ничего. Где мой п-помощник? Он убит?

– А на этот вопрос я вам отвечу в обмен на еще одно обещание.

– Какое?

– Вы отправитесь со мной на экскурсию в музей и будете вести себя п-паинькой. Тогда я расскажу про вашего японца.

– Какой к ч-черту музей?

– Музей рода Дорн. Это близко, нужно всего лишь пройти к-коридором… Идите за мной. Видите, как я доверяю вашему слову? Не боюсь повернуться к вам спиной… На самом деле, хе-хе, у меня на затылке третий глаз. Японцы этой практикой не владеют, они варвары… Вам не нравится темнота? А я ее люблю. Сейчас включу свет, иначе вы не сможете полюбоваться экспонатами… Вот моя коллекция, результат кропотливых трудов нашего с вами марбургского родственника. В экспозицию включены только особенные Дорны. У каждого из них есть чему поучиться. Знаете, что удивительно? Среди наших предков попадаются исключительно яркие личности, но никто из Дорнов не прославился. Я вижу в этом нечто символическое. Мы – могущественные, но невидимые деятели теневого мира. В конце концов вы тоже не бог весть какая звезда, пользуетесь известностью в весьма узких к-кругах… Итак. Витрина первая. Райнбот фон Дорн – пожалуй, единственный из рода, кто оставил по себе хоть какое-то имя в истории.

– Кто он? Что это за фолиант?

– Видите, вы про Райнбота даже не слышали. Это средневековый поэт, жил в тринадцатом веке. В учебниках по истории германской литературы ему обычно отводят абзац или два. Райнбот сочинил поэму «Святой Георгий» – перед вами самый ранний список этого, прямо скажем, скучного сочинения. Обошелся мне в двадцать тысяч марок.

– П-поэт? Что же в нем может быть «особенного» – в том смысле, который вкладываете в это слово вы?

– Насколько мне известно, это единственный в истории человек, использовавший стихи как инструмент политического манипулирования. Райнбот состоял при дворе баварского герцога Отто, который приходил к стихотворцу за наставлением всякий раз, когда не знал, как поступить. Райнбот был одним из ранних мастеров германской точной рифмы. Умение складно соединять слова производило на современников впечатление колдовства – будто это некое откровение, исходящее от Господа. Допустим, герцог спрашивал поэта: «Нападать мне на графство Боген или поостеречься?» Райнбот возводил глаза к небу и декламировал:

Герцог Отто воспринимал эту рекомендацию, как древние греки речение дельфийского оракула – и отправлялся на войну. В хрониках пишут, что без «наитий» Райнбота баварский государь не принимал ни одного решения. Я придумал для этого термин: «поэтократия».

Наш с вами предок безусловно был гений. Никаких сомнений: Райнбот относится к плеяде «черных Дорнов». Под его рифмованные указания герцог чрезвычайно расширил свои владения, для чего, разумеется, пришлось пролить очень много крови. В конце концов Отто был даже отлучен от церкви. Зато вошел в историю с эпитетом «Блистательный». Я обожаю Райнбота фон Дорна. Я ведь тоже поэт, просто рифмую не слова, а достижения…

Перейдем к следующей витрине. Она посвящена самому раннему из «белых Дорнов», доминиканскому монаху Бенедикту Ротенбургскому. Во времена Великой Чумы вся Швабия была завалена гниющими трупами и охвачена ужасом. Когда кто-то заболевал, все бросали несчастного и бежали куда глаза глядят. Бенедикт устроил первую лечебницу, в которой ухаживал за зачумленными, облегчал их страдания и провожал в последний путь с молитвой. Сначала его считали безумцем, потом святым. Но канонизирован Бенедикт не был, для этого ведь требуется чудо. А чуда не произошло. Некоторое время зараза миловала монаха, а потом все-таки угробила, и его похоронили в чумной яме.

– Но в витрине ничего нет.

– Пустота – лучший из памятников, ибо всякий наполняет ее собственным смыслом. Уж этому-то от японцев вы должны были научиться…

– Какой превосходный п-портрет. Будто кисти Гольбейна. Кто это?

– Родоначальник моей ветви. Некто Горацио фон Дорн, живший в шестнадцатом веке. Вы угадали, это Гольбейн-младший, «Портрет неизвестного». Стопроцентно гарантировать нельзя, но высока вероятность, что изображен мой предок. Во-первых, у него на пальце печатка с инициалами HD. А вовторых, доктор Ван Дорн откопал в архиве запись о том, что английский король Генрих VIII наградил некоего немецкого дворянина за «великие секретные услуги», повелев придворному живописцу мастеру Гольбейну сделать «a likeness of the aforesaid German gentleman». Мои люди похитили портрет из Лондонской Национальной Галереи[26] – тамошние идиоты отказывались продать картину и даже выменять ее на д-другую. Каков взгляд, а? Горацио фон Дорн был мастер политических интриг, заговоров, закулисных маневров и тайных переговоров. При этом, так сказать, свободный художник – его нанимали разные государи. Услуги Горацио фон Дорна стоили очень дорого. Действовал он по всей северной Европе. Следов почти не оставил – разве что вот этот «Портрет неизвестного». Умнейший был господин. Разумеется, «черный», чернее некуда. Идемте дальше?

– Погодите, но это…

– Узнали? Да, портрет Летиции фон Дорн, благодаря которому состоялось наше з-знакомство.

– Зачем нужно было убивать бедного дез Эссара? Вы ведь могли заплатить любые деньги, если портрет вам так уж нужен.

– Я деловой человек, Фандорин. Деньги любят счет, кидать их на ветер – распущенность. Я назначил максимальную цену за портрет в 5000 франков, потому что это стоимость расходов на то, чтобы командировать в Бретань лондонского рафика с одним фидаином, которые добудут экспонат для моего музея. Владелец картины сам выбрал свою участь.

– Для вас убить человека совсем ничего не значит?

– Почему же, значит. Я получаю несказанное удовольствие, когда лишаю кого-то жизни. Власть над жизнью и смертью – это и есть настоящая власть. Я – Яньло, Бог Смерти. Но поскольку я бог, я никогда не руководствуюсь личными чувствами. В своих п-приговорах я бесстрастен. Умерщвляю только тех, кого необходимо или целесообразно умертвить.

– Послушайте, а зачем вам всё это? Воображать себя китайским богом смерти, создавать все эти… т-турусы на колесах: подземные лабиринты, сеть профессиональных убийц, какие-то адские иерархии и ритуалы? Неужели только ради того, чтобы «уйти из этого мира гораздо бо`льшим, чем ты сюда пришел» – так, кажется, сказано в вашей новелле?

– Да. Это единственное, ради чего стоит жить на с-свете.

– А не ради того, чтобы стать лучше?

– Если в своей собственной оценке – конечно. Если же вы определяете «лучшее» по чьим-то представлениям, то это зависимость и несвобода. Я – бог. Вселенная принадлежит мне, я ее центр и смысл. Бог – тот, от кого зависят все, но кто не зависит ни от кого. Я сам решаю, что хорошо и что плохо. Посмотрел на дело рук своих и сказал: «Это хорошо». Вот что такое настоящеевеличие. Но китайская натурфилософия дуалистична. Она признает, что мир состоит из белого и черного. Только при правильном дозировании того и другого возможна г-гармония. Во почему мне нужны вы, Фандорин. Вы – «белый». Я готов считаться с вами, соизмерять свои действия с вашими ограничениями, даже конкурировать. Тогда возникнет идеальная мандала. Вы ведь знаете, что такое «мандала»?

– Схема Вселенной.

– Вы должны понять, что мы не враги. Мы необходимы друг другу. Я уже знаю, как мы станем делить п-прерогативы. Есть проблемы, которые лучше решать по правилам Добра, и есть проблемы, которые можно решить только хирургически. Я готов дать вам приоритет. Лишь в том случае, если вы окажетесь бессильны, явится Яньло и сделает то, что должно быть сделано. Вы спросили «зачем вам всё это», и я ответил за себя. А теперь отвечу, зачем это вам, «белому» Дорну. Разница между нами, «черными», и вами, «белыми», ведь понятна, не правда ли? Мы заботимся только о своем благе, вы – о благе мира. Ну так я готов работать на вас, подчинить свои цели вашим. Я предлагаю вам инструмент, целую мощную систему, которая позволит изменить мир к лучшему – в вашем понимании. Человечеству совершенно необходим мозг, некий волевой центр, который будет уберегать цивилизацию от опасностей и гибели, направлять и корректировать ее развитие. Разве вы не видите, куда всё движется? Если предоставить людей самим себе, скоро они начнут массово истреблять друг друга. Наука и техника развиваются намного быстрее, чем эта ваша этика. В конце концов цивилизация изобретет оружие такой колоссальной силы, что сама себя уничтожит. Вы – мы – можем спасти мир, ускорить прогресс, регулировать ход истории. Но одними только вашими, «белыми» методами не получится. Нужен и скальпель или, если угодно, меч Яньло. Я вам предлагаю истинное величие, Фандорин. Такое, каким никто никогда не обладал. Что с-скажете?

– Я встречал на своем веку много м-мерзавцев. Они бывают примитивные и философствующие. Вторые еще отвратительнее первых. А хуже всего те из них, кто стремится к ввеличию.

– Грубость ответа свидетельствует о том, что вам нужно время обдумать мое предложение. Оно слишком масштабно и пока не поместилось в вашу квадратную «белую» голову. Что ж, я вас не тороплю. Продолжим экскурсию? Следующий наш герой – кондотьер Карло Тедеско. Так его называли итальянцы, хотя он родился на свет Карлом фон Дорном… Что такое? Я же велел меня не беспокоить? Срочная телеграмма из Кюлунга? Давайте.

– Я согласился вытерпеть вашу экскурсию в уплату за то, что вы расскажете, где мой п-помощник. Что с ним? Он жив?

– …Более, чем мне хотелось бы. Всё, экскурсия закончена. Потом договорим, Фандорин. Отведите его назад, в камеру. Объявить тревогу. Боевая готовность!

Триалог

На площади около станции Маса долго выбирал извозчика. Нанял пожилого, с мясистыми брылями, на них складки в виде полумесяцев – верный знак добродушия и болтливости.

– Впервые у нас в Швебиш-Халле, господин китаец? – сразу же подтвердил правильность физиогномического диагноза возница. – Куда прикажете?

– В Теоферьс.

– Куда? А, в Теофельс. Ну да, само собой, – обрадовался извозчик.

Что обрадовался понятно, поездка была прибыльная – километров двадцать в одну сторону. Но в каком смысле «само собой»?

Бывшая мадемуазель Эрмин, гнусная гадина, сказала, что главный акунин с китайским именем Яньло, обитает в замке Теофельс. Что гадина сообщила правду, Маса не сомневался. По трем причинам.

Во-первых, в разноцветных глазах мерзавки трепетал панический ужас, а он исключает ложь.

Во-вторых, замок Теофельс – родовое гнездо фон Дорнов. Естественно, что маньяк, помешанный на генеалогии, решит обосноваться именно в этом месте.

Наконец, ближайшая к замку железнодорожная станция находилась в городке Швебиш-Халль. У нехороших людей, которые пытались убить Масу в Марбурге, при себе имелись билеты как раз из этого пункта.

Если бы расследование вел Фандорин, он, конечно, сразу же отправился бы сюда. Маса же устроил себе лишние приключения, потащился сначала в Берлин, оттуда в Карлсбад, потом в Кюлунг. По-русски это называется «левой рукой за правое ухо». Что ж, есть великие сыщики и есть упорные сыщики. Не можешь быть первым – будь вторым.

Как устроено логово Яньло, Сюань-Нюй не знала. «Наверняка что-нибудь подземное, он обожает подземелья, – сказала она. – Я никогда у него не была. Он не приглашает, а я не напрашиваюсь. Не люблю низкого и темного, люблю высокое и светлое. Наверняка попасть в Теофельс непросто. Еще труднее, чем ко мне».

«Ничего, я попаду. Я всюду попадаю», – ответил Маса.

Начать следовало с осмотра местности.

Первые пять минут любопытный возница выспрашивал седока, кто он, да откуда да зачем прибыл.

Маса рассказал, что он приказчик богатого китайского коммерсанта, занимающегося экспортом чая. Командирован найти хороший участок для строительства фабрики по расфасовке.

Пока извозчик катает по окрестностям, собирался что-нибудь выведать про замок и его обитателей.

Но выведывать не пришлось.

– Опять китайцы понаедут! – воскликнул разговорчивый туземец. – Как десять лет назад! А чего, я не против. Люди вы тихие, работящие, нескандальные. Ваш начальник, наверно, знакомый господина фон Дорна? Потому-то вы в Теофельс и едете?

И рассказал всё сам. Сначала они понимали друг друга с трудом, но скоро Маса привык к швабскому говору аборигена, а тот научился разбирать японский акцент.

Оказывается, десять лет назад объявился потомок древнего рода, некогда владевшего замком Теофельс, от которого остались одни руины. Выкупил развалины с прилегающей территорией. И такое началось!

– Привезли по железной дороге две тыщи китайских рабочих. Это потому что герр фон Дорн много лет прожил на востоке. Там, видно, и разбогател. Ох, важный господин! Всегда на собственном паровозе приезжает, салон-вагон – что твой дворец на колесах.

– А видели вы господина фон Дорна? Какой он? – изображая рассеянность, спросил Маса.

– Красивый такой мужчина, элегантный, в цилиндре, с цветком в петлице. Не молодой и не старый. Волосы-усы черные, а на висках проседь. Немножко заикается. Я раз слышал на станции, как он сказал своему машинисту: «П-послезавтра в восемь ноль ноль».

Маса вздрогнул, сморгнул. Седые виски, заикается? Сильно ущипнул себя за ладонь. Больно – значит, не наваждение.

– …Машинист у него – что твой генерал. А слуги, будто франты из похоронной конторы. Все в черном, подтянутые, в перчатках. До замка герр фон Дорн ездит на самоходной карете, «лимузин» называется. Носится – ветер свистит. Китайцы через поле прямо к Теофельсу настоящее асфальтовое шоссе провели, представляете?

– А что еще делали рабочие? Восстанавливали замок?

Извозчик всё время оборачивался, очень довольный, что есть новый человек, которому можно рассказать историю, должно быть, долгое время будоражившую воображение местных жителей.

– То-то и оно, что нет! Сначала китайцы построили забор, метров десять высотой. Огородили всю территорию. Ничего себе, да? Шесть километров вот такущего забора! Что деньжищ-то, что труда потрачено. Но вы, китайцы, как муравьи! Днем и ночью работали, в три смены. За месяц управились.

– А потом?

– Ничего. Целый год только шум было слышно, а видать ничего не видно. Рабочие все внутри поселились – кроме тех, что шоссе строили. Мы все ждали: закончится стройка, уберут забор – ахнем, не узнаем замок. И что вы думаете? Забор они разобрали за одну ночь. Вечером был – утром нет, только доски штабелями. Кстати сказать, доски разрешили даром брать. Я целый воз увез. Хорошая сосна, я ее после продал за тридцать пять марок. Маху дал. Надо было увезти подальше, в Штутгарт, там бы вдвое дали, потому что…

– Что оказалось за забором? – перебил Маса.

– Ничего. Как было раньше, так и осталось. Разрушенный замок. Только теперь к нему шоссе веде. И еще изгородь из колючей проволоки, по всей окружности. Всюду таблички: «Не перелезать. Частная собственность». Никто из наших и не полез бы. Мы, немцы, законы уважаем, и кому охота об колючки одежду рвать. Разве детишкам? Но для них высоко. А еще герр фон Дорн пообещал, что, если никто за год ни разу не попытается через изгородь лазить, окрестным деревням на сочельник дадут по десять бочек пива. И каждый год присылает.

– А откуда он узнает, попытался кто-то или нет?

– Там хитро. Если на проволоку надавить, сирена гудит. Электричество! – важно поднял палец извозчик. – Один раз козленок запрыгнул, что вою было! Так что попасть в Теофельс можно только по шоссе, через ворота. Там всегда охранник.

– Один? – зевнув, спросил Маса.

Больше ничего полезного он не выяснил. Только что владелец сейчас в замке. Пару дней как прибыл. Люди видели, как в Теофельс мчится «самоходная карета».

Подъехали к изгороди. Спиральная проволока, новейшей модели. Высокая, метра два – действительно, не перелезешь. Издали, будто любопытствуя, посмотрел Маса и на проходную. На вид ничего особенного: будка, в ней человек.

– Ночью у ворот свет горит?

– Да, прожектор. Всю дорогу освещает.

Не бог весть какой Тауэр, пришел к заключению Маса. Большой подготовки не понадобится.

В городе он купил хороший велосипед фирмы «Парагон», пристегнул на спину мешок хайтай и с приятностью домчал до Теофельса по гладкому ночному шоссе, почти невидимый в черном наряде. Январский ветерок бодро обдувал лицо, душу переполняли острота и полнота сущего. Может быть, жизнь скоро и закончится, но от этого она только прекрасней.

К воротам Маса соваться не стал. Готовясь к операции, он соорудил простейший фумидай – маленький трамплин, при помощи которого ниндзя перепрыгивают стены до четырех метров высотой. Разбегаешься, отталкиваешься, переворот в воздухе – и ты на той стороне.

Приземлившись на мягкую траву мячиком, Маса не оглянулся на дурацкую колючую изгородь. Для возвращения (если суждено вернуться) фумидай не понадобится. Маса собирался выйти обратно через ворота, вдвоем с господином, оставив позади груду дымящихся развалин.

Замок Теофельс, однако, и так выглядел убогой развалиной. На невысоком холмике чернели полуобвалившиеся стены. Тусклая, еле пробивавшаяся через облака луна освещала уродливый донжон, похожий на сломанный клык.

Нигде ни огонька. Абсолютная безжизненность, только лениво поухивает сова. Зато внизу, наверное, апартаменты и анфилады. Знаем, видели.

Маса шел, разглядывая мрачный силуэт башни – и вдруг больно ударился лбом. Ни обо что. О воздух.

Воздух был твердый и холодный.

Ничего не понимая, протянул руку. Ладонь уперлась в гладкую поверхность. Она была невидимая, но запирала пространство. Не сразу, а лишь минуту спустя, пройдя несколько шагов и всюду натыкаясь на прозрачную преграду, Маса понял, что перед ним стеклянная стена. Днем, с поля, она была совершенно не видна. Подпрыгнул, но края не достал.

Пошел дальше, ведя ладонью по стеклу – и четверть часа спустя вернулся туда же. Лишь в одном месте – там, где к холму вело шоссе – из земли торчали два столба, вроде как в пустоте. Это несомненно были опоры ворот. Открывались ворота, видимо, электричеством или пневматикой.

Камень, со всей силы брошенный в стену, не оставил на ней даже зазубрины. Так вот что здесь строили китайцы! Настоящая защита замка – не колючая проволока, а сплошной невидимый барьер из непробиваемого стекла.

Пару лет назад, когда господин занимался обеспечением безопасности мистера Рокфеллера, которому угрожали очень серьезные люди, Маса видел смету по установке бронированных стекол для кареты. Пятнадцать долларов за квадратный дециметр – куда как недешево. А тут сотни, если не тысячи квадратных метров. Миллионы потрачены! Смешно. Преодолеть эту Великую Китайскую Стену можно при помощи бечевки и крюка, которым красная цена один доллар.

Маса достал из хайтая веревку, размахнулся. С третьего раза зацепил. Пока лез, цокал языком на бессмысленную расточительность. Сколько всего полезного можно было бы сделать на такие огромные деньги. Например, изобрести лекарство от чахотки. Или спасти от голодной смерти население какой-нибудь маленькой нищей страны.

Соскользнул вниз, приземлился на корточки.

Теперь – на холм, вверх по дорожке.

С двух сторон придвинулись стены. В средние века с них стреляли по врагам, которые прорывались к воротам. Но от ворот ничего не осталось. Маса вошел в неширокий двор, огляделся.

Запустение, груды камней. Единственная свежая постройка – кирпичный сарай.

Подошел, посветил фонариком в темное окошко. Блеснул хромированный передок. А, это гараж.

Машину Маса рассматривал долго, с интересом. Новый «панхард-левассор», еще не запущенный в производство! Мечта, а не автомобиль! Четырехцилиндровый двигатель в двенадцать лошадиных сил! Задний привод! Разгон до сорока километров всего за десять секунд!

Но лучше всего, что хозяин замка действительно на месте. Маса даже засмеялся от облегчения. А то волновался: вдруг всё впустую?

Вход в подземелье, пожалуй, мог быть только там, где чернели две арки. В левой куча щебня. Значит, правая.

Маса провел лучом по каменным ступенькам. Осторожно двинулся вниз, готовый к любым сюрпризам. Курок фандоринского «герсталя» взвел.

Подвал был сначала темный, потом пространство впереди засверкало.

Стена. Стальная. Без каких-либо щелей. Ни отверстий, ни рукояток, ни рычагов, ни кнопок – ничего. Как преодолеть это препятствие – непонятно.

Маса вздохнул, почесал затылок. Достал из мешка маленькую фляжку, словно собрался выпить для вдохновения.

Но стена вдруг зашипела, разомкнулась посередине, ее половины поползли в стороны. Маса быстро сунул фляжку в карман, наставил револьвер и слегка присел, готовый выстрелить, упасть, перекатиться, отпрыгнуть, увернуться – ко всему готовый.

Но не к тому, что увидел.

Изнутри засочился мягкий сиреневый свет. В раскрывшемся проеме возникло нечто белое. Бумажная ширма. На ней размашистыми, элегантными иероглифами написано по-китайски:

![27]

Из-за ширмы раздался веселый голос:

– Here you are at long last! You are m-most welcome![28]

Вместо ответа Маса открыл огонь. В плотной бумаге появились три дырки, похожие на многоточие.

Сбив перегородку ногой, ринулся вперед. Но стрелять было не по кому.

Большое помещение странной формы – не квадратное, а восьмиугольное. Стены то ли зеркальные, то ли из идеально отполированной стали. Сверху льется приятный лиловый свет. И ни души.

Стремительными, короткими движениями Маса поворачивался, сжимая револьвер.

– Я представлял вас не таким, – продолжил тот же голос, но уже серьезно. – Мне рисовалось нечто ввьюнообразное, а вы скорее шар. Что ж, это идеальная геометрическая форма.

В одной из панелей возник силуэт. «Да! Да!» – ударили два выстрела. Эхо подхватило «да-да-да-да!». Зазвенели осколки. Все-таки зеркала, не сталь.

– Ну что вы, это же отражение. Я слева, – произнес голос, когда грохот стих.

И точно: во второй панели слева стоял человек, теперь его было довольно хорошо видно. Стройный, в отлично сшитом сюртуке, с белым цветком в петлице.

Маса выпустил еще две пули – опять брызнули стеклянные осколки, раскатилось эхо.