Разреженный воздух Морган Ричард

Глава тридцать шестая

Рис заказала мне другое такси, и я поехал от Стены в сторону Колыбель-Сити. Марсианская ночь залила окна, словно чернила, ее озаряли лишь редкие беспокойные фиолетовые вспышки молний от Мембраны. Я прислонил голову к стеклу и наблюдал, как разности зарядов вспыхивают, подобно гигантским коротким замыканиям в системе мира.

«Нефиговый урожай Торрес здесь собрал. Сколько он ходил на эти семинары?»

«Сопоставляя все, что мы знаем, – чуть меньше трех месяцев. – Рис сделала паузу. – Приблизительно то же количество времени, что он провел в Колыбель-Сити перед исчезновением».

«Значит, все эти космические кадеты, да еще и Нина Учарима. Господи! Нельзя исключать версию, что его мог просто прикончить и похоронить какой-нибудь ревнивый бойфренд».

«Или подружка. Или, если уж на то пошло, любовница, которой он пренебрег и бросил слишком резко, по ее мнению. Нина Учарима, например».

«Да».

«Возможно, тебе следовало надавить на нее посильнее, пока у тебя была такая возможность».

Я беспокойно заерзал на сиденье такси.

«Набери-ка мне снова бога-козла».

«Набираю».

– Вейл. Я как раз собирался тебе позвонить.

– Значит, я вовремя. Эта история с Идальго набирает обороты – что у тебя есть?

– Не много. Я хочу сказать, что он в центре новостных потоков Вест-Энда. Мне потребовалось секунд десять, чтобы понять, о ком ты говоришь. Но нет ничего основательного. Я не могу отследить ни дату, ни место рождения, ни медицинские записи, ни образование…

– А ты и не отследишь. Ублюдок родом с Земли.

– Да неужели? Как интересно. А ты, часом, не знаешь, когда он приехал?

– Нет, но он не новичок, – я вспомнил свой разговор с Декейтером. – Он пробыл здесь по меньшей мере шесть лет – земных лет, то есть три марсианских года. Возможно, чуточку больше.

– Это не лишено смысла. Примерно в то же время появляются следы. Любопытно также, что примерно в то же время начались самые жестокие репрессии против стукачей после отмены аудита 95-го года.

Я моргнул. Такая связь никогда не приходила мне в голову.

– Думаешь, он был как-то связан с этим?

– В данных нет никаких очевидных связей. Но, возможно, само отсутствие информации в нашем случае довольно красноречиво. Если ты – осведомитель, которому нужно исчезнуть прежде, чем Партия Процветания натравит на тебя своих головорезов, имеет смысл создать совершенно новую личность. Разумеется, при условии, что у тебя есть доступ к средствам и нужные навыки. Возможно, наш друг Идальго вообще не с Земли, просто он хотел, чтобы люди думали, будто он с Земли.

– Довольно громкий способ исчезнуть, ты не думаешь?

– Прятаться у всех на виду – возможно. – По голосу Хольмстрема было ясно, что он отбросил эту идею, как кошка убивает добычу, которая ей наскучила. – Слушай, Вейл, я не пытаюсь тебе впарить эту идею. Откуда бы ни был родом этот Идальго, кем бы он ни был прежде, он, похоже, не тратил времени даром, снова привлекая к себе внимание. Он нажил себе немало врагов в Вест-Энде. Местные синдикаты объявили награду за его голову, а Служба маршалов включила его в список самых разыскиваемых преступников, хотя это обстоятельство и не является достоянием общественности.

– Для этого есть какие-то очевидные причины?

– Ничего такого, что сразу бросалось бы в глаза. По правде говоря, подобные прецеденты случались, но крайне редко. Предполагается, что они знают о нем что-то такое, чего не должна узнать публика. И сохранить это в тайне, очевидно, важнее, чем привлечь его к ответственности.

Я подумал о Сакаряне, о железной неприязни в его взгляде.

– Непохоже на маршалов.

– Непохоже. Разумеется, – в тоне бога-козла сквозило нежелание, – я мог бы вернуться и копнуть поглубже, посмотреть, не спрятали ли они в глубине какие-нибудь секретные файлы, но это бы только помешало моему земному поиску. Который пришлось бы полностью остановить и начать с нуля. Тебе решать, Вейл.

– Нет. Ничего такого, что помешало бы разобраться с Мадекве. Она – ключ ко всему этому делу, в чем бы оно ни заключалось. Найду ее, и все остальное встанет на свои места.

– Рад это слышать, – облегчение в его голосе вызвало у меня улыбку. Хольмстрему не терпелось вернуться в хранилище данных, из которого его так быстро вышвырнули. Теперь это стало делом принципа. – Кстати, я тут провел кое-какие дополнительные раскопки, решил поискать детали о Мэдисон в потоке данных, чтобы лучше понять, кто она на самом деле. Тебе нужны подробности?

Я посмотрел на быстро сгущающуюся вокруг кабины темноту. Справа, словно отбеливающая линия на черном фоне, начал проступать рассвет.

– Конечно, почему бы и нет. Удиви меня.

– Есть довольно много информации о родителях. Мать из калифорнийской технологической династии, одного из аристократических кланов из штатов Старого Кольца. Отец родом из Лагоса, сделал выдающуюся карьеру сначала в нигерийской армии, затем в земной, служил в Аддис-Абебе, Йоханнесбурге и Нью-Йорке. Дослужился до полковника Панафриканских сил быстрого развертывания, получил повышение до тактического советника при Генеральной Ассамблее Африканского союза, затем стал частным консультантом при группе больших шишек из КОЛИН, заинтересованных в Зоне восстановления Сахары. Познакомился с будущей женой, когда она была посредником для Чада, затем последовал за ней до самого Кольца. Есть некоторые версии, что домой она вернулась уже беременной. Как бы то ни было, когда на свет появилась Мэдисон, они устроили себе затворническую кочевую жизнь – Мэдисон родилась и выросла в среднезападном конструкте конного племени, созданного в Прилегающих просторах.

– Дакота, да?

– Скорее Монтана и Вайоминг. Мне кажется, и часть северного Колорадо. Судя по всему, люди из клана ее матери живут там уже больше ста лет. Мать тоже выросла кочевницей. Похоже, она ценит этот опыт довольно высоко – они с отцом Мэдисон полностью отреклись от дел, чтобы вырастить дочь.

Я хмыкнул. Есть что-то ироничное в том факте, что по-настоящему богатые люди на Земле отрекаются от современности и живут простой жизнью охотников-собирателей, но для этого все остальные должны суетиться вокруг, исправляя и настраивая бесчисленные сложности современного мира.

– И долго она там пробыла?

– Довольно долго, судя по всему. В общих записях говорится, что она начала выезжать с мамой и папой в возрасте семи или восьми лет, в одиннадцать прошла критический гештальт-тест Вандевера в штатах Кольца. Признаки лидерского потенциала, общая устойчивость, высокие баллы по куче других вещей. Они пометили ее в очередь на раннее поступление в некоторые кадровые школы Кольца, пару престижных университетов в Западной Африке, но она отложила все это на неопределенный срок. Предпочла жить среди кочевников до подросткового возраста и оставалась там еще долго после того, как родители вернулись в реальный мир. К девятнадцати годам она вошла в совет племени – довольно необычное достижение, как я понимаю. Похоже, Мэдисон вообще не стремилась к жизни во внешнем мире – первые следы появились, когда она уже ближе к тридцати стала появляться в роли младшего аудитора КОЛИН, в основном в тренировочных лагерях и на вспомогательных ролях в офисе.

– Как-то скромненько.

– И я о том же подумал. Может, поссорилась с родителями, пошла по пути «сделай сам». С богатенькими детьми такое порой случается. Очень высокий уровень потерь с подобным происхождением. А может быть, попасть в реальный мир после стольких лет было непросто, и она плохо с этим справлялась. Вчера ты скачешь на лошади, гоняешься за антилопой к обеду, а потом травишь байки у костра, а сегодня у тебя вдруг появляется стол и огромная куча документов, требующих твоего непосредственного внимания, конференции по бранегелю на трех континентах и дедлайн в конце недели.

– Разве в Прилегающих просторах водятся антилопы?

– Антилопы, бизоны, какая, блядь, разница, дорогой мой? Я предпочитаю, когда мне мясо приносят на тарелке, а не когда оно еще ходит вокруг живое, ревет и гадит. На мой взгляд, не каждый сможет осуществить плавный переход между такими разными мирами.

Я вспомнил Мадекве, с которой проводил время в Брэдбери. Она справилась с немедленным переходом на Марс довольно хорошо для гражданского.

– Справедливо, – сказал я, все еще испытывая сомнения. – Ты скинешь мне файлы?

– Уже. И к сегодняшнему вечеру, друг мой, – его тон стал хищным, – я вскрою этот пакет данных КОЛИН и высосу его досуха. Можешь положиться на меня. Да, кстати, прежде чем я повешу трубку – это только цифры, и, может быть, они ничего и не значат, но я наблюдаю еще одну незначительную аномалию вокруг Идальго.

– Какую именно?

– Его грабежи на Шельфе начались примерно в то же время, когда «Вектор Рэд» модернизировал интерфейс лотереи и устроил так называемое Шоу Дайсса. Фактической связи нет, только совпадение по времени. Но, если учесть связь с Торресом, я был вынужден принять это во внимание.

Я вспомнил Дайсса и его постнаркотическое похмелье, нервную суету, с которой он хотел избавиться от меня, облегчение на лице, когда я уходил. По идее, ничего такого в этом не было, всего лишь очередной наркоман с бранегелей, напуганный тем, что к нему на порог заявился Земной надзор и, возможно, хочет снять с него скальп.

По идее.

И тем не менее.

– Я буду иметь в виду, – пообещал я.

– Уж постарайся. Тем временем я отключу все входящие звонки до завтрашнего полудня, так что не удивляйся, если ты вдруг позвонишь, а я не возьму трубку.

– Я думал, ты собирался заняться этим сегодня вечером.

– Так и есть. Но взлом базы данных при задержке связи в четверть часа – довольно тяжелая работа. Это не пикник. Даже если я и закончу к рассвету – в чем сильно сомневаюсь, – следующие шесть-восемь часов все равно буду сломлен и разбит. Ты получишь свои ответы, Вейл, не беспокойся. Но за все нужно платить свою цену. Тебе придется набраться терпения.

– Точно, – я колебался. – Слушай, Ханну, ты там будь на стреме. И следи за этим кодом.

– Это же я, Вейл, – мне показалось, будто он зевнул. – Буду на связи.

* * *

Я вернулся в «Особняки Лутры». В быстро меняющейся ситуации нужно следить за всеми действующими лицами, и я хотел узнать, не оставил ли Себ Луппи записку. За последние двадцать четыре часа наша встреча в «Голубой нагрузке» была единственным светлым пятном, а уж на что он мог наткнуться за прошедшее время, сказать вообще никто не мог. К тому же где-то в животе, на фоне зуда от горячки, у меня зрело холодное, неприятное чувство, что баллон, на котором я по случайности оказался после пробуждения, скоро рванет.

Мое мнение ничуть не изменилось, когда я, вылезая из такси, заметил ухмыляющегося Густаво. Напряженный и беспокойный, тот неуклюже расхаживал в свете неоновых лучей под козырьком отеля, словно местное привидение, которое должно было исчезнуть к рассвету. Он сменил ливрею «Крокус Люкс» на неприметный черный рабочий комбинезон. Раскрашенный в тон коренастый маленький джип-краулер стоял на холостом ходу в десятке метров от такси. Поднятые вверх двери в форме крыльев чайки ждали пассажиров.

– Меня ищешь? – спросил я.

Густаво фыркнул.

– Гениальный детектив, да? Давай, Декейтер хочет кое-что тебе показать.

Обивка внутри краулера была первоклассной и пахла новизной, но свободного пространства было не так много. Я протиснулся подальше, чтобы освободить место для Густаво, и дверь опустилась. Мы плавно отъехали от отеля, пересекли площадь и с машинной точностью влились в редкий поток, идущий на восток навстречу рассвету. Через несколько минут я начал узнавать достопримечательности, мимо которых проезжал раньше.

– Так что там такого на Гингрич-Филд, что не может подождать до утра? – поинтересовался я вслух.

Я был в гарнитуре, так что заметил, как он дернулся, как подскочил его пульс от моей догадки. Но Густаво держал себя в руках, и невооруженным глазом я бы ничего не заметил.

– Мы же туда направляемся, верно?

Он неприятно улыбнулся:

– Просто расслабься и наслаждайся поездкой, Вейл. Важно не то, куда мы направляемся, а то, что ты увидишь, когда мы туда доберемся.

На горизонте показалось поле, и вскоре мы отделились от основного транспортного потока. По мере того как вокруг нас разгорался утренний свет, меня охватило жуткое чувство дежавю. Джип проехал мимо самого дальнего из заброшенных домов, нырнул в подземный переход, скрывшись во мраке, а затем свернул в разветвленный туннель, который стабильно поворачивал на северо-северо-восток.

«Мы ведь направляемся не в то же самое место, где исчез Торрес?»

«Нет. Мы уже находимся на значительном расстоянии к северу от него. Если только конструкция этого туннеля не окажется чрезвычайно неортодоксальной, мы вряд ли вернемся в ту часть Гингрич-Филд».

Краулер плавно остановился в ярко освещенном сегменте туннеля напротив ряда герметичных дверей, которые кто-то услужливо распахнул.

– Наша остановка, – зачем-то пояснил Густаво и открыл люк.

Пройдя сквозь двери, мы на большом грузовом лифте поднялись на пару этажей наверх. Вокруг стоял густой мрак и слабый лекарственный запах от трупов использованных санитарных жучков, гниющих на каждом уровне. Чем бы ни являлось это место, оно было законсервировано на протяжении нескольких поколений. Платформа лифта дрогнула и остановилась в пустой комнате, центр которой был ярко освещен четырьмя большими лампами на паучьих ножках.

Там сидела одинокая человеческая фигура, прикованная к инвалидному креслу.

При виде этого зрелища у меня по спине пробежал легкий холодок. И когда при нашем приближении из окружающего мрака выступили люди, это было похоже на нарастающее предчувствие рока. Я пересчитал их. Пятеро видимых обычным человеческим глазом, еще четверо скрываются дальше в темноте – Рис и программное обеспечение для оценки угроз пометили их слабым оранжевым цветом опасности.

Я не удивился, увидев, что вечеринку возглавляет Ракель Аллаука.

«Критические системы», – очень осторожно велел я.

«Запускаю».

Мы встретились в широком круге света, в паре метров от обмякшей и связанной фигуры в инвалидном кресле. Было трудно понять, кто передо мной, учитывая то, как его отделали – распухшая плоть вокруг левого глаза походила на погодный аэростат, приземлившийся на рассеченный и окровавленный выступ скулы, сломанный нос почти вдавлен в лицо, из раззявленного рта стекает ниточка слюны, зубы выбиты. Под обильно заляпанной кровью рубашкой правое плечо, судя по всему, было вывихнуто, а на конце вывернутой руки кто-то сломал три пальца, и теперь они торчали под неровными непристойными углами из-за перевязки.

И все же, несмотря на кровь, повреждения и распухшее лицо, я его узнал. Не подав вида, я повернулся к Аллауке.

– Вижу, ты времени зря не теряла.

– Вейл, – она не протянула мне руки. – Спасибо, что пришел. Это – Сандор Чанд, независимый консультант по безопасности и человек, чьи люди пытались похитить тебя из Гингрич-Филд прошлой ночью.

– Я знаю, кто это, – я внимательно огляделся по сторонам. – А что случилось с Декейтером? Я думал, он будет здесь. Неужели у него больше не хватает духу на такое дерьмо?

– Милтон не смог освободиться. Муниципальные вопросы. Аудит создает для нас некоторые… сложности в бизнесе. А теперь… – Она по-хозяйски положила руку на поникшее плечо пленника. – Вчера вечером я сказала, что не намерена пускать дела в моем городе на самотек. И я пообещала, что ты получишь возмещение за нападение. И как ты наверняка помнишь, я – женщина слова. Окажешь честь?

– Я бы предпочел задать ему несколько вопросов. Если вы, конечно, оставили ему язык и у него еще функционирует мозг, чтобы с ним можно было разговаривать.

Аллаука выпрямилась в полный рост. Она манерно пожала плечами, словно первоклассный шеф-повар, предложивший кому-то свой фирменный десерт за счет заведения и получивший резкий отказ. Ее глаза сверкнули за линзами гарнитуры.

– С каких пор у тебя появились угрызения совести, оверрайдер?

– Их у меня нет. Я просто не хочу видеть его мертвым до тех пор, пока от живого есть какая-то польза. Мне кажется, раньше ты была чуточку более внимательна к подобным раскладам, Ракель. Что происходит? Тебя кто-то напугал?

Ее улыбка казалась фальшивой и вымученной.

– Ну, хорошо. Задавай свои вопросы. Что ты хочешь узнать?

– Прежде всего, почему этот кусок дерьма так стремился заполучить меня на допрос. И как его люди так быстро меня выследили.

– О, это он нам уже рассказал. Не нужно принимать все на свой счет, Вейл. Ты – всего лишь точка в перекрестии прицела. Он отслеживал всех, кто интересовался нашим счастливым победителем лотереи, и у него был привязанный к системам дорожного движения алгоритм мониторинга, который засек бы любого, кто направлялся к месту исчезновения Торреса. Как только ты вызвал такси, раздался сигнал, и он снарядил свою команду. Все это наводит меня на мысль, что тебе следует пойти и проверить это место еще раз.

– С чего ты думаешь, что я уже не сделал этого?

Она устало взглянула на меня.

– Вейл, я пытаюсь помочь. А тебе очень сильно мешает личная неприязнь.

– Он как-то объяснил, зачем они все это делали? Все эти усилия – он старается для «Седж» или для кого-то другого?

– Боюсь, тут он был более сдержан. Наверное, не может, внутри довольно глубоко сидит блок. Но если ты много знаешь о допросах, уверена, мои люди будут рады научиться чему-нибудь новенькому. – Аллаука отступила от Чанда и кивнула одному из своих подручных: – Разбуди его.

Громила шагнул вперед и достал баллончик с охлаждающим аэрозолем, таким пользуются, когда надо заморозить проволочные ограждения, чтобы можно было разорвать их голыми руками. Я опознал в нем чрезмерно ретивого охранника, который пытался угрожать мне в мате-хаузе прошлой ночью, но теперь он выглядел слегка скучающим. Он держал банку на разумном расстоянии от поникшей головы Чанда, демонстрируя тем самым небрежную компетентность – явное свидетельство того, что он делал это уже много раз. Ретивый включил баллончик, небрежно провел белым конусом по шее и лицу консультанта по безопасности. Даже стоя в стороне, я почувствовал холод – словно порыв прохладного ветра прошел по коже. Оказавшись прямо на линии огня, Чанд конвульсивно дернулся и с пронзительным криком пришел в сознание. Ретивый принюхался, закрыл баллончик и убрал его обратно в карман куртки.

Аллаука пригнулась, оказавшись на уровне глаз пленника, и пристально вгляделась в него. Затем снова встала, наградила меня странной заговорщической улыбкой и кивнула.

– Пожалуйста, оверрайдер, будь моим гостем.

Я придвинулся поближе к Чанду, взял его рукой за подбородок и осторожно приподнял лицо, чтобы можно было заглянуть ему в глаза. Неповрежденный правый глаз консультанта мигнул. На другой стороне из опухшей закупоренной щели на месте левого вытекала тонкая струйка крови. Она образовывала одну-единственную красную полоску на покрытой синяками щеке.

– Ты знаешь, кто я? – спросил я.

– Вейл, – голос доносился порывисто, словно поверхностный бриз, шепчущий над реголитом на краю каньона. Разорванный рот искривился в том, что почти могло сойти за ухмылку. – Оверрайдер. Ты – ходячий мертвец.

– Ну, по крайней мере, я все еще стою на ногах. Не хочешь рассказать мне, на кого работаешь?

Он обнажил оставшиеся зубы. На этот раз усмешку невозможно было спутать с чем-то другим.

– Я собираюсь убить тебя, Вейл, прямо сейчас.

Я невольно закашлялся от смеха.

– Как скажешь.

– Ты готов умереть, оверрайдер?

– Это религиозный вопрос? Ты что, фанатик Пачамамы, Чанд?

Казалось, он собирался с силами, чтобы противостоять чему-то, мною не видимому. Рывком высвободил челюсть из моей хватки, тяжело вздохнул. Я глядел на него сверху вниз, очарованный такой силой воли.

– «Седж Системс», – выплюнул он. – «Каньон Корриенте Девятнадцать». И иди ты на хер, можешь катиться в каньон, придурок!

Его голова снова поникла, дыхание стало хриплым. Кровь капала ему на колени. Я нахмурился и взглянул на Аллауку.

– Ты хоть что-нибудь из этого поняла?

– Ну, «Седж» – это было очевидно. Но вот все остальное? – Она покачала головой. – Знаешь, я думаю, надо будет все это уточнить у Декейтера.

– Декейтера? – Было что-то странное в ее словах. – Зачем? Думаешь, он разберется?

– Сделай одолжение, Вейл. – Она посмотрела поверх моего плеча. – Густаво, ты не мог бы…

И тут что-то электрическое пронзило меня насквозь, походя разрушив все мои системы. Вырвало конечности, отправило их в спазматическую автономию, свело челюсти на языке, опорожнило мочевой пузырь и кишечник.

В судорогах я рухнул на пол.

* * *

Когда первые несколько раз получаешь заряд из дергача, то сразу отключаешься.

Но мозг – такая же сложная инженерная штука, как и остальная часть организма, он учится. Повторное воздействие вызывает перемены. Если тебя регулярно бьют электрошоком – скажем, в рамках обязательного обучения в детстве, – то учишься оказывать сопротивление.

Я лежал на полу, в голове ревел обрушивающийся на песок ночной прибой. Я слышал гулкий скрежет шагов и, невероятно далеко надо мной, звук сминаемого картона – басовитые голоса переговаривающихся богов.

– Забери его гарнитуру.

– У него нет встроенной?

– Нет, ее вырвали, когда его исключили из программы. – Это была Аллаука – ее фирменное мрачное удовлетворение звучало громко и ясно. – У него сохранились кое-какие датчики, но без путей доступа он слеп, глух и нем.

– Господи, если бы я знал…

Грубая рука провела мне по лицу, снимая гарнитуру. Судорожный блокирующий рефлекс в руке – в мышцах и костях нет даже намека на реакцию. Слишком поздно я попытался связаться с Рис. Нет ответа.

– Похоже, он обосрался.

– Все обсираются. Ты что, думал, у оверрайдера другое строение, что у него нет функциональной задницы или чего-то в этом роде? Ну-ка, подсоби.

Смех, басовитый и теперь уносящийся прочь. Я почувствовал, как меня резко подняло вверх, а затем опрокинуло головой вперед через край колодца.

Я стремительно падал во тьму.

«Она называет его Милтоном, – сообразил я по пути вниз. – Она никогда не называет его Декейтером. Это был заранее условленный сигнал для Густаво, чтобы он меня снял».

– Приведи его в порядок, – последнее, что я услышал от Аллауки. – Я не могу допустить, чтобы он умер в таком состоянии. Все должно выглядеть естественно.

Все еще падаю. А затем…

Черная вода внизу, ледяная и глубокая. Я вошел в воду, словно бомба с закоротившим запалом, упал на дно и больше не поднимался.

Глава тридцать седьмая

Невесомость, леденящий холод, боль… и что-то еще. Я не сразу понимаю, что именно.

Страх.

«Хакан?»

Память возвращается непрошеными кусками. Перестрелка по всему корпусу «Сюрикенового взгляда». Несвоевременный ход. Ошибка.

Снайперский выстрел из ниоткуда бьет точно молот. Теряю соприкосновение с обшивкой.

Все кружится, кувыркается – голова над ботинками над головой над ботинками над головой над ботинками над головой…

Красные огоньки на дисплее. Костюм пронзительно вопит мне в ухо: «Брешь! Брешь! Брешь!» Сильная, режущая ухо боль, когда наступает декомпрессия.

Европа, освещенная призрачным светом, полосатая и кристаллическая, проносится вверх и мимо, вверх и мимо, словно я должен ее схватить.

Кажется, я даже попытался.

Погружаясь во тьму, погружаясь в шок.

«Хакан, ты слышишь меня?»

«Рис? – С полным крови ртом тяжело говорить. Наружу вырывается лишь хрип. – Это ты?»

«Да. – Ее голос звучит странно неуверенно. – Ты… ожидал кого-то другого?»

«Здесь? – Ужас поднимается, крича от воспоминаний, от резкого понимания того, где я оказался. Я бестолково хватаю этого ублюдка за горло удушающей хваткой и заставляю немного успокоиться. – Кто, блядь, еще мог оказаться здесь с нами? Здесь только ты и я, верно?»

«В материальном плане… да».

«В материальном? – Я хихикаю… во всяком случае, пытаюсь. Звук такой, словно стоки засорились. – Ты боевой ИИ, Рис. Возьми себя в руки. Сейчас не время для религии, она не поможет нам выбраться из… о…»

Воцаряется тишина, ее нарушает только слабое шипение звездных помех в коммуникаторе. Затем Рис начинает снова, каждое слово – шаг по минному полю.

«Иногда, согласно исследованиям, предсмертная ситуация может запустить скрытые религиозные импульсы даже у самых закоренелых материалистов».

– Вот, значит, где мы оказались? – это я шепчу вслух. – Все так плохо?

«Утверждают, что подобные импульсы могут обеспечить умирающему последнее утешение, несмотря на любые его предыдущие убеждения. Некоторые утверждают, что видели близких, которые уже умерли, другие разговаривают с божеством или духом-наставником, взятым из знакомого культурного наследия, или…»

«Да? Что ж, мы этого делать не будем…»

«Это была моя рабочая оценка… что ты предпочел бы…»

«Никаких дурацких попыток признать свою вину в последнюю минуту ради освобождения от сброса. Хорошая попытка. – Я возобновляю свою удушающую хватку на жилистой, скользкой, извивающейся шее ужаса. Я ломаю ему крылья. – Что ты там еще припасла для меня?»

«В моих протоколах ПСС прописано эмоционально поддерживающее общение до момента твоей смерти, но в рамках этих параметров у меня есть довольно широкие возможности на мое усмотрение. Я могу подражать близким из воспоминаний или фигурам духовных наставников и божеств из самых разных культурных источников общего потока, но ты явно отверг оба варианта. Я также могу повторно запускать и усиливать любимые детские воспоминания…»

Я морщусь.

«Если сможешь их найти…»

«…или проанализировать знаковые события и достижения, дабы продемонстрировать философскую или метафизическую полифонию твоей жизни. Я могу петь колыбельные или…»

«Как насчет того, чтобы просто озвучить ущерб?»

Короткое, почти человеческое колебание. Затем она мягко говорит:

«Ты истекаешь кровью. Твой костюм самоуплотнился и восстановил давление, и я применила сосудосуживающую нанохимию, где это было возможно, но повреждения, полученные от пули автоснайпера, слишком серьезны и обширны, чтобы их можно было устранить без хирургического вмешательства. Ты уже потерял 44,1 процента крови, и эта цифра, хоть и медленно, продолжает расти. Мы находимся на снижающейся орбитальной траектории, которая приведет к падению на поверхность Европы через 97,8 часа. Но к тому времени ты будешь уже мертв».

«Да ни хера. – Я пытаюсь моргнуть – веки налились свинцом, глаза как будто слиплись. – Почему я ничего не вижу?»

«Я дала тебе успокоительное, чтобы справиться с болью от ран и предотвратить чрезмерный уровень непродуктивной паники. На данный момент ты находишься в функциональном коматозном состоянии».

«Но я разговариваю с тобой».

«Нет, это не так. Мы общаемся через внутреннюю синоптическую связь с ограниченной пропускной способностью, разработанную специально для паллиативной поддержки в случае ПСС. Ты галлюцинируешь физический акт речи из-за высокого уровня неоэндорфина в крови».